Преодоление

— Что значит, береги? Прятаться за спины других? Я так не умею.

— Да, хотя бы на рожон не лезь. Он пожимает плечами:

— Ты знаешь, я разучился бояться. Раньше перед боем хоть какой-то мандраж испытывал, а сейчас ничего, душа словно камень, даже не по себе как-то.

— Ты с психологом по этому поводу не советовался?

— А что психолог, ему главное, чтобы у тебя «крышу не снесло» и чтобы ты по своим не начал стрелять.

— Неужто такое бывает?

— Война штука непредсказуемая. Да и деньги нам с той стороны предлагают такие, что с нашим довольствием не сравнить. Поймав на себе мой тревожный взгляд, Володя улыбается:

— Бать, за меня не беспокойся, у меня есть вы с отцом Виктором, наши бабушки. Мне есть куда возвращаться.

Проводив Володю до калитки, благословил его и долго смотрел ему вслед. И представил, не дай Бог, начнись сейчас большая война, кто пойдёт воевать за отечество? Рабы или господа? И вообще, пойдёт ли кто-нибудь? Что защищать мальчику, которому нечего огораживать?

На днях перечитал послание апостола Павла Филимону, и меня осенило, да ведь это же к нам послание, к нам сегодняшним!

Апостол отправляет к своему духовному сыну Филимону другого своего сына, Онисима. Когда-то раб Онисим бежал от своего господина Филимона, но встретился с Павлом и стал христианином. Апостол Павел вновь отсылает Онисима к бывшему господину, но уже не как раба, а как «брата возлюбленного». Равного к равному: «Ты же прими его, как моё сердце».

Мусульмане называют нас «людьми Книги», а я бы нас, русских, назвал «народом Чаши». Помню как было в армии, попробуй, задень какого-нибудь горца. Тут же за него земляки заступятся, а у нас такого нет. И понятно, что нет, кто мы друг другу? Земляки? — Ну и что? Учились в одной школе, ездили одним троллейбусом? — Ну и что? Спим в одной казарме? — И дальше? Чтобы встать на защиту другого, нужно этого другого любить, словно самого дорого тебе брата или сестру. Братьями и сёстрами мы стали когда-то через Чашу, а когда забыли о ней, то и превратились в народонаселение. Потому и не перестаёт звучать призыв: — Пора вновь возвращаться к Чаше и становится братьями. Другого пути у нас нет, и времени на раскачку уже нет. Пока ещё звучит…

Моя хорошая знакомая рассказывала, как пару лет назад (в год Китая в России), возила очередную китайскую делегацию — по историческим местам. В тот раз они ездили автобусом в Оптину пустынь. А до неё от Москвы несколько часов ходу. Китайцы смотрят и смотрят в окно, и вдруг она замечает, как у некоторых на глазах выступают слёзы.

— Что-то случилось? — беспокоится моя знакомая.

— Нет, отвечает один из китайцев, просто мы едем уже столько времени, а нам почти не попадаются обработанные поля. Столько пустующей земли, — видеть это невыносимо больно.

— Ой, — вздыхает с облегчением русский гид, — не расстраивайтесь, видимо эта земля неплодородная, так что нет смысла на ней что-то и сажать.

— Девушка, — отвечает ей всё тот же китаец, — вы отдайте эту неплодородную землю нам и мы превратим её в цветущий сад.

Слушаю её рассказ и думаю: всю жизнь на нашу землю кто-нибудь да засматривается. Так было, и так будет всегда. Чтобы иметь Отечество, нужно ещё иметь и право его иметь.

Предложение

Мы с матушкой частенько бываем в Троице-Сергиевой лавре, для нас это уже не паломничество, а считай домашнее дело. Особенно любит эти поездки моя дражайшая половина, порой мне кажется, она живёт ими. Поначалу я этого не замечал, а она обижалась: — Чтобы ты не говорил, но на самом деле ты меня не любишь. Только со временем мне удалось понять, что почему-то именно в такую ультимативную форму облекается ею требование ехать к преподобному. Конечно же, я уступаю, на ближайшее же свободное утро назначается поездка, и, вот, мы уже в пути.

