Преодоление

Вот, помню, давно уже как-то, смотрели мы чеченскую хронику. Идёт отряд моджахедов, большой, человек в пятьсот. И вдруг, откуда-то с боку начинает строчить по ним одинокий пулемёт, кого-то посекло пулями, другие стали отстреливаться и довольно быстро подавили ответным огнём одинокую точку сопротивления. Пулемёт замолчал, а навстречу бандитам приближается фигурка нашего солдата с высоко поднятыми руками. В руках автомат. — Не стреляйте,— кричит солдат. Походит ближе. — Вот смотрите, я не сделал в вашу сторону ни одного выстрела, я не стрелял, это они стреляли, показывает он в сторону погибшего пулемёта, а я нет. К несчастному солдатику подошёл бородатый чечен, и резко развернув его на себя, перерезал под общий смех парню горло. Трусов не уважают нигде. Хотя, по свидетельству знакомых спецназовцев, и среди горцев, храбрецов, на самом деле, ничуть не больше чем среди наших ребят.

Мы разговаривали с отцом Виктором и пытались понять, когда мальчик становится воином? И пришли к выводу, тогда, когда в его жизни появляется то, ради чего он способен пожертвовать собственной жизнью. Мы ведь как говорим? Что самое дорогое у человека — это его собственная жизнь. Вот такой человек, что ценит свою жизнь больше всего остального, на самом деле очень опасный человек. Именно среди таких людей будет самый высокий процент предателей и подлецов. Так вот, для настоящего воина высшее состояние — это готовность положить душу свою за други своя, а иначе он не воин. Самое большее — наёмник, а наёмник, в конце концов, обречён на поражение, даже если остаётся жить.

Я рассказал отцу Виктору ту историю из моего прошлого, ставшую для меня своеобразной чертой, под которой закончилось детство, и начался процесс становления мужчины. А батюшка продолжил: — Мне твой рассказ напомнил случай, из моей собственной юности. В своё время я был призван в армию и служил в одной из десантно-штурмовых бригад. Когда начались события в Карабахе, нас в срочном порядке перебросили в те места. И мы вступили в боестолкновения с противником. Причём, воевали там не столько армяне с азербайджанцами, сколько мы с турками.

Как только Союз стал давать трещину, так наши соседи сразу же стали пробовать нас на прочность. Сейчас нередко можно услышать, ну зачем мы воюем на Кавказе, отдайте Кавказ кавказцам, пускай они сами между собою, и разбираются, или зачем мы втянулись в войну за Цхинвал, зачем там своих людей кладём? Бать, ты этих людей не слушай. Если мы хотим выжить, нам придётся воевать. Если не будем воевать в Южной Осетии, значит, будем воевать на всём Кавказе, не станем воевать на Кавказе, война придёт в Москву. И это всё уже было на нашей с тобой памяти.

Так вот, отче, моя группа совершала рейды по тылам противника. Мы устраивали диверсии, взрывали склады с боеприпасами, мосты, базы с горючкой. Однажды, уже выполнив задание, возвращались домой. Не стану посвящать тебя в подробности, но насолили мы противнику крепко, поэтому и бросились они за нами в погоню, отомстить решили.

Мы спешно отходили, стараясь не вступать ни в какие стычки. И вот во время отхода один из моих бойцов, а я в то время был сержантом — срочником, мне тогда ещё и двадцати не было, подрывается на мине. Взрывом ему оторвало пятку. Что было делать? Сам понимаешь, в нашей ситуации, или погибать всем, или ему одному. Мы перевязали Диму, так звали раненого, и оставили ему, в дополнение к его боезапасу пистолет, на случай «если». И отряд пошёл дальше, погоня уже дышала нам в спину.

