Поднимаясь колёсами на гору Фудзи. Сборник рассказов

«Если праздник, – подумал Рогов, – тогда на работу идти не нужно. А можно туда – в эту самую даль светлую. Если уж случай такой. Не каждый день появляется возможность подняться пешком на Фудзияму».

И тут рядом с Роговым остановился троллейбус.

– Я, такой сякой, сбился с дороги, – сказал водитель. – Не знаю, куда, где и как, поэтому есть предложение. Я вас подвезу, а вы покажете куда.

«Колесами лучше», – обрадовался Рогов и стал садиться в троллейбус.

– Я бы на вашем месте этого не делал, – сказал неизвестно откуда взявшийся высокий старик в тюбетейке.

– Почему? – спросил Рогов, стоя уже на ступеньке.

– Потому, – строго сказал старик.

«Хочу себе такую же тюбетейку», – подумал Рогов, а троллейбус уже тронулся.

За окном мелькали картинки. С правой стороны была зима, с левой – осень. Неубранные сугробы снега и желтые листья, которые падали.

«Жалко, что я не взял зонтик», – подумал Рогов.

В троллейбусе было пусто, и как-то особенно пусто – даже кондуктора не было.

«Так не бывает», – подумал Рогов. И стало понятно, что это сон, который ему снится.

– Это сон, – сказал старик в тюбетейке, который оказался вдруг где-то рядом.

***

Человек видит сон, и какое-то время не догадывается об этом. Тогда к нему приходит старик в тюбетейке и говорит то, что человек, впрочем, и сам знает. И человек успокаивается. Тюбетейка, впрочем, не обязательна. Старик тоже. То есть, это может быть совсем не старик. Главное – что иногда кто-то нужен, чтобы сказать человеку то, что человек и сам знает. Кажется, в одном из языков американских индейцев для этого даже есть специальное обозначающее слово.

***

Рогов смотрел в окно.

Там стояла зима с левой стороны, а затем – весна, легкий лед на лужах. А вместо осени справа – уже было лето. Шел дождь, и Рогов подумал, что очень кстати взял с собой зонтик. Одуванчики цвели на лугах, а потом – на газонах. Дома были белые.

И вот уже вершина горы Фудзиямы показалась в зеркале заднего вида.

Рогов убрал руки с руля – или положил на руль – неважно – был руль, были руки, и нужно было поворачивать. Судно накренилось, нос корабля медленно пошел вверх, забираясь на волну – первую в ряду девяти. Где девятым валом, никак не иначе, оборачивалась вершина горы Фудзи.

Поднялся и ухнул вниз. Снова стал подниматься.

«Прав был старик, что-то неровное есть в этой дороге», – Рогов обернулся. Старик сидел на заднем сиденье, старика не было, темное приблизительной формы пятно оставалось на его месте, в окнах мерцали картинки: зима, осень, лето, опять зима…

Снова въехали в город. Экипаж остановился у перекрестка. Это был главный решающий перекресток, перепутье дорог. Здесь, под рекламным щитом с надписью «20 000», говорящей неизвестно о чем, можно было повернуть налево, направо или пойти прямо, только Рогов не знал куда.

– Я сбился с дороги, – сказал он, открыв дверь незнакомому человеку с тротуара, и человек вошел.

Хотя и не советовал ему высокий старик в неизвестно откуда взявшейся тюбетейке.

***

Человек подходит к человеку, и они разговаривают. Скажем, Петр подходит к Семену и говорит ему: «Здравствуй». Или еще как-то взаимодействуют человек с человеком. То есть, Семен, может быть, ничего не отвечает Петру, а молча бьет его кулаком в ухо.

И никто не сомневается в том, что Семен и Петр – это разные люди (разумеется, если все происходит в реальности).

Но что если стоящие друг против друга Семен и Петр оба снятся Ивану (который и сам по себе принимает участие в сюжете, разнимая дерущихся). В этом случае все не так очевидно.

Поскольку все происходит в голове Ивана, не будет ошибкой считать, что и Петр, и Семен по сути один и тот же человек – тот самый Иван, как актер, играющий обе роли (и третью роль наблюдателя-миротворца, разумеется, тоже).

Итак, перед нами не Семен и Петр (на время взятые условные имена), а Иван и Иван – только так. Иван Ивану говорит «Здравствуй», Иван Ивана бьет по уху, Иван Ивана ответно бьет в глаз (что подразумевается естественным ходом событий), Иван разнимает дерущихся Ивана и Ивана: «Иваны, давайте жить дружно».