После того, как приложишься к мощам преподобного, уходить не хочется, так и стоишь рядышком, затаившись в уголочке. Обращал внимание, что с правой стороны от раки с мощами находится металлическая дверь, одна створка которой пробита ядром, выпущенным из польской пушки во время осады в далёкие смутные времена. Видеть я её, естественно, видел, но никогда не интересовался, а куда она собственно ведёт. Замечал, что время от времени одна из створок открывается, и в неё изредка проходят редкие монахи, или служки в чёрных рабочих халатах.

Однажды стоим мы с матушкой возле этой самой двери. Вдруг она приоткрылась, из неё выглядывает молодой человек, и жестом приглашает нас пройти внутрь. Мы прошли, спустились по ступенькам вниз и остановились в изумлении. Оказывается, как спускаешься по лестнице, то по левой стороне в крошечном храмике находятся мощи преподобного Никона Радонежского, Сергиева ученика и строителя Троицкого храма. А в палатке напротив, несколько целых мощей троицких подвижников и множество частиц останков святителей, преподобных и мучеников.

Вот в который раз уже замечаю, как начинаешь прикладываться к святыням и молишься возле них, утрачивается ход времени, словно его там вовсе и нет. Людей впускают понемногу, видимо, чтобы мы не мешали друг другу и имели возможность подольше побыть в этом воздухе, пропитаться им, что ли. Уже несколько раз побывал я в этом месте, и всякий раз замечаю, что после того, как выходишь потом на улицу, кружится голова и поначалу даже трудно идти. Наше человеческое греховное начало не позволяет надолго задерживаться в этом месте и должно своевременно его покинуть. Уходишь, и понимаешь, что уходишь-то из рая, с чувством подобно тому, как наши прародители, однажды покинув подлинный Рай, не могли его позабыть и всякий раз плакали горько, вспоминая о содеянном грехе.

И вот, в первый же раз во время посещения Серапионовой палатки, я подошёл к иконе первомученика архидиакона Стефана. В икону вмонтирована часть его руки, кости лучевая и локтевая. От благоговения при встрече с такой святыней, я встал на колени и приложился к этим косточкам, чудом сохранившимся до наших дней. Приложился и реально, где-то в самых глубинах сознания, внезапно услышал вопрос: — А ты согласен стать мучеником?

Вопрос прозвучал так чётко, и неожиданно, что я растерялся… и ничего не ответил. Мучеником!? Как стать мучеником? Когда, завтра? Нет, завтра я никак не могу, мы завтра ждём своих детей из Москвы, уже и шашлык замариновали. Тьфу ты, — начинаю злиться на себя, — о чём это я, ну, причём здесь шашлык?

Мы ещё некоторое время оставались в палатке в окружении святых, читали под мощевиками известнейшие имена и прикладывались к частичкам. Но мыслями я постоянно возвращался к Стефану, а, уже уходя, снова подошёл к его образу и сказал: — Прости, я не могу так сразу. Мне нужно время подумать.

Возвращался домой в расстроенных чувствах: — Ну, вот, так всё испортить. Может тебя испытвали, а ты спасовал и струсил. Хотя, может ещё и не всё потеряно, и я таки, сумею реабилитироваться, ведь оговорил же я право на тайм аут.

Несколько дней после поездки чувствовалось, что в левой стороне груди у меня находится сердце, раньше я на него внимания не обращал, а сейчас ощутил. Но время шло, и сердце перестало болеть, а потом и само предложение стало забываться. Да и было ли оно на самом деле, скорее всего, так, почудилось. И я даже стал подсмеиваться над собой и своими мыслями. Правда, потом, когда мы ездили в лавру, я уже старался в Серапионову палатку не заходить.

Недалеко от нашего храма когда-то находилось имение одного известного купца мецената, а сейчас в этом месте построен дом отдыха. И по уже сложившейся традиции я в течение нескольких лет провожу встречи с отдыхающими. Сперва рассказываю им о храме, мы говорим о вере, о Боге, а потом уже и они приходят в церковь, продолжить общение и помолиться. Люди собираются со всей страны, хороший, думающий народ. Такая дружба порой завязываются, некоторые потом каждый год приезжают. — Не знаем уж куда и собираемся, в дом отдыха отдохнуть, или в вашем храме на службах постоять.