И в этот момент, когда мы тронулись в путь, а он остался, я понял, что не могу его бросить. Вот не могу, и всё. Не смогу я тогда жить дальше, есть, пить, не смогу, если брошу. И я остался. У нас уже тогда было с собой специальное средство, введя которое, человек переставал чувствовать боль и усталость, и даже при ранении, мог двигаться своим ходом. Я ввёл его Диме, и мы пошли. Конечно, догнать отряд, мы не смогли бы ни при каких условиях. Дима где-то шёл, а где-то я волок его на себе.

Единственно, чем могли нам помочь ребята, так это тем, что пошумели и увели погоню за собой. Поэтому мы и смогли несколько дней спокойно «ковылять» по направлению к своим. Дима мог идти, наступая только на одну ногу, а на другую я соорудил ему что-то наподобие костыля. Он шёл, повисая на мне. И я время от времени вводил ему средство обезболивания, чтобы он не терял сознания.

Те, кто преследовал отряд, не смогли догнать наших ребят, зато они вычислили нас с Димой. Зная, что у нас раненый, они понимали, что диверсионная группа, будь раненый в основном составе, не смогла бы уйти от преследования. Тело они не нашли, значит кто-то, каким-то образом, должен ещё пробиваться назад вместе с ним, отдельно от остальных.

Тогда они просто рассчитали путь, которым мы пойдём и двое суток ждали нас. Мы по всей логике вещей должны были выйти и двигаться по одному такому неглубокому ущелью. Обойти его с раненым на руках было невозможно, и противник занял позицию наверху по стенам ущелья с обеих сторон.

Я шёл и волок Диму на себе, он у меня что-то уже лопотал, практически находясь вне себя. Мы вошли в ущелье, и только тогда я увидел их. Они стояли, совершенно не прячась, наверху, по стенам слева и справа. Я, вскинув автомат, продолжая идти и тащить друга. Потом опустил оружие, понимая, что сопротивляться бесполезно, мы были как на ладони. Что делать? И я решил не останавливаться. Если попытаются взять в плен, то у меня была граната. Мы шли, и я ждал, когда они начнут стрелять. Но они не стреляли. Вот мы прошли уже половину пути, и было так тихо, что я слышал как бьётся моё сердце, а оно готово было выскочить из груди. Может они не хотят стрелять нам в лицо и расстреляют потом в спину? Это невыносимо тяжело: медленно идти под прицелом автоматов, каждый шаг как последний. И только ждёшь: когда?

Наконец, мы прошли всё ущелье, и только тогда я остановился и оглянулся назад. По стенам никого не было. Они ушли, так и не став стрелять.

Когда мы добрались до своих, было столько ликования. Дима сейчас живёт недалеко от Нижнего, я потом с ним встречался.

И знаешь, правильно говорят, что жизнь порой поворачивает круче любого романа. Уже давно закончилась та война, давно распался Союз. Дело было в Москве, я тогда служил старшим лейтенантом, и мой взвод охранял встречу представителей закавказских республик. Там я и познакомился с одним из сотрудников охраны азербайджанской делегации. Разговорились, и я сказал ему, что ещё мальчишкой воевал в Карабахе. Он обрадовался и сказал, что тоже принимал участие в той войне. Мы разговорились и стали перечислять места, где участвовали непосредственно в боях. И, представляешь, оказалось, что он был командиром той самой группы, что устроила нам тогда засаду. Мы с ним даже обнялись. Он-то мне и рассказал, как они нас ждали.

— Почему же вы не стреляли? Спрашиваю.

— Потому, что я команду не дал стрелять. Отвечает.

— А почему ты не дал команду?

— А тебе бы хотелось, чтобы я её дал, да!? Сам понять не могу, не дал и всё тут, но только не из жалости. — Помолчали. — И, знаешь, когда мы возвращались, меня никто из бойцов не спросил: почему мы не стали стрелять? И ещё, самое главное. Меня никто не сдал начальству.

