Заглянувшие в Бездну

Зато я помню, что это он, гнида, сдал меня этим… Которые привезли меня сюда. С намордником на лице. Как будто я пес бешеный… А мама плакала. Отец сказал, что ему за нее стыдно, и запер маму в ванной. Наверное, она не хотела, чтобы меня у нее забирали.

Ну ладно, это все воспоминания.

А реальность такова, что моя униформа точно такая же, как стройотрядовская, только светло-голубого цвета. Не бог весть что, конечно, но все лучше, чем серая, вылинявшая пижама, которую я носил прежде.

Вместо растоптанных, болтающихся на ногах войлочных шлепанцев, в которых можно было только волочить ноги, шаркая задниками, выдали нормальные, по размеру, новенькие тапочки из коричневого дерматина. Больше всего мне понравился исходящий от тапок запах резинового клея. Запах был сильный и… настоящий. Не похожий на все те больничные запахи, которыми я был окутан прежде.

Что еще?

Мне действительно выдали пульт от телевизора. А с телемонитора сняли решетку. Правда, подключены оказались только пять каналов. Да и те, как мне кажется, идут в записи. Потому что даже реклама из них вырезана. По одному круглосуточно крутят мультики. По другому кто-нибудь все время что-то поет надрывным голосом, как будто у него отобрали что-то самое дорогое, да при этом еще и ножиком в живот ткнули. Песни все какие-то странные. Сколько я их ни слушал, не могу понять, о чем они. Слова по отдельности все понятны, а вместе — полная бессмыслица. По третьему показывают передачи о животных. Этот канал мне больше всего нравится. По четвертому — отечественные телесериалы. Какие-то люди не от мира сего обсуждают никому не понятные проблемы. Полный мрак. Еще хуже детективы, в которых тупые опера ловят еще более тупых преступников. По пятому каналу показывают каких-то пожилых мужчин и женщин, которые с натужными лицами, как будто вот-вот и в штаны навалят, пытаются веселить публику в зале. Зал лежит от хохота. Я не могу понять ни одну шутку. Быть может, потому что я пятнадцать лет провел в этой камере, которую доктор Карцев предпочитает называть палатой? А может быть, шутки на самом деле несмешные. Тогда почему смеются люди в зале?

Что еще?

Еще мне разрешили читать.

Честно говоря, взяв в руки первую за пятнадцать лет книгу, я даже испугался. Мне было страшно, что я разучился читать. Но оказалось, что нет.

Первой моей книгой оказался «Робинзон Крузо». В детском пересказе. Я прочитал ее запоем, не отрываясь, за пару часов. Этот чудак Крузо выл от одиночества при том, что в его распоряжении был целый остров! Иди куда захочешь! Делай, что пожелаешь! Что бы он запел, оказавшись на моем месте?

Для того чтобы поменять книгу, достаточно было сказать об этом вслух — за мной, как и прежде, неусыпно следили денно и нощно. Не проходило и четверти часа, как у дверей палаты останавливалась тележка с книгами. Открыв дверное окошко, охранник с вечно унылым лицом — да, они сняли пасамонтаны, но при этом все равно остались все на одно лицо, — скорбным голосом, как поминальный список, начинал зачитывать названия книг. Выбор довольно ограничен. Почти все они входят в школьную программу. Ну или входили, когда я учился в школе. Не думаю, что с тех пор что-то принципиально поменялось. У нас ведь если что-то и меняется, так только к худшему.

Почему так?

Я не знаю.

Доктор Карцев говорит, что ассортимент книг в библиотеке будет постепенно расширяться.

Я ему не верю.

А какие у меня основания ему верить?

Может быть, я неизлечимо болен, но при этом я не идиот. Все мои контакты с внешним миром обрублены, потому что, как говорит доктор, я представляю опасность для мира. Хорошо, пусть так. Но почему мне нельзя знать ничего о том, что происходит за стенами этого заведения, которое доктор Карцев упорно именует пансионатом?

Что там произошло такого, о чем мне нельзя знать?

Ядерная война?

Нашествие зомби?

Мне нельзя смотреть передачи новостей. Нельзя читать прессу.