Вот, после одной из таких встреч, смотрю, на выходе из зала поджидает меня человек с газетой в руках: — Батюшка, — обращается он ко мне, — я много читаю, телевизор смотрю, в том числе и православный канал. Так что мыслю в курсе того, о чём говорит патриарх. Он прав, приходишь в церковь, а на службе всё больше народ или пожилой, или средних лет. Молодёжи мало, батюшка. Предлагают разные способы как эту самую молодёжь в церковь привлечь, а толку от всех этих предложений мало. Я человек неработающий, время у меня есть, подумал, проанализировал и понял, как нам привлекать молодых. — И как же, — интересуюсь?

— Да очень просто, всего-то на всего, нужно перестать говорить им о мучениках. Ну, ты сам подумай, разве молодой человек ищет в жизни мучений? Ему в его возрасте мучения нужны? Ему радоваться хочется, любить, а мы им — мученик такой-то, да мученик такой-то, подражайте, мол, ребята. Вот и бегут они от нас. А их нужно заманивать именно тем, чего им хочется. Я здесь тебе одну газету принёс, интересная газетка. На вот, на досуге почитай. Может чего и пригодится.

Вечером дома открываю газету. На страницах многочисленные фотографии, и множество свидетельств улыбающихся людей, молодых и не очень. «Меня зовут Марианна, я была в полном поражении, а теперь, после прихода в церковь, я вышла замуж, Бог исцелил меня от многих болезней, я учусь в одном из самых престижных вузов». Или, «меня зовут Николай, в церкви я около года, мы были бедны, а теперь Бог дал нам квартиру в приличном доме и приличную зарплату». «Бог благословил моего зятя машиной «Газель», сестра купила иномарку, а у меня полная победа во всех сферах». Люди фотографируются на фоне машин, и частных домов, женщины хорошо одеты, на одной дорогая шуба. Но больше всего мне понравились вот эти два свидетельства — «Господь исцелил меня от слепоты, туберкулёза, язвы желудка, болезни по-женски, исцелил мочевой пузырь. У меня перестали болеть ноги, и ещё, я молилась, чтобы Бог увеличил мою жилплощадь, и Он чудесным образом дал мне квартиру в Москве», и ещё одно, самое, как мне показалось, умилительное: «я молилась и Бог благословил меня трёхкамерным холодильником и стиральной машиной». И везде призывы, не ходите в традиционную церковь, вы там ничего не получите, идите к нам и Бог вас осыплет своими милостями. И растут числом у нас такие общины, да и как же им не расти, когда у них там холодильники и стиральные машины раздают, а всё мучение — так этот же холодильник на пятый этаж без лифта затащить.

На следующий день в храме подхожу к иконе мученика Вонифатия и спрашиваю: — Скажи, святой человек, вот чего тебе в жизни не хватало? Ты жил с хозяйкой своей Аглаей в роскоши и изобилии. Тебя послали за мощами мучеников, модно было их у себя иметь. Ну, взял и иди домой, так нет же, сам на плаху лёг. Зачем тебе это понадобилось? Уверовал, так и просил бы чего дельного: жилплощадь расширить, сестерций подкинуть, или, на худой конец, всё тот же трёхкамерный холодильник. Святой смотрел на меня, держа в одной руке крест, а второю выставленной ладонью вперёд, словно, пытался закрыть мне рот. Непонятно. Может, это дух времени так смещает ценностные приоритеты?

Вот, сосед мой и директор того же дома отдыха, Николай Петрович, золотой человек. Мы с ним как познакомились, он сразу же обрадовал меня своей православностью. — Батюшка, я из казаков, а казаки народ верующий, это вы сами знаете. За стол никогда без молитвы не садимся, и чтобы у себя на сходе общую чарку без батюшкиного благословения, да ни боже мой! Что бы без батюшки пить, да никогда. Смотришь на это открытое волевое лицо православного человека и действительно веришь, что без батюшки — никогда.