Я смотрю, в лейтенантах ходишь? Немного же ты наслужил в новой России. Что, уже скоро на пенсию? Хотя, — он махнул рукой,— таким, как мы с тобой, никогда не выслужится до высоких чинов.

Прощаясь, мы ещё раз обнялись, и он сказал. — А всё-таки, хорошо, что я тогда не стал стрелять. Ведь это, то немногое, брат, за что и мне сегодня не стыдно ходить по земле.

Положение обязывает

Этой весной автомобиль моего друга отца Виктора вылетел на встречку и, чудеснейшим образом никого не задев, остановился в кювете, уткнувшись в пень от срезанного дерева. Первым делом, придя в себя, батюшка позвонил друзьям в Москву. Через два часа его машину уже везли в ремонтную мастерскую, а сам он вместе с ними заехал ко мне.

Батюшка представил мне своих друзей:

— Знакомься, это — Игорь.

Выше меня на голову, классический квадратный подбородок и на глазах солнцезащитные очки. Игорь — полковник МВД, большую часть службы проводит на Кавказе, в настоящее время — в отпуске.

— Игорь, возьми благословение у отца Александра, хорошо, теперь поцелуй ему руку, как я тебя учил?

Игорь, стараясь не ошибаться, складывает руки под благословение. Чувствуется, что это действие ему ещё в новинку.

— А это Андрюша, мой старинный приятель.

Андрея не нужно ничему учить и ничего напоминать. Он, в отличие от мощного Игоря, привычно и быстро укладывает руки для благословения. Под свитером и лёгкой курточкой до пояса угадывается гибкое тренированное тело. Внешне он походит на пантеру грациозностью и лёгкостью движений. Потом уже отец Виктор сказал мне, что Андрей — Герой России, а Игорь ведёт ответственнейший участок работы.

Я удивился:

— Ты потревожил таких людей, и они, оставив все дела, немедленно приехали к тебе?

— А что же здесь удивительного? Мы воевали вместе, ходили на задания и служить начинали в одном отряде. Мы и сейчас не забываем друг друга. Если нужна помощь, любой из нас может звонить хоть ночью, и к нему обязательно приедут.

Отец Виктор рассказал мне трогательную историю про двух бывших высокопоставленных спецназовцев, которые уже в наше время, занимаясь бизнесом, поссорились самым что ни наесть жесточайшим образом. Не то, что здороваться, слышать друг о друге не могли. Через какое-то время в семье одного из них случилась беда, и он вынужден был просить помощи у того, с кем уже долгое время не общался. А тот, кого попросили помочь, отбросил, словно ненужную пену, всё, что разделило бывших боевых друзей, и, не раздумывая, пришёл на выручку.

Кстати, именно друзья собрались с деньгами и помогли моему товарищу приобрести новый автомобиль, взамен попавшего в аварию. Но и сам он постоянно озабочен сбором средств на какой-нибудь немецкий протез для подорвавшегося на мине действующего сотрудника, лечение тяжелобольного никому не нужного ребёнка. А то вдруг ночью по звонку может собраться и уехать за несколько сотен километров от дома. И тогда просит меня послужить за него.

Не так давно приезжает батюшка ко мне пообщаться. За столом в трапезной он занимает много места, но не довлеет над собеседником. Вроде внешне, как обычно, весел, подвижен, многословен. Только замечаю, что в глазах у него время от времени появляется беспокойство. Будучи человеком бесхитростным и прямым, он не умеет прикидываться и врать. И этим очень напоминает ребёнка. Такой большой добрый ребёнок.

— Что случилось, отец? Может, я что присоветую?

Батюшка шумно и продолжительно вздохнул, словно размышляя, стоит ли меня посвящать в его дела.

— Вчера вечером друг из Беларуси позвонил. Хороший мужик, но, как это говорят, человек со сложной судьбой. Он в конце 80-х, перед самым выводом наших войск из Афгана, попал в плен. Потом, через несколько лет, не помню уж каким образом, но ему удалось вернуться домой. Пришёл, а его уже заочно отпели. Девчонка давно за другого вышла, да и домашние на него смотрели, как на приведение. Замкнулся парень в себе, стал людей избегать и, как это у нас водится, начал пить.