Почему?

Когда я спросил доктора Карцева, кто у нас сейчас спин-протектор, он только усмехнулся криво и сделал вид, что ему нужно срочно что-то записать в блокнот.

У меня по-прежнему нет календаря. Я не знаю, какой сегодня день. И не спрашиваю об этом доктора Карцева. Потому что он, наверное, не ответит. А если и ответит, как я смогу убедиться в том, что он мне не соврал? Я даже не знаю, лето или зима сейчас за стенами пансионата.

У меня нет часов. А поскольку ни в одном помещении из тех, в которых мне приходится бывать, нет окон, я могу судить о времени суток только по распорядку дня. Но за его соблюдением слежу не я. Что мешает моим тюремщикам сдвинуть обычные процедуры и мероприятия, превратив тем самым день в ночь? А ночь — в день.

Я не могу сказать, что это удивляет меня, пугает или выводит из себя. За годы, что я провел в своей одиночной камере, я, кажется, утратил все эмоции. Не могу сказать, что мне абсолютно все равно, что будет со мной дальше. Но при этом, думая о будущем, я чувствую странное равнодушие. Наверное, то же самое чувствовали отшельники, по собственной воле удалившиеся от мира.

На днях произошло примечательное событие — я впервые увидел одного из своих товарищей по заключению.

Признаюсь, меня это несколько приободрило. А то последнее время меня все чаще посещала мысль, что я вообще единственный пленник в этом странном месте. И все разговоры о других больных — все та же ложь. Ложь, кажущаяся бессмысленной. Но у которой, тем не менее, была какая-то вполне определенная цель.

Когда я вошел в тренажерный зал, по беговой дорожке вяло, с какой-то абсолютно безнадежной обреченностью трусил мужчина. Он был одет в такую же светло-голубую стройотрядовскую куртку, что и у меня. Стоя у двери, я видел только его сгорбленную спину и коротко остриженный седой затылок.

Находившийся тут же в зале доктор Карцев сделал мужчине знак рукой и нажал кнопку на пульте управления тренажером. Дорожка плавно остановилась. Мужчина замер на ней, вцепившись руками в поручни. Спина его согнулась еще больше. Казалось, он из последних сил пытается устоять на подгибающихся ногах.

— Ну давайте, Николай Несторович! Давайте же!

Карцев взял мужчину за руку и помог ему сойти с дорожки. Затем положил ему руки на плечи и почти силой развернул ко мне лицом.

Я никогда еще не видел таких старых людей. Если бы меня спросили, сколько лет человеку, стоящему передо мной рука об руку с доктором Карцевым, я бы ответил, что лет сто, не меньше. Лицо его было сухое и морщинистое, как финик. Глаза такие маленькие и так глубоко запавшие, что их почти не было видно. Нос похож на кусок жвачки, прилепленный к лицу. Морщинистые щеки выглядели так, будто он их сам жевал. Старик был разом отвратителен и страшен. Казалось, достаточно прикоснуться к нему, чтобы подцепить неизлечимую болезнь.

А может то, как он выглядел, как раз и было следствием болезни, из-за которой нас здесь держали?

В этот момент я готов был поверить всем дурацким россказням доктора Карцева. Честное слово.

— Николай Несторович… Алексей Алексеевич, — представил нас друг другу доктор Карцев.

Старик никак на это не отреагировал.

— Ну же, Николай Несторович, — слегка приобнял его за плечи врач. — Я же рассказывал вам об Алексее. Говорил, что скоро вы с ним познакомитесь.

Ноль реакции.

Доктор Карцев бросил взгляд на меня. Он как будто просил меня помочь ему.

Я сделал два шага вперед.

— Здравствуйте, Николай Несторович, — я запнулся, не зная, что еще сказать. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем когда бы то ни было, — едва слышно прошелестели сухие губы.

Старик поднял руку.

Я не сразу понял, что он протягивает мне ее для рукопожатия.

Рука была похожа на торчащий из рукава куртки пучок тонких, сухих веточек.

Осторожно, боясь сломать, я взял его руку в свои ладони.

— Вы тоже пациент? — спросил старик.