И потому не было предела моему изумлению, когда узнал, что в одном из корпусов дома отдыха с благословения нового директора открылся сексшоп.

Городочек у нас небольшой, шила в мешке не утаишь. И как я понимал Марь Иванну, бывшего бухгалтера, теперь на пенсии подрабатывающей сестрой хозяйкой, когда ей матери и уже бабушке во всех отношениях достойного семейства, пришлось набирать в столице ассортимент для нового магазина. Как, чуть ли не отворачиваясь, двумя пальчиками пересчитывала срамные игрушки для великовозрастных шалунов. — Мать, ты будь повнимательнее, не ошибайся, — говорил ей тамошний реализатор, вещицы денег стоят. Товар — то в накладной как именовать будем, как есть, или по ГОСТу? Бедная женщина, поначалу она всё боялась, как бы её не стошнило, но потом ничего, втянулась, перспектива остаться без работы показалось ещё страшнее.

Недоумеваю: — Николай Петрович, зачем тебе такой магазин? Ты же православный человек. — Батюшка, ты несколько не понимаешь особенности текущего момента. Да, мы все по большей части православные, кресты носим, но не молитвой единой жив человек. К вам в церковь люди ходят молиться, а к нам народ едет отдыхать. И мы обязаны идти навстречу пожеланиям клиентов. Страна в кризисе, батюшка, и чтобы выжить, нужно искать, как заработать. Что мы можем предложить народу? А народу после напряжённой работы нужно расслабиться. И как его расслабить без стриптиза? Тут мне на новый год культмассовый затейник подготовила программу. Пригласила каких-то чудаков с гармошками и балалайками, да ещё и ряженых, ну кому это сейчас интересно? Хорошо, что я решил всё заранее проверить. — Да ты что, — возмущаюсь, — с ума сошла? Люди за три дня такие деньги выкладывают, хотят полноценного отдыха, а ты им художественную самодеятельность подсовываешь?! Думать надо перспективно: сегодня клиентуру потеряем, завтра зубы на полку положим.

Короче, пока ещё не поздно езжай в Москву и заказывай стриптиз. Да проверь, чтобы всё было по-настоящему. Так она дверью хлопнула и ушла, мол, ей чувства её религиозные не позволяют. Все хотят быть чистенькими, и зарплату получать, а зарабатывать не хотят.

Ушла за две недели до нового года, наверно думала, что нам без неё не обойтись, а меня друзья выручили, и в последний момент таких замечательных ребят прислали. Молодцы, они нам двое суток народ зажигали. Ну, а раз оно так востребовано, мы и сексшоп у себя открыли. Но всё это временно, батюшка, как кризис закончится, так и каяться к тебе придём.

Разные люди, разные обстоятельства, кто-то соглашается на хлеб, кто-то идёт на крест.

Осенью прошлого года мы с матушкой гостили у друзей в Черногории. Не знаю, может и есть на земле места красивее, но я не видел, хотя я, правда, кроме своей деревни, мало что и видел. Чарующее красотой море с водой прозрачной и совершенно необычной цветом. Побережье, пляжи, Которский фиорд. О горах можно наверно говорить часами, какие они там бывают, просто здесь скорее нужен поэт, а не сельский батюшка.

Море, обычно тихое и мирное, может и волноваться. Меняясь цветом, теряя прозрачность, и становясь шумным, оно ещё больше завораживает своим совершенством. И по всему побережью многочисленные скалистые острова, на которых кое — где приютились одинокие храмы. Мороженую треску я и раньше ел, но никогда не пробовал морскую рыбу, ещё два часа назад плававшую в воде. А южные овощи, жареные на огне, и козий сыр с местным оливковым маслом. Непередаваемо вкусно, красиво, и во всём этом ощущается праздник.

