Хабаров. Амурский землепроходец

   — Со всякими припасами, кои потребны тебе.

   — Видишь, сколько народа надобно прокормить, да и у меня самого семейка немалая. Стало быть, всё потребно. Старшенького моего снаряжаю на промысел. Сами-то вы не намереваетесь за Каменный пояс податься? В Мангазею хотя б?

   — Поразмыслить надобно.

   — Поразмысли, коли так.

   — С батюшкой посоветоваться бы надо. Он у нас всему голова.

Югов принялся дотошно расспрашивать, с каким товаром братья прибыли в Великий Устюг, и внимательно слушал Ерофея, когда тот перечислял ему содержимое обоза.

   — Так, так... добро, — говорил, кивая головой, Югов, — корабелов кормить надо. Да и в Тобольске мой приказчик сидит, торгует всяким товаром. Опять-таки сынка старшего в Мангазею на промысел собираю. Ему и его людишкам припасы потребны. Всё у тебя забираю. О цене сговоримся, не обижу.

Ерофей договорился с Юговым о продаже ему большей части доставленных продуктов.

   — Привези добро ко мне во двор. Найдёшь дорогу? — спросил промышленник.

   — Найду, конечно. Не впервой, — ответил Ерофей.

Влас Тимофеевич удалился к другому дощанику, а рядом с братьями оказался Игнат Свирин.

   — Интересуетесь трудами рук наших? — спросил он.

   — Интересуемся, — сдержанно ответил Ерофей. — Почему дощаник с такой низкой посадкой?

   — Рассчитан для плавания по мелководью. Коли купеческий караван держит путь в Сибирь, то в самый раз их испробовать в плавании.

Игнат пустился в пространные рассуждения. Небольшие плоскодонные суда подымались вверх по Вычегде до того места, где в неё впадал правый приток Сысола. Затем шли Сысолост до её верховьев, которые близко подходят к верхней Каме. Далее спускались по Каме до впадения в неё реки Чусовой, чьи мелкие притоки, стиснутые кручами Каменного пояса, близко подходят к притокам Туры. А она — приток Тобола. При впадении этой реки в Иртыш стоит город Тобольск — местопребывание сибирского воеводы. Нелёгок путь до Тобольска: преодолеваешь мелководья, пороги и перекаты, волоки. Однако никакие препятствия и перегрузки не останавливают русского человека на пути в Сибирь-матушку. Преодоление нелёгкого, утомительного пути сулит купцу или промышленнику немалые прибыли, а ради этого можно не пожалеть и сил своих.

Вернулся Влас Тимофеевич, сказал Ерофею:

   — Жду вас с вашим добром. Завозите на мой двор. И хочу побалакать с тобой. Дело есть, Ерофеюшка.

   — Какое дело?

   — Узнаешь. Всему своё время.

Сперва братья посетили усадьбу купца Худякова, державшего лавку в гостином дворе. Договорились поставить ему две подводы продуктов. Худякова Ерофей Павлович откровенно не любил. Купец был прижимист, мелочен, норовил обсчитать при расчёте. Можно было бы весь запас продуктов сплавить только Югову, человеку добропорядочному и не столь мелочному, но отец имел какие-то свои виды на Худякова и не хотел прерывать с ним связей, хотя и называл его за глаза канальей и мошенником.

В Тобольске Худяков держал торговую контору со своим приказчиком. С купцом Ерофей не без труда договорился о продаже ему содержимого двух подвод. Худяков долго плакался, говоря о каких-то ценах, и пытался обсчитать Хабарова, но тот уже был тёртым калачом. Когда подводы прибыли к худяковской усадьбе и начались расчёты, Ерофей Павлович несколько раз дотошно пересчитал деньги, переданные купцом, и, обнаружив недочёт, с укоризной сказал ему:

   — Ошибочка у тебя вышла, не хватает двух гривен. О чём мы с тобой договорились?

   — Это по слабости зрения, оно подвело. Вот тебе две гривны.

Четыре гружёных подводы доставил Ерофей на двор Югова. Как наставлял отец, Ерофей протянул Власу подарок — увесистый бочонок с мёдом.

   — Прими, батюшка, медок отменный — гостинец от нашей семьи.

   — Благодарствую, — ответил Югов и охотно принял бочонок.

Подводы быстро разгружали. Туши кабанов и баранов, а также битую птицу снесли в холодный погреб, муку — в амбар. Влас Тимофеевич рассчитался с Ерофеем, не торгуясь. Напомнил предварительный уговор со старым Хабаровым.

