Литературная Газета 6634 ( № 10 2018)

Теги: Ольга Славникова , интервью

Потому что держать его в чёрном теле – рыночная стратегия

Ольга Александровна Славникова   родилась в Свердловске (Екатеринбург). Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. С 2001 по 2016 год была координатором премии «Дебют». Автор книг «Первокурсница» (1988), «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки» (1997) – шорт-лист «Русского Букера», «Один в зеркале» (1999) – премия журнала «Новый мир», «Бессмертный» (2001) – премия Горького, «2017» (2006) – премия «Русский Букер», «Любовь в седьмом вагоне» (2008) – шорт-лист премии «Большая книга», «Лёгкая голова» (2010) – шорт-лист премий «Русский Букер» и «Большая книга», «Прыжок в длину» (2017) – премия журнала «Знамя». Живёт в Москве.

– Ольга Александровна, сейчас много говорят о вашем новом романе «Прыжок в длину». Как вам кажется, совпадают ли в целом высказывания критиков с вашим авторским замыслом?

– На этот раз критика на удивление и адекватна, и проницательна. Многие отмечают ту противоречивость моих героев, которая меня особенно волновала: «негодяйчик» Женечка Караваев, удачливый полубандит, в каких-то ситуациях искренне великодушен и щедр, «звезда позитива», ведущая пошлого ток-шоу Кира Осокина в глубине души остаётся наивной и чистой девчонкой, свято не понимающей, что вокруг неё творится. Критик Вероника Кунгурцева даже разглядела спиральную структуру романа, что под силу только коллеге по прозе, понимающему, как развивается текст.

Не обошлось, однако, и без традиционных упрёков в недоброте и в отвращении к описываемому некрасивому миру. Существует тип критика-барышни (принадлежность к типу от пола и возраста не зависит, бывают и с бородами): такому неэстетично, если немытый стакан плохо себя ведёт. Не стану отвечать критикам, это дело бессмысленное, обращусь к коллегам-прозаикам, в частности, к моим студентам в школе CWS. Говорю и повторяю: не делайте мне красиво! Настоящим потенциалом образности обладают те предметы и персонажи, на которых нет глянца, на которых жизнь оставила меты и шрамы. И да, я люблю своих потёртых, неловких, рано постаревших героев и героинь, а при виде какой-нибудь линялой бумажки в весеннем тающем снегу у меня сжимается сердце.

– В ваших книгах, включая и последний роман, так или иначе присутствует тема некоего персонифицированного зла, тема рока. Как это соотносится с вашими личными этическими жизненными установками?

– Зло, существенное для прозы, проявляется и действует только через человека. Причём отношение зла с человеком-носителем всегда непростое, конфликтное. Человек, совершивший злое дело, обычно видит себя жертвой, а демоническую маску примеряет, как правило, существо незадачливое и совершенно невинное. Это всё – благодарный материал для романиста. В своих книгах я ставлю весьма жёсткие и не предсказуемые для меня самой эксперименты. А в жизни слежу за тем, чтобы зло не прошло через меня в мир. Это ещё и гигиена профессии. Дар даётся писателю, но может быть внезапно отнят. Нельзя брать на душу тяжких грехов.

Другое дело – взаимоотношения с роком. Есть силы над нами, нам не подвластные. Но человек всегда может сохранить последнее: достоинство.

– И в повести «Бессмертный», и в романе «Прыжок в длину» присутствует тема жизни инвалидов. Почему она оказалась в центре вашего внимания?

– В человеческой судьбе есть события обратимые, а есть – необратимые. Инвалидность необратима. Потому она – предельное испытание и для человека, и для литературного персонажа. Главный герой романа «Прыжок в длину», легкоатлет Олег Ведерников, спас ребёнка из-под колёс автомобиля и лишился ног, то есть лишился навсегда возможности прыгать. Но сам-то он остался тем же, что и был: способным на краткий миг левитировать, оттолкнувшись от земной тверди. И что ему, безногому, со всем этим делать? Герой «Бессмертного», парализованный старик-ветеран, сохраняет запертую в недвижном теле внутреннюю мощь, позволявшую ему на фронте совершать подвиги. И всякий инвалид помнит свой потенциал, мысленно проигрывает свою другую судьбу, которая не состоялась и не состоится. Это ли не сюжет для прозы?