Ласковое тёплое море, горячая от солнца галька. Я вышел из воды и прижимаюсь спиной к тёплой скале. Смотрю на остров Святого Стефана и тоже не перестаю им любоваться. А потом делаю для себя неожиданное открытие: — Послушай ка, — обращаюсь к матушке, — а ведь этот остров и городок, в котором мы сейчас живём, ведь всё это названо в честь первомученика Стефана. Когда мы собирались сюда, то думали, что летим в Будву, а оказались именно здесь.

Перед моими глазами всплыл образ святого из Серапионовой палатки, и вместе с ним всё тот же вопрос, заданный несколько лет назад: — А ты согласен стать мучеником?

Господи, помилуй, ну почему среди этого неземного блаженства, где радуется жизни, кажется каждая клеточка твоего тела, вновь напоминать о мученичестве, неужели со Христом нельзя как-то по-другому? Ведь человеческая жизнь бесценна уже сама по себе, по своему факту существования. Зачем же мы должны умирать, да ещё и по собственному согласию? Хорошо, допускаю, можно добровольно согласиться на мученичество где-нибудь после семидесяти, там уже так и так от болезней не жизнь, а мучения. Но сейчас, пока ещё тело способно творить и наслаждаться, кому всё это нужно? Тем более, в наше время, когда церковь перестала быть гонимой и живёт в покое, к чему эти крайности.

Уже, возвращаясь, домой по дороге в аэропорт Тиват я прощался со всей окружающей меня красотой, и поймал себя на том, что думаю: — А почему отец Сергий, мой предшественник и последний настоятель нашего храма выбрал страдания? Он что, надеялся до последнего, что его минует чаша сия? Вряд ли. В те дни, он оставался уже последним из четырёх братьев священников, кто ещё был на свободе. Он знал, что двое его братьев замучены в лагерях, знал, что в Череповце арестовали, и скорее всего, расстреляли самого старшего из них. Знал, потому, что увозили и уже не выпускали многих из тех, кто служил в соседних с нами приходах.

Ему было проще, чем остальным, вдовец, дети выросли и разъехались. Вещички собрал, и поминай как звали, а он, нет, всё продолжал служить. Незадолго до ареста его помощник и диакон отец Николай прилюдно объявил об отречении от Христа, и тем спас свою жизнь. — Люди,— кричал со сцены отец Николай, — простите, что морочил вам головы столько лет, простите. Потом кто-то из ячейки большими ножницами обрезал ему бороду и, словно палач на плахе, поднял её вверх, предъявляя всему честному собранию. А отец Сергий не стал.

Говорят, что после войны наши деревенские видели отца Николая в Шуе, он уже был священником и носил крест. Бог милостив и прощает. Может наш настоятель был таким отчаянным человеком и ничего не боялся? Так ведь, нет, боялся, и очень боялся. Мне одна из наших прихожанок, в те годы ещё совсем молоденькая девушка, рассказывала, что всё никак понять не могла, от чего в окнах у батюшки часто на всю ночь остаётся гореть свет? Потом тихонько подкралась и заглянула, а он всё ходил и ходил по избе из угла в угол, одетый и готовый к приезду воронка.

А через два месяца после нашего возвращения из Черногории прозвучали выстрелы в отца Даниила. И его смерть всё расставила по своим местам.

Он бесконечно прав. Ведь тогда только оправдано существование множества наших храмов и воскресных школ, журналов, газет, издательств, иконописных мастерских, семинарий, академий и прочего огромного хозяйства, именуемого церковью, и только тогда она реально ею становится, когда среди множества нас найдётся хотя бы один, кто был бы способен пожертвовать всем самым для него дорогим, включая и собственную жизнь, и добровольно выйти на пистолет. Выбрать мученичество только по причине того, что главным в его жизни, и даже самой жизнью, стал для него Христос. Ни деньги, ни власть от имени Христа, ни уж тем более холодильник со стиральной машиной, а Сам Христос, страдающий от неразделённой любви к человеку. А любовь, как известно, жертвенна.

Я спешил в лавру, мне не терпелось закончить разговор, начатый несколько лет назад в Серапионовой палатке возле иконы первомученика. — Отче, Стефане, я согласен, если у Него больше нет, тех, кто готов до конца, то я согласен.