***

И вот, в троллейбусе трое – водитель, старик в тюбетейке и вошедший с улицы Рогов. Но водитель за рулем – это тоже Рогов, и старик, сидящий сейчас на заднем сиденье, – это Рогов. И если бы кто-нибудь еще кроме этих трех оказался в троллейбусе, он был бы, разумеется, тоже Рогов, другому здесь неоткуда взяться.

– Это правда? – спрашивает Рогов с зонтиком Рогова в тюбетейке.

– Да, – отвечает Рогову Рогов.

– И ты тоже? – спрашивает Рогов.

– Да, я это тоже ты, – Рогов улыбается в седую бороду.

– Но я разговариваю с тобой, не с собой. Ты отвечаешь мне на вопросы, – недоумевает Рогов.

– Я не говорю тебе ничего такого, что ты сам не знаешь, – спокойно говорит Рогов.

– Право руля, – говорит Рогов-водитель, и троллейбус послушно поворачивает направо.

– И эти тоже? – Рогов смотрит на заднее сиденье, где сидят еще три Рогова, все в чем-то одинаковые.

– Разумеется, – говорит Рогов.

– Лево руля, – говорит Рогов в кабине, и троллейбус сворачивает налево, в лабиринт узких улочек. В переднем стекле ненадолго появляется гора Фудзи в натуральную величину, еще поворот, и она исчезает.

– Я как-то сомневаюсь в этом, – говорит Рогов.– Понимаешь, во всех снах, которые я видел, у меня как актера была только одна роль, главная,– то есть, когда все кончится, то проснусь именно я, а не ты и не он.

– Никто из нас не проснется, – говорит Рогов. – А проснется тот, кто спит в своей кровати. И наши истории – это только материал для той сказки, которую он себе расскажет по пробуждении.

– Как это так? – спрашивает Рогов. Он крутит руль, нажимает педали. Троллейбус идет во все стороны сразу, не обращая внимания. Иногда гудит – трубно как слон. Может быть, у него отказали тормоза?

– Ты не учитываешь очевидного, – и Рогов в тюбетейке растворяется в воздухе, уходя от ответа.

«Может быть, троллейбус – это тоже я?», – хочет спросить Рогов.

***

– Ты не учитываешь очевидного, – сказал мудрый старик. – То, что ты в своей дневной жизни привык считать сном, на девяносто восемь процентов продукт твоей памяти. Как фильм, который смонтирован из обрезков действительного сна, в котором мы сейчас пребываем. Когда проснешься, ты, может быть, вспомнишь, что был человеком, который в хорошую погоду вышел на улицу, ничего не взяв с собой кроме зонтика, а может быть, будешь вспоминать, как был водителем троллейбуса, который вел свой корабль к вершине горы Фудзиямы. И, кстати, хотя тебе кажется, что ты только вспоминаешь свой сон, на самом деле ты на девяносто восемь процентов сочиняешь свою историю, вспоминая. И поэтому иногда возникает ощущение, что длинный, полный событий сон укладывается в феноменально короткое время.

– Но наш теперешний сон – действительный сон, как ты говоришь, – тоже полон событиями, – сказал Рогов. – Мне он уже сейчас кажется чрезмерно долгим.

– А где мера твоей чрезмерности? – усмехнулся старик. – Ты даже не представляешь, каким этот сон может быть долгим.

– Не представляю, – признался Рогов.

– Но эта долгота устроена уже по другим законам, не таким очевидным, – сказал старик.– И, кстати, на твоих прикроватных часах за все это время ни одна стрелка не сдвинется.

***

Троллейбус, как обычно, был пуст.

Только трое сидели на заднем сиденье, все в чем-то одинаковые. Они были трезвые и молчали. Это не нравилось Рогову.

Но за стеклами окон белела вершиной в полный рост гора Фудзи. Это радовало.

На обочине женщина в мокром плаще поднимала руку.

«Значит, дождь все-таки пошел», – думал Рогов.

Несколько раз троллейбус проезжал мимо, а затем остановился.

Она вошла, окруженная облаком брызг, которые не спешили осесть.

Рогов предложил ей свой зонтик.

– Спасибо, – сказала женщина.

«Назову ее Долли», – подумал Рогов.

– Спасибо, – сказала Долли и с опаской взглянула в сторону заднего сиденья.

– Ничего, мы все здесь свои люди, – сказал Рогов, хотя не был в этом уверен.