Прошло время, история его уже стала забываться, а тут недавно орден его нашёл, ещё советский. Решили вручить прилюдно, поздравить человека. Вот подросшее поколение про него и узнало. Только вместо уважения начались насмешки, а потом и вовсе издеваться стали. Проходу не дают. Как увидят его, так и начинают подкалывать, мол, как там, в плену, тебя моджахеды часом не обрезали, может ты мусульманином стал? И это ещё самые невинные шутки. Про другое и говорить неудобно. Он пьяный, жалкий, кричит им что-то в ответ…

Выждали пацаны момент, окружили да давай с него штаны стягивать. Хохочут. Им забава, а другу моему обидно. Вот и звонит он мне, совета просит. Говорит: «Или я их перестреляю, или себя порешу, затравили, не могу больше».

— Так может поговорить с теми ребятами, объяснить им, чтобы оставили человека в покое?

— Ты плохо представляешь ситуацию. Эти ребятки, им лет по двадцать, а уже живут криминально. В их среде силу уважают, и слушать они будут только тех, кого будут бояться. Раньше мне проще было. Я на такие «разборки» поездил.

На самом деле, там всё просто. Берёшь кого-нибудь из друзей, чтобы тот сзади стоял. Приезжаешь, а тебя встречают человек восемь. Мне уже было достаточно один раз посмотреть, чтобы понять, кто передо мной. Чаще всего соберётся шпана гурьбой, думают, числом напугают. Попробуй, напугай, если у меня в кармане граната, но это так, на всякий случай. Подойдёшь, вежливо спросишь: «С кем говорить будем?»

Выйдет кто-нибудь такой важный, думает, что дружки его в обиду не дадут. Задаю вопрос: «Ты, когда человеку по телефону угрожал, деньги с него требовал, каким пальчиком на трубке номер набирал?» «Вот этим», — показывает. «Ну, раз этим, вот пусть он и отвечает».

И ломаешь ему палец на глазах у всех остальных. Потом стоишь спокойно и ждёшь, что будет дальше. Как правило, один орёт, а толпа в кусты и бегом.

Но сейчас что делать? Сейчас-то я уже священник. Не могу я, как раньше, людям пальцы ломать. А только словом не пронять этих ребятишек, они уже в слово без силы не верят. Вот такая у меня появилась проблема, батюшка.

Месяца через два после того нашего разговора, встречаемся с отцом Виктором в областном центре на ежегодном общеепархиальном крестном ходу. Разговорились.

— Кстати, — спрашиваю, — чем закончилась та история про твоего приятеля афганца?

Отец Виктор улыбнулся:

— Там всё, слава Богу, уладилось. А ребятки оказались на самом деле очень милыми и слушали меня внимательно. На днях они мне звонили, доложились, что в церковь заходить стали, батюшке тамошнему помогают.

Сказать честно, меня его слова просто поразили — как такое может быть? Как из хулиганов вдруг, в каких-то пару месяцев люди превращаются в верующих прихожан? Здесь бьёшься-бьёшься годами, чтобы человека в Церковь привести, а тут. Чудеса, да и только.

— Батя, ты наверно волшебное слово знаешь. Поделись опытом. Как тебе это удалось?

Батюшка засмущался, но чувствовалось, что ему приятно вспомнить его недавнюю миссионерскую поездку.

— Приехал я к другу, и тот указал мне на автомастерскую. Она вожаку местной шпаны принадлежит, той самой, что третировала его. Вызвал я того на улицу, поговорить мол, нужно. Он, как моего приятеля увидел, так всё сразу и понял. Вечером уговорились встретиться. Ладно, подождал я до вечера.