— Да, — ответил я.

— Сколько?

— Простите?..

— Как долго вы здесь?

— Пятнадцать лет. А вы?

— Я?.. — на лице старика никаких эмоций. — Я даже и не помню… Но очень давно.

— Николай Несторович является нашим пациентом более тридцати лет, — уточнил доктор Карцев.

— Да, наверное, — подумав, согласился старик. — Я уже ничего не помню, кроме этой больницы… Но это очень хорошая больница, — старик повысил голос. — Меня обещали вылечить!

— Мы непременно вас вылечим, Николай Несторович, — заверил его доктор Карцев.

Старик покивал головой. Казалось, он совершенно выжил из ума и вообще не понимает, что происходит вокруг.

Неожиданно он поднял голову. Взгляд его крошечных, глубоко провалившихся глаз будто иголкой царапнул мне лицо.

— Не верьте ничему, что вам говорят, — отчетливо произнес он.

Глава 9

ЛОВЧИЙ

Черный минивэн почти неслышно подкатил к шестому подъезду обветшалого пятиэтажного жилого дома, из тех, что именуют хрущобами, и замер, будто тень в ночи.

Лампочка над дверью подъезда не горела. Странно было бы, окажись иначе.

Шарков мысленно усмехнулся, вспомнив свой недавний разговор с Джамаловым. Глава управы, разумеется, не должен лично менять перегоревшие лампочки. Но, если на вверенной ему территории фонари не горят, гнать такого главу нужно в три шеи. Потому что, если он даже за такой мелочью уследить не может, то большое дело уж непременно завалит. Вроде бы очевидная вещь. Но вот до мэра почему-то не доходит. Чтобы нерадивый глава управы был снят с должности, непременно должен отдел «О» вмешаться. Хотя вот это уж точно не их дело.

Шарков подозревал, что Джамалов не просто так отправил его на это задание. Шеф хотел посмотреть, как сработает его новая команда. Парень, что увел малолетнего альтера и его сестру, оставался приоритетной задачей группы Шаркова. Но, поскольку движения по этой теме не было никакого, им приходилось выполнять и рутинную работу ловчих.

Задание было до боли похоже на то, что провалил Толстой. Мальчишка-альтер, семи лет. Раннее проявление признаков обращения. Такое случается, хотя и нечасто. Родители обратили внимание на странности, начавшиеся проявляться в поведении сына, — замкнутость, недружелюбность, изменение вкусовых пристрастий, — испугались, что это связано с наркотиками, и потащили мальчишку к врачу. Ну а врач уже заметил изменение формулы крови.

В семье были еще двое детей, дочь десяти лет и пятилетний младший сын. Врач толково и грамотно объяснил родителям, насколько опасно иметь в доме носителя смертельной инфекции. И родственники, без всякого давления с его стороны, приняли непростое, но абсолютно верное решение сдать сына-альтера в пансионат. Где ему будет обеспечен соответствующий уход квалифицированного медицинского персонала. Лучше отказаться от одного ребенка, нежели потерять всех троих.

С многодетными семьями такая процедура всегда проходила проще. Вот ежели в семье был только один ребенок, который неожиданно оказывался альтером, тут уж можно было ожидать самых необдуманных действий со стороны родителей.

Сейчас дома находились только родители и семилетний сын-альтер. Других детей на время отправили к бабушке. За семьей, как и положено, присматривали двое полицейских.

Шарков обернулся назад, положил локоть на спинку сиденья.

— Так, парни, задача простая. Работаем по стандартной схеме с небольшим изменением. Стас с Серегой сразу поднимаются на этаж выше и блокируют лестницу до тех пор, пока мы не выведем альтера. Если вдруг снова объявится этот супергерой, валим его без разговоров.

— За альтера башку снесут, — мрачно буркнул здоровяк Василий.

— Причем всем, — добавил Стас.

— Приказ полковника Джамалова.

Игорь не стал уточнять, что приказ этот негласный. Потому что даже всесильный полковник Джамалов не мог, не имел права приказать убить альтера. Но он мог не придавать это дело огласке. Если об этом парне не было ничего известно, значит, и исчезнуть он мог незаметно.