   — А теперь прошу к столу, братцы. За столом и потолкуем, — сказал Югов, приглашая Хабаровых в дом. Юговское жилище было просторным, и обогревали его несколько печей. Правда, на их изразцовую облицовку Влас Тимофеевич не расщедрился. Изразцовыми печами могли похвастать только воевода, наиболее богатые и именитые купцы.

   — Не взыщите, — чем богаты... — сказал Югов, приглашая братьев Хабаровых к столу.

Хозяин явно прибеднялся. На большом столе, покрытым пёстрой камчатной скатертью, появились жбан медовухи, блюда с медвежьим окороком, маринованными грибками, разной снедью. Кроме гостей и хозяина за столом сидел старший хозяйский сын Герасим, мужик лет тридцати, уже давно ставший отцом семейства. У стола суетилась, подавая кушанья, одна из дочерей Власа Татьяна, девица на выданье.

   — Позаботься, Татьянка, о человеке Хабаровых, — сказал Югов дочери. — Как его кличут?

   — Донаткой кличут нашего человека, — пояснил Ерофей.

   — Слыхала? Распорядись, чтоб Донатку накормили. Угощайтесь, братцы.

Влас Тимофеевич собственноручно налил каждому по кружке медовухи, положил в тарелки по большому куску окорока. Лишь после обильной трапезы Югов заговорил о деле.

   — Что-нибудь слышали о Мангазее?

   — Малость слышали, — сдержанно ответил Ерофей, — город на берегу Студёного моря за Каменным поясом, куда приплывают на кочах промышленные и торговые люди из Архангельска.

   — Вот и неправильно! Гераська, объясни-ка гостям, где лежит город Мангазея. Ты же плавал туда.

Герасим сдержанно произнёс:

   — Батюшка прав. Довелось плавать до Мангазеи... Сей град стоит вовсе не на Студёном море, а на реке Таз. А сия речка, да будет вам известно, впадает в Тазовскую губу, что есть ответвление губы Обской. А до Студёного моря ещё плыть, да плыть.

   — Слышали, братцы? — перебил сына Югов. — Не ведали об этом?

   — Где нам ведать? — ответил Ерофей. — Нам в эту самую Мангазею не довелось покуда плавать.

   — А хотелось бы?

   — Отчего бы не хотеть. Я ведь уже не юнец желторотый, а зрелый мужик. Хотелось бы на самостоятельную дорогу выйти, из-под родительской опеки высвободиться. Батюшка-то наш, Павел, что греха таить, крутоват.

   — Заметно. Выходи на самостоятельную дорогу, Ерофеюшка. Пора.

Влас Тимофеевич умолк и принялся усердно разгрызать кусочек медвежатины. Покончив с ним, возобновил разговор.

   — А ты, Ерофей, хотел бы отправиться в Мангазею?

   — Отчего бы не хотеть? — ответил, не задумываясь, тот. — Всё же любопытно край неведомый своими очами узреть. И братцу моему было бы также любопытно.

   — Вестимо, — сдержанно отозвался младший Хабаров.

   — Вот, вот... не только любопытно, но и доходно, — весомо изрёк старый Югов. — Поступал бы ты, Ерофей, ко мне на службу.

   — О какой службе говоришь?

   — Снаряжаю команду промысловиков под началом моего Герасима. Отправляю ту команду в Мангазею.

   — По какой нужде?

   — Бить пушного зверя: песца, лисицу черно-бурую, горностая и особливо соболя.

   — Понятно. Дело стоящее.

   — Истинно стоящее. Так согласны поступить ко мне? Был бы у Гераськи правой рукой.

   — Не знаю, что и ответить тебе, Влас Тимофеевич. Надо с батюшкой посоветоваться. Он у нас всему голова, — уклончиво ответил Ерофей.

   — Как батюшка решит, — поддержал брата Никифор.

Потом братья Хабаровы Власа Тимофеевича поблагодарили за хлеб-соль и отправились побродить по лавкам гостиного двора, чтобы купить товары, заказанные отцом. Выбор товаров у устюжских купцов был превеликий, здесь можно было разжиться на все случаи жизни. Покупками братья загрузили целые сани.

На следующий день Ерофей Павлович объявил своим спутникам:

   — Отправляйтесь, други мои, домой со всеми покупками. Поклон родным передайте, а я пока побуду в Устюге, как наказывал батюшка. Оставлю себе одну лошадь.