Совсем не уверен был в этом, а скорее был уверен в чем-то обратном.

В чем-то худшем он был уверен – и, действительно, что-то происходило на заднем. Трое теряли черты, стали неотличимы как тени, одна с рогами. Слились в большое косматое пятно. Страшась, Рогов невольно дорисовывал в нем клыки и когти, а снизу – щупальца. Красным углем обвел глаза и, когда зрачки повернулись в его сторону, побежал, полный ужаса.

Через кабину водителя Рогов перепрыгнул в другой вагон. Вагонов было много как в длинном трамвае. Их было без конца, и по кругу, в каждом – руль, педаль и гора Фудзи в переднем стекле. И дверь не на том месте, где ей полагается, а настоящие двери – те что сбоку – были глухо закрыты. Рогов бежал, не чувствуя ни усталости, ни одышки. Потерял счет времени и вагонам.

И вот, когда Рогов собрался уже обернуться и встретить ужас лицом к лицу, а собирался он каждый раз перед каждою новою дверью, он увидел Долли, она в этот момент была кондуктор, открывающий дверь на остановке. Троллейбус с шумом выпустил пар и остановился. Рогов вышел в клубах белого дыма.

Судно отчалило.

Три пассажира, стоя на корме, махали руками, один – платочком.

***

Теперь о вещах не столь очевидных.

У каждого сущего существа есть свое сознание. Если нет, то представим.

У каждой клеточки в организме оно есть, но клеточка для нас это слишком сложно.

Самый простой пример – это электрон, элементарная частица.

Когда-то считали, что электрон вращается по орбите вокруг ядра атома.

Но на самом деле он пребывает, примерно сказать, в виде некоего облака. В котором он в каждый момент времени находится как бы везде и нигде конкретно. Это если смотреть на предмет снаружи. А если – изнутри? Можно представить, что электрон своим сознанием охватывает все облако своего пребывания (иными словами – универсум), но сознание элементарной частицы по определению должно быть элементарным и электрон одномоментно сможет осознать себя только в одной точке. Поэтому его сознание должно от момента к моменту переходить из точки в точку, чтобы охватить все точки своего универсума одну за другой. То есть двигаться по некоторой траектории. И это движение, этот процесс предполагает наличие какого-то времени, в течение которого он будет совершаться, – бесконечного с точки зрения электрона. Но для внешнего наблюдателя, для которого электрон существует в виде облака-универсума, – этот сколь угодно долгий процесс одномоментен. Наблюдателю доступен только его суммарный след – облако, в котором электрон пребывает сразу везде, и нигде конкретно.

Это общий принцип – существует процесс сканирования универсума сознанием, которое не в состоянии охватить весь универсум в целом. Этот процесс разворачивается во времени, которое, собственно, и возникает в ходе развертывания процесса.

У человека есть свой личный универсум – некое внутреннее вместилище, устроенное неизвестно как. Большее, чем у электрона, но меньшее, чем у мироздания в целом. Ты блуждаешь сознанием по этому универсуму, един в нескольких лицах, и видишь сон, длительность которого ничем, строго говоря, не ограничена. В то время как на твоих секундных часах у кровати не сдвинется стрелка.

***

– Можно рассказать обо всем этом подробнее и в деталях, – сказал старик, – но тогда нам не уложиться в двадцать тысяч.

– А что такое эти двадцать тысяч, в которые надо уложиться? – спросил Рогов.

Старик промолчал.

– Два слова есть, которые я никогда не употреблял в реальной жизни – «универсум» и «сканировать», – сказал Рогов. – Третье слово – «траектория».

– Так ли уж хорошо ты помнишь свою реальную жизнь? – сказал старик. – Может быть, там ты профессор физических наук или лауреат премии. Иначе откуда ты мог бы знать то, о чем я рассказываю.

Рогов мог бы подняться от берега в гору, мог двинуться в другую сторону – как бы посуху (и волна уже с готовностью стекленела под ногой). Но пошел по шпалам вдоль берега. Долли шла следом по песку, увязая ногами. Впрочем, идти по шпалам было в равной степени неудобно.

Впереди белел стенами дом, где были окна и крыша над головой.

В правом окне виднелась вершина горы Фудзи в лучах восходящего солнца. В левом – вершина горы Фудзи поверх ветки цветущей сакуры. В третьем окне – особый вид на вершину сквозь лежащую на берегу большую бочку без дна.