Заезжаю в мастерскую, там этот самый парень и с ним ещё трое. Подошёл к ним: «Может поедем за городом пообщаемся?»

Они ухмыляются, чудно им с попом говорить, тем более, я их, как бы, на разборку приглашаю. Поехали. Я на своей машине, они вчетвером — на своей. Отъехали от города километров за пять, остановились в лесочке. Удобное место, тихое.

Смотрю на них, а они перемигиваются друг с другом и руки прячут кто за спиной, кто за пазухой. Понятно, скорее всего, кастеты, а может, и монтировки приготовили. И всё это на одного смиренного батюшку.

Нет, думаю, так дело не пойдёт, и разговора у меня с вами не получится. Ну что же, придётся брать инициативу в свои руки. Подошёл к машине, открыл багажник, достал свою «Сайгу» — она у меня именная, мне её ребята мои, когда я на пенсию из отряда уходил, на память вместе с разрешением на ношение подарили. Внешне она вылитый автомат, хотя оружие это охотничье.

Передёрнул затвор, смотрю, не ожидали они такого. Наглые ухмылки с лиц исчезли, а после того, как выстрелил в землю у них перед ногами, они и вовсе на колени попадали и игрушки свои побросали. В глазах страх. Ладно, думаю, напугать я вас напугал, дальше-то что? Что им сказать? Жалко мне их, ведь совсем ещё мальчишки, только-только жизнь начинают, а уже заблудились.

И, не знаю, откуда мне пришла эта мысль? Только стал я им про сына рассказывать, про моего Андрюшку. Я тебе-то самому про него рассказывал, нет?

Ведь он же нам с матушкой Богом данный. Мы же после дочек, что в самом начале нашей семейной жизни родились, всё мальчика хотели. А закрыл Бог чрево у моей половинки, и никак. И по врачам ходили, операцию жене делали, а всё не получается.

А когда я в Церковь пришёл, священником стал, помню, прошу духовника своего отца И-ю: «Помолись, батюшка, мы уже с супругой в возраст входим, а мальчика всё нет».

А он мне: «Ты, вот что, попроси Святейшего Алексия помолиться о вас с матушкой. Есть у него такой дар насчёт ребятишек, это я точно знаю». «Ничего себе, думаю, как же я простой священник буду просить самого Патриарха о моём семейном деле молиться? Мне же к нему ещё пробиться нужно.

И вот подгадал момент. Привозят в Москву мощи апостола Андрея Первозванного. Узнаю, где Святейший будет молебен служить, беру матушку и едем. Смелость, как ты знаешь, города берёт.

Знакомый батюшка провёл меня в алтарь. Дождался конца службы. А когда всё священство подходило к Предстоятелю под благословение, подошёл и я. Набрался смелости и обратился к нему со своей просьбой.

Патриарх выслушал меня и спрашивает: «А где матушка? Позови её». Я чуть ли не бегом побежал. Следом из алтаря вышел Патриарх. Он по-простому, с такой любовью, поговорил с нами, потом возложил нам на головы руки и попросил у Неба для нас мальчика. Хочешь, верь, хочешь — нет, но через месяц матушка понесла. И я уже тогда знал, что это будет мальчик. Назвали в честь святого апостола Андрея.

Эту историю я и рассказал им, о своей жизни рассказал, о мужской дружбе, о войне. Ведь сейчас у меня наступило время страданий, стали болеть раны, переломы, всё, что в молодости, казалось, прошло, не оставив следа. Порой так тяжело, жить не хочется, а мой Андрюшка самим фактом своего бытия, словно, требует: «Держись, отец, ты мне ещё очень нужен».

Поначалу в разговоре с молодёжью, батюшка, словно дирижер палочкой, размахивал ружьём перед носами своих собеседников, потом, за ненадобностью бросил его в багажник. Хорошо мы тогда поговорили, долго сидели. Услышали они меня.