Ерофей подумал, что Никифор с Донатом без надёжного сопровождения могут подвергнуться в пути нападению со стороны лихих людишек, которые и добро горазды пограбить, и воспользоваться санями с лошадьми, да и запросто пришибить ездоков. Такое в здешних краях случается. Поэтому он постарался разузнать, не отправляется ли в сторону Вологды по ледовой дороге, сковавшей реку Сухону, большой купеческий обоз. Оказалось, что такой обоз в сопровождении десятка вооружённых конных всадников выходил из Великого Устюга в ближайшие дни и вёз в основном сибирскую пушнину, которую купцы-промышленники отправляли в столицу. Дав напутствие брату не отставать от купеческого обоза, Ерофей проследил, как сани тронулись в путь, съехав с пологого берега на лёд реки.

Проводив Никифора с Донатом, он дождался прихода с лодейного двора Игната, с которым завёл разговор. Из него Ерофей Павлович узнал, что воеводская канцелярия, что помещается рядом с хоромами воеводы, постоянно вербует подходящих мужиков для государевой службы за Каменным поясом. Разношёрстный люд клюнул на воеводскую приманку: вас, мол, ждёт край невиданных и неизведанных богатств, возможность стать состоятельными людьми, достичь высоких казачьих чинов. В канцелярии появились усердные служаки, искавшие приключений, всякая неудачливая голытьба и жаждущие быстрого обогащения. Неведомая им сибирская земля, расстилавшаяся за Каменным поясом, манила всех несметными богатствами, бескрайними просторами, загадочностью. Поступавшие на службу верстались ватагами и отправлялись нелёгкой дорогой на восток. Часть служилых оседает в Тобольске, где обитает главный сибирский воевода. Он держит при себе надёжный гарнизон. Остальные расселяются по городам и крепостям края, отправляются на дальние реки, открывают новые, ещё неизведанные земли.

Кроме государевых служилых людей, повёрстанных в казаки, идут за Каменный пояс обозы торговых и промышленных людей, не повязанных государевой службой. Одна из целей — Мангазея. Мангазейских обитателей Герасим снабжал мукой и другими продуктами, промышлял вместе со своими служивыми людьми разного пушного зверя. В первую очередь стремились брать соболя. На мех этого зверька велик спрос в Первопрестольной среди царского окружения, боярства и богатого купечества.

Игнат проговорился, что состоит в родстве с подьячим из воеводской канцелярии Максимкой Крутилиным: сей Максимка, или Максимиан, женат на Игнатовой племяннице Елизавете. Он ведёт предварительные беседы с желающими поверстаться в сибирское казачье войско, старается выявить увечных, физически неполноценных, подозреваемых в причастности к преступлениям, не имеющих грамоты от волостного тиуна. Если человек подходящий и бумаги его в порядке, подьячий направляет просителя к главному дьяку воеводской канцелярии. Тому принадлежит окончательное право принять человека на государеву службу или дать ему от ворот поворот. Выглядит такая чёткая система внушительно, но это только самообман.

Тобольск всегда досаждает устюжскому воеводе бесконечными требованиями — давай людишек. Пополнение требуется на дальние реки, в новые крепости. Это прорва ненасытная. Поэтому не приходится быть особо придирчивым в отборе людей. Если человек говорит, что грамота от волостного тиуна у него была, да он по оплошности выронил её в пути, либо кто-то её выкрал у сонного, дьяк делает вид, что верит таким россказням. Конечно, скорее всего это обман, самое беспардонное враньё, но мужик, видать, здоровый, выносливый, руки у него на месте, такой в Сибири приживётся. Пусть Бог ему будет судья, коли соврал. Среди таких мужиков попадаются и беглые холопы, и ушкуйники с большой дороги. Воевода как-то сказал о таких: «По ним петля плачет или арестантская изба. Так не лучше ли нам избавиться от них, да спровадить в Сибирь? Не беда, если сгинут в просторах сибирских».

Видя, что Ерофей заинтересовался его рассказом, Игнат предложил:

— Не хотел бы сам потолковать с Максимкой? Могу пригласить его как-нибудь вечерком.

   — Сделай одолжение, Игнатушка. Пригласи, — охотно согласился Хабаров.

Подьячий оказался худым и долговязым человеком с сивой бородёнкой клинышком и смахивал на пономаря. Он попытался держаться высокомерно, напыщенно.

   — Максимиан Крутилин, — представился важно.

   — Кто я таков, твой родич Игнатий небось тебе говорил. Не стану повторять, — сказал в ответ Ерофей.

После предложенной кружки медовухи Максим оживился и стал словоохотлив.

   — Приходят к нам всякие. У меня на них глаз намётан, — говорил он. — Вот этот человек вроде бы положительный, на вид здоровяк, мыслит трезво. К тому же грамотей. И бумаги в порядке. С ним и особого разговора нет. Вношу его в реестр и препровождаю к дьяку с моим мнением: «сей вполне годен».