— Ну, если так, то с превеликим удовольствием, — усмехнулся Василий.

— К тому же, кто сказал, что он альтер? — добавил Серега. — Лично меня об этом не предупреждали.

— Все, — Шарков натянул на руки тонкие кожаные перчатки, шевельнул пальцами, чтобы привыкнуть к ним, и тихо хлопнул в ладоши. — Работаем.

Ловчие вышли из машины — тени неслышно отделились от тени.

Все были в стандартной экипировке спецназа, без каких-либо знаков различия. Оружие на показ не выставлялось, но находилось под рукой.

Нужная им квартира располагалась на третьем этаже.

На втором этаже не горел свет, что сразу насторожило Шаркова. Но тревога оказалась ложной — причиной была не подготовленная засада, а все та же безалаберность коммунальщиков.

Квартира, как и следовало ожидать, оказалась маленькой и тесной. И пахло в ней неприятно — вроде как заношенными донельзя носками. Запах был не резкий, скорее даже смазанный, но какой-то липкий, почти что осязаемый.

Шарков давно уже обращал внимание на то, что любая квартира обладает каким-то своим, строго специфическим запахом. Но такого резко неприятного запаха, как здесь, он еще нигде не встречал. Дурной запах подспудно провоцировал неприязненное отношение к обитателям квартиры. Жить, постоянно вдыхая эту мерзость, казалось противоестественным.

В крошечной прихожей, в которой двоим было не разойтись, стоял полицейский. Лицо у него было такое же серое и унылое, как и форма.

— Все в порядке? — тихо спросил у него Шарков.

Полицейский молча кивнул.

Шарков жестом велел ему выметаться. Мент сделал свое дело — мент может уйти.

В комнате, которую условно можно было назвать «большой», поскольку она была самой большой в квартире, но при этом все равно маленькой, находились четверо.

В дверях стоял второй полицейский с автоматом, которого Шарков тоже жестом выставил из квартиры. За годы службы Шаркова еще ни разу ни один полицейский не поинтересовался, что будет происходить в квартире после его ухода. Неужели их это совершенно не интересовало?

В центре комнаты, прямо под пятирожковой люстрой на стуле сидел маленький мальчик. Даже для семи лет он был мелковат. На вид Шарков дал бы ему не больше пяти. Мальчик обеими руками держался за сиденье и размахивал ногами, не достающими до пола. Наклонив голову вниз, он завороженно наблюдал за тем, как стопы, обутые в красные потертые сандалии, то исчезают под стулом, то снова появляются. Казалось, ему нет никакого дела до того, что происходит вокруг. Это было странно. Как правило, альтеры отличаются от своих сверстников более высоким уровнем умственного развития. В детстве и юности это особенно заметно. С возрастом альтер, как и всякий нормальный человек, запросто может закопать все свои таланты в землю. Говорят, уровень алкоголизма среди скрывающихся от властей альтеров-нелегалов очень высок. Хотя, конечно, говорить могут все, что угодно.

Родители мальчика сидели в разных концах комнаты. Мать — на низкой тахте, сведя ноги вместе и упершись локтями в колени. Отец — в глубоком старом кресле с затертой обивкой и сломанным левым подлокотником. У обоих усталые, напряженные лица. Ясное дело, им хочется поскорее со всем этим покончить. И вернуться к двум другим, нормальным детям.

Увидев ловчих, отец встрепенулся.

— Кто вы такие?

— Мы за мальчиком, — спокойно ответил Шарков.

— Я думал, придут врачи… Ну или санитары…

— Врачи ему сейчас ни к чему. Мы доставим мальчика в пансионат, там он пройдет полное медицинское обследование, и тогда уж им займутся врачи, — Шарков говорил стандартные, заученные слова.

— Но почему у вас оружие? — недовольно взмахнул рукой отец.

— В целях безопасности, — ответил Шарков. — Как зовут мальчика?

Разумеется, он знал, как зовут альтера. Но, задав вопрос, он перехватил инициативу в разговоре, чем положил конец бессмысленным словоизлияниям отца.