Потом уже, как назад домой ехал, представил. Подогнать так вот вечерком к тебе в посёлок самоходную гаубицу, хорошая это вещь, да как дать из неё разок холостым. Чтобы повыскакивал народ в страхе из своих домов, оторвался бы от телевизора, водки, пустой болтовни. А мы их уже ждём, и говорим: «Люди очнитесь. Жизнь так коротка, нельзя её по пустякам транжирить. Спешите жить, спешите творить добро». Может хоть тогда услышат?

Как тебе мое новое миссионерское ноу-хау? Можешь не благодарить, дарю.

Недели через две пригласили нас с ним в соседний городок на концерт классической музыки. Давали его верующие музыканты из Москвы. Собралось множество слушателей. Мы с отцом Виктором были среди почётных гостей. Поначалу, пока играли известных композиторов, слушать было интересно, но потом молодые музыканты стали представлять свои собственные сочинения. Смотрю, мой друг начинает потихоньку клевать носом. Я, опасаясь, что среди музыкальных тем, слушатели услышат пробившийся молодецкий храп, периодически толкал его в бок.

Помню, знакомый батюшка из соседней с нами епархии рассказывал про одного священника, который страдал сильным избыточным весом. Очень хороший, духовный был батюшка, но больной. Так он засыпал даже на поклонах во время Великого поста. Стоит на коленях — и такой храп. В самом начале 90-х он в составе делегации от их епархии по приглашению англикан присутствовал где-то в Лондоне на службе в их главном храме, ну и, понятно, заснул. «Представь, какое там эхо».

После концерта говорю отцу Виктору:

— Всё-таки, батя, какие мы с тобой серые люди, — намекая ему на тот факт, что ничего не смыслим в классической музыке. На что мой товарищ ответил:

— Нет, отче. Мы с тобой не серые, — и, выдержав паузу, добавил, — мы с тобой добрые.

Обескураженный его логикой, я только и нашёлся что спросить:

— Это с чего ты взял, что мы с тобой добрые?

— Потому, что мы священники. Мы по положению с тобой люди добрые. А разве это не так?

И подмигнув мне, повторил снова:

— Положение обязывает.

Синдром

В середине 90-х к нам в бригаду на железную дорогу пришёл молодой парень, звали его Дима. Был он сиротой, воспитывался в детдоме, но чувствовалось в нём природная порядочность, и уважительное отношение к старшим. Работал ответственно, наша железнодорожная премудрость давалась ему легко. И через год начальство предложило ему пойти учиться на заочку в наш колледж.

Уже работая на станции, Дима женился, и в положенное время у него родилась замечательная малышка. Казалось, что теперь в его жизни только и будет продолжаться такая вот светлая полоса. Скажу честно, нам было жаль его сиротства, и мы всей бригадой, как могли, опекали парня и радовались его успехам.

Прошло года три, и вдруг нашего Диму, словно, подменили. Нет, он всё продолжал быть таким же обходительным и добрым, но только начал пить. На станции в то время народ уже не пьянствовал. А Дима, как с цепи сорвался. Перед работой нас регулярно проверяли. На первый раз, если кто и попадался, медсестра могла глаза закрыть, мало ли, с кем не бывает, но когда это становится системой, то уже никто на работе тебя держать не будет. Мы и на поруки Диму брали, перед начальством за него ходатайствовали. И никак не могли понять, что с парнем произошло. Пытались разговаривать с ним, и упрашивали, и грозили, и к совести призывали. Ничего у нас не получилось.