   — Не все же так легко проходят?

   — Вестимо не всё. Вот встанет у моего стола другой. Глазёнки воровато бегают по сторонам. По роже вижу, что человечишка с нечистой совестью. Вглядываюсь в его бумаги. Что-то здесь не то. Явно не по форме составлены. Почерк корявый. В каждом слове ошибка. Хороший волостной писарь так не нацарапает. Расспрашиваю. В ответах слышу несуразицу. Что бы следовало с таким поделать? Посадить бы в арестантскую избу да учинить допрос. А не лучше ли отправить в Сибирь за тридевять земель? Пусть там трудится на благо Русской земли да встанет на путь истинный. Вот и доложу я свои соображения дьяку.

   — И что тебе говорит дьяк?

   — Похвалил. Правильно, говорит, рассуждаешь. Сделал вид, что поверил его бумажке, хотя она, видать, и поддельная. И в Сибирь с первой же партией. Одним мошенником в нашем воеводстве станет меньше. Вот так и живём, Ерофей Павлович. А ты не желал бы поверстаться в сибирские казаки? — спросил неожиданно подьячий. — Мужик ты видный, из хорошей семьи, да и рассудительный. Скоро бы до десятника дослужился. А там, глядишь, и сотник, атаман... Коли проявишь себя, не задержится твоё продвижение в чинах.

   — Благодарствую за лестное предложение. Такие предложения не принимаются поспешно, без обдумывания. Надо присмотреться, с батюшкой посоветоваться.

   — Как тебе угодно, Ерофей. Заходи в приказную избу. Поглядишь, как мы народ для Сибири отбираем.

   — Коли приглашаешь, приду непременно, — пообещал Ерофей Павлович.

Своё обещание Хабаров выполнил, пришёл в приказную избу, где толпился народ, а подьячие за столами усердно скрипели перьями. Однако прежде чем войти туда, Ерофей оглядел центральную площадь города, которую окружали полукольцом внушительные постройки. К воеводской канцелярии примыкали палаты воеводы — двухэтажное здание с башенками, срубленное из толстой сосны. Палаты охраняли стражники с бердышами. К воеводским палатам примыкала гарнизонная изба. Напротив, через площадь возвышался главный городской собор, увенчанный куполами-луковичками. Среди жителей шли разговоры, что вместо бревенчатого будет возводиться каменный собор. Нищие побирушки облепили паперть. Рядом с храмом стоял дом протопопа, соборного настоятеля.

Подьячий Крутилин встретил Хабарова приветственным жестом. Приказал мальчишке-рассыльному принести для гостя табурет.

   — Присаживайтесь, Ерофей Павлович. Посмотрите, как мы трудимся.

Хабаров, усевшись в стороне, стал присматриваться к Крутилину, как видно, старшему среди подьячих, а тот дотошно расспрашивал каждого из вереницы ходоков, просившихся на государеву службу в Сибири, некоторые ответы записывал, тщательно обмакнув перо в медную чернильницу.

   — Значит, прозвание твоё Фрол Пинегин.

   — Истинно, Фрол Пинегин. Родом с Пинеги. Оттого и прозвание такое.

   — А пошто решил податься за Каменный пояс? Разве на Пинеге плохое житьё?

   — Да нет... На житьё грех жаловаться. Хочется дальние края посмотреть, послужить государю нашему.

   — Похвально, коли захотелось послужить государю. А со здоровьем как?

   — Не жалуюсь.

   — Ну и слава богу. Так и запишем. Шагай теперь вон в ту дверь к дьяку, самому главному над воеводской канцелярией. Кто следующий?

К столу подошёл мужичонка не первой молодости, с впалой грудью и редкой бородёнкой. Подьячий критически оглядел его и хмыкнул. Было заметно, что этот посетитель Крутилину явно не понравился.

   — А тебя что привело ко мне, божий угодник? — с ехидцей в голосе спросил подьячий.

   — Так ведь... Коли прямо сказать...

   — Так и говори, не мычи.

   — Известное дело... Житуха наша на Сухоне несладкая. Тиун поборами задавил. Опять же извозная повинность...

   — А ты бы хотел барином жить? Без поборов, без повинностей?

   — Кто бы об этом не мечтал? Может, за Каменным поясом житуха станет слаще?

   — Может, и станет. Посмотри и сравни. Всё от тебя будет зависеть. Как государю нашему станешь служить. Хороший служака сумеет службу с прибыльными промыслами сочетать. Такой не только сытно заживёт, но ещё и деньгу в мошну отложит. Так верстать тебя на государеву службу или нет?

   — А что ещё остаётся?