Потом долго стоял возле образа и ждал, только ответа так и не дождался. Видимо дважды такие предложения не повторяются.

Маленький человек

Весть о том, что отца Фёдора посылают в Москву на миссионерскую конференцию, мгновенно облетела всех его многочисленных духовных чад, родственников, знакомых и друзей, и наделала в их среде немалый переполох.

Москва хоть и столица России, да только Россия уже другое государство, а Казахстан давно живёт по своим законам и обычаям. В самой России, родине его предков, батюшка никогда ещё не был, потому и замирало его сердце от скорого свидания с городом, само название которого, так дорого каждому русскому человеку. Ему ехать, а близким волнение, как он там, неопытный и неискушённый жизнью в большом городе, сможет провести эти несколько дней…

— Батюшка, ты уж только смотри там, будь осторожен. В Москву собирается множество всяких аферистов и обманщиков. Никому не доверяйся и не верь ни единому ихнему слову: облапошат моментально. Денег с собой особо не бери, всё равно их там у тебя украдут. Возьми только на дорогу, чтобы было на что до метро добраться и по дороге перекусить. В общепите не ешь, отравишься обязательно, купи по дороге пирожок и хватит, приедешь на конференцию там спокойно и поешь.

Отец Фёдор поменял на русские деньги свою месячную зарплату в 12 тысяч тенге, с таким расчётом, чтобы кроме пирожка по дороге ему ещё бы и на книжки хватило, а самое главное, исполнить свою заветную мечту и съездить в Лавру к преподобному Сергию Радонежскому. С этой целью он и заказал себе обратный билет специально на день попозже.

Когда самолёт из Алма-Аты приземлился в Домодедово и отец Фёдор шёл по аэропорту в поисках железнодорожной платформы, чтобы сесть на экспресс, к нему подошёл человек и предложил воспользоваться услугами пассажирского такси.

— Нет, нет, спасибо большое, но у меня совсем мало денег и я собираюсь ехать на электричке.

— Ну, что вы, какие деньги, — с видом оскорблённого достоинства, переспросил таксист, — всёго-то 165 рублей!

Батюшка переспросил: — Что, за всю поездку вы просите с меня 165 рублей и всё?

— И всё, — расцветая искренней улыбкой, подтвердил человек.

«Да, напрасно у нас там про Москву всякие слухи распускают, видать и здесь порядок существует», — подумал отец Фёдор, — у нас в Алма-Аты запросили бы столько же.

Экспресс — тот почти в два раза дороже. Вот повезло, обрадовался батюшка, и согласился.

Сговорившись о поездке, добрый человек буквально выхватил сумку из рук священника и стремительно поспешил с ней на выход. Да так, что тот едва поспевал за таксистом. Выйдя из здания аэропорта, москвич достал рацию и с деловым видом вызвал машину к подъезду.

Машина подъехала через несколько секунд. Отец Фёдор снова уточнил стоимость поездки и те уже оба в один голос заверили, что с ветерком домчат его до ближайшей станции метро всё за те же 165 рублей.

Всю дорогу водитель такси развлекал пассажира смешными историями, а подъезжая к Москве, рассказал, как недавно подвозил двух белорусов.

— Те запёрлись в машину с пивом и рыбой, представляешь, какой они мне здесь гадюшник устроили, да ещё и платить отказались. Так что пришлось вызывать ребят, нас солнцевские крышуют. Пацаны тут же подскочили, так что пришлось им, как миленьким раскошелится и на оплату поездки, и на мойку машины, и даже на моральный ущерб, — смеётся водитель. Обхохочешься на этих пассажиров.

— А потом подвозил ещё одного, типа тебя, такого же солидного спокойного дядечку, а тот, представляешь, расплачиваться не захотел. Снова пришлось ребят тревожить. Те его обыскали, прикинь, в трусах нашли зашитыми три тысячи баксов. Так он им сам и деньги отдал, и баксы подарил.

— Странно, — размышляет вслух, — отец Фёдор, но 165 рублей это же не так дорого, почему же люди отказываются платить?