Он поначалу нам ничего не рассказывал, а потом выяснилось, что наш Дима в первую Чеченскую кампанию участвовал в штурме Грозного, и воевал там ещё целых четыре месяца. Сам он был во взводе минёром, может, поэтому и жив остался. За это время состав их взвода обновлялся трижды, а Диме повезло, ни царапины. Вышел его срок службы, вернулся парень домой и постарался полностью выбросить из памяти войну, но через три года она его всё равно настигла. «Не могу, — говорит, — глаза закрою, и понеслось. Взрывы, крики, плач детей, куски человеческих тел, и кровь, всюду кровь. Вот только водка и помогает забыться». Короче, уволили нашего Диму, а психиатр поставил диагноз — «чеченский синдром».

Сколько на нашей памяти было таких синдромов, и «вьетнамский», и «афганский», а вот теперь ещё и «чеченский». Очень часто приходится слышать, что вот, мол, возвращаются солдаты с войны. Вроде, и жить по-людски хотят, а ничего не получается. И, как правило, начинают пить. Мы их не понимаем, думаем, что пьют они из баловства, а те, оказывается, от страха бегут, война начинает «догонять». И не только во снах, но и наяву.

Мой знакомый священник, сам из «краповых беретов», в своё время многие «горячие точки» прошёл. Спрашиваю его: «Батя, почему так? Почему наши отцы, отвоевав по нескольку лет, вернулись к мирной жизни, почему они не спились, почему не было массового «германского» синдрома? Почему сегодняшние парни так легко сгорают после войны»?

«Я тоже часто об этом думаю, — ответил он, — у наших отцов ещё дух был. И воспитаны они были по-другому, а сегодня, ну что молодёжь видит, только эту злобу по телевизору. Раньше Родину учили любить, а сейчас все «бабки» зарабатывают. Раньше за Отечество воевали, а теперь? Что война, что компьютерная игра. Жестокости стало много. Русский солдат был христианином, молился, а нынешний? Иногда встречаюсь со своими боевыми товарищами, так порой слышу: «Если бы ты раньше не был нашим, то мы с тобой, «попом», и за стол бы никогда не сели».

Есть такая «штука» у каждого из нас в душе, совесть называется. На войне о ней кажется можно, и забыть, но потом, через время, она начинает заявлять о себе, даже у самых, казалось бы, конченых «отморозков». Нельзя, даже на войне, когда вроде бы, всё дозволено, переходить границу. Нельзя убивать детей, женщин, стариков, «догоняет» всё это потом».

Я вспомнил одного своего товарища, мы работали вместе. Однажды, он в разговоре о достоинствах автомата Калашникова, рассказал мне, как они с другом пристреливали свои автоматы по головам афганских женщин, что в это время шли за водой. Причём рассказал это так, между прочим, именно восхищаясь качествами самого автомата. «Короткими очередями за 500 метров голову напрочь отрывает»!

Я его потом с женой и с сыном видел, хорошая семья. Идут не спеша, гуляют, он жену за плечи обнимает, впереди дитя бежит. Может у тех, на чьих головах автоматы проверяли, тоже дети были? Не знаю, как там у него дальше по жизни сложилось. Хотя, я наверно слишком впечатлительный.

Как-то Владыка, а он сам из Троицких монахов, рассказал нам о том, как до сих пор в Лавре рассказывают о том самом известном приезде Димитрия, будущего Донского, к преподобному Сергию. Ведь великий князь взял монастырь, чуть ли, не в осаду, требуя от святого, во-первых, благословить его на битву с Мамаем, а, во-вторых, откомандировать в мир схимников Александра и Андрея, бывших Пересвета и Ослябю. Дело в том, что эти монахи в миру были боярами и опытными воинами. И их помощь понадобилась князю в такой ответственный момент именно в боевом строю. По всей видимости, Пересвет и Ослябя овдовев и вырастив детей, не стали искать утех с девицами, хотя наверно могли себе это позволить, а ушли в монастырь. Благочестие было в народе, вспомнить хотя бы родителей преподобного Сергия, или преподобного Александра Свирского. Под старость было в обычае уходить в монастыри. Молился народ, каялся. Готовились к встрече с Богом. Кто тогда слышал о каких-то там «синдромах».