— Так это же по нашему тарифу за один километр, — уже заходится от смеха таксист.

— Достал я калькулятор, — рассказывал потом мой сосед, — перемножил тариф на километраж и у меня волосы встали дыбом:

— Стой, — кричу, — у меня таких денег нет!

— Ничего, — веселится шофёр, — отдашь что есть.

Подвёз меня к ближайшей станции метро, а там нас уже ждут, молодые крепкие парни и тоже улыбаются. Вывернул он у меня карманы и забрал деньги.

— Ладно, — говорит, — иди с Богом, остальные в следующий раз довезёшь, — и снова расхохотался.

Я уже было пошёл, а он вдруг догоняет и протягивает немного мелочи: — На, возьми, вот, это тебе на метро и пирожок.

Видать, ещё не совсем пропащий человек этот таксист, другой бы и на булочку не дал, а этот пожалел. А вообще, я так понял, в Москве живут весёлые люди!

Нас с отцом Фёдором поселили в одном номере, а потом определили на постой ещё и отца Антония:

Уже поздно вечером мы услышали осторожный стук в дверь, и тихое:

— Молитвами святых отец наших…

— Аминь, — это мы с отцом Фёдором отвечаем в унисон.

И на пороге появляется сперва огромного размера рюкзак, а за ним, словно в бесплатное приложение, монашек маленького росточка со светлыми редкими волосами, собранными сзади в хвостик. Сильно окая, он нам поклонился и произнёс:

— Отцы честные благословите, меня зовут монах Антоний.

Вот, приехал к вам на конференцию по благословению отца наместника из Н-ского монастыря. Вообще-то, это наш отец наместник должен был ехать, он у нас человек зело учёный, но не выбрался и благословил меня:

— Поезжай, говорит, отец Антоний, посиди там среди умных людей, послушай. Ты в Москве-то чай ещё и не был? — спрашивает.

— Ну и ладно, вот и столицу как раз посмотришь, в метро на лестнице покатаешься. И самое главное — в монастырь к преподобному Сергию Радонежскому съездишь, помолишься у мощей за братию. Я и поехал. Вот, везу лаврским монахам целый рюкзак гостинчиков из наших краёв.

Как забавно было слушать человека, всю жизнь лет до тридцати пяти, прожившего у себя в монастыре одной из наших северных епархий, а потом волей отца игумена, оказавшегося в огромном городе.

— В метро вышел из вагона и пошёл на выход. Смотрю, а перед лестницей толкучка. Мешает кто-то людям проходить. Подхожу, а это бабушка узбечка, боится сердешная на эскалатор ступить, вот и создаёт пробку. Люди спешат, толкают бабушку, ругаются, а помочь старому человеку никто не поможет. Жалко мне её стало, взял старушку под руку:

— Пойдём, мать, я тебе пособлю, и совсем перегородил дорогу. Народу деваться было некуда, поднатужилися и закинули нас с бабушкой узбечкой и моим рюкзаком на лестницу. Так и доехали, слава Богу…

В течение нескольких дней мы участвовали в пленарных заседаниях, работали на секциях, а по вечерам собирались у себя в номере. И начинались разговоры, продолжающиеся далеко за полночь. По вечерам, чтобы делегаты не скучали, привозили артистов, а однажды к нам приехали мастера русских боевых искусств.

Всего их было трое, мастер, создавший свою оригинальную систему, и двое его учеников. Когда смотришь на сильных здоровых мужиков, радуешься, что не перевелись ещё в нашем народе богатыри. Сам мастер небольшого роста, можно сказать для спортсмена даже излишне полный, но весь словно одна сжатая пружина, способная мгновенно раскрыться и сразить противника наповал. Среди делегатов конференции были и те, кто в своё время занимался боксом или восточными боевыми искусствами. Кто-то из них, продолжая спортивные традиции, до сих пор тренирует у себя на приходе мальчишек. Имя мастера, создавшего собственную систему рукопашного боя, и до этого дня было у многих на слуху, потому посмотреть на него пошёл даже я с моими новыми друзьями.