Конечно, тема инвалидов – это целый клубок социальных проблем, лакмусовая бумага для общества. Есть и ещё один аспект, волновавший меня, когда я писала «Прыжок в длину». Позитивное мышление, на которое сейчас большая бизнес-мода, на деле тоталитарно: оно лишает человека права на трагедию и тем его расчеловечивает. Инвалид – фигура глубоко трагическая, и Ведерников у меня не ведётся на позитив до самого конца. Он осознанно проживает свою трагедию – и в этом его подлинность.

– Если говорить о жанре романа сегодня, то, как вы считаете, есть ли у него потенциал для развития? Или снова надо говорить о кризисе жанра?

– Сколько помню себя в литературе – роман всё время хоронили. О кризисе жанра много говорят те, у кого не получилось роман написать. Виноград, конечно, зелен всегда, и всегда есть исчерпанные, не работающие сегодня форматы, дающие повод для разговоров о конце романа. По моему мнению, роман сегодня не в кризисе, а именно в активном развитии. Разные типы романа взаимодействуют, появляются гибридные формы. Евгений Водолазкин в «Лавре» соединил глубоко архаичный жанр жития с современными повествовательными техниками. В книгах Марии Галиной смешиваются фантастика и психологическая проза. Мощно работает Алексей Иванов, у него широченный диапазон – от этнотриллера до документального исследования. «Праздничная гора» Алисы Ганиевой – синтез утопии и антиутопии. Сложен и перспективен Максим Матковский. Интереснейшее время! Всегда есть что читать, всегда есть что писать.

– А пишете ли вы рассказы? Или у вас исключительно романное дыхание?

– Рассказы пишу, конечно, только объёмные. Во-первых, сама моя манера, со многими описаниями и метафорами, требует места. Во-вторых, герои начинают развивать сюжет против воли автора. Когда Александр Кабаков заказал мне цикл рассказов для журнала «Саквояж СВ», тексты потом приходилось сокращать – либо снимать в журнале рубрики. Так что романная форма для меня более органична. Но постоянно возникают идеи, делаются наброски, которые лучше бы превратить в новеллы. Однако для написания рассказа нужен ещё и внешний толчок. В романе я живу, а рассказы пишу, если мне их, например, заказывают. Иначе роман не отпустит.

– Отражает ли, по вашему мнению, премиальный процесс реальное состояние современной литературы? Ведь много талантливых авторов всё же остаются за бортом...

– Всякий раз, во всяком премиальном цикле, в любой премии результат приблизителен – и по «короткому списку», и по лауреату. Эксперты, члены жюри – живые люди, со своими вкусами, пристрастиями, шаблонами. И по опыту премии «Дебют» могу сказать: достойных претендентов всегда больше, чем «длинный» и «короткий» списки могут вместить. Так что да, за бортом всегда кто-то остаётся. И бывает, что потом именно он «выстреливает», а лауреат растворяется в неизвестности.

Каждая премия, взятая в отдельности, не может не давать перекосов. Есть, на мой взгляд, премии изначально «косые»: там кого-то из авторов любят, а кого-то не любят, и последние в шорт-лист не попадут никогда, хоть бы они создали шедевры на уровне «Войны и мира». Состояние литературы отражает не одна какая-то премия, а совокупность премий. Система должна охватывать разные виды литературы и типы письма (за лучший роман, за лучший рассказ, за самый безбашенный эксперимент) и отражать, скажем так, интересы разных профессиональных групп. В году так две тысячи тринадцатом казалось, что система сложилась. Но теперь система прореживается: не стало «Дебюта», на волоске «Русский Букер», давно не вручается «Белкин». Допустим, останутся две или три премии «главные», «самые престижные». Вот тогда точно литературный процесс отразится в них искажённо. И сами эти премии деградируют, при сколько угодно большом призовом фонде.

– Вы частый гость на международных книжных ярмарках и, насколько я знаю, в этом году приглашены в Париж. Наверняка вы неоднократно общались с зарубежными авторами. Как вам кажется, отличается ли статус зарубежного писателя от статуса российского? И в чём отличие?

– Российский писатель говорит: «Я издал роман». На Западе его коллега скажет: «Я продал роман». Разница очевидна. У нас книжный рынок небольшой и постоянно сжимается. Системы грантов для писателей (именно для авторов, а не для издательского бизнеса) не существует. Издатель делает не литературу, он делает деньги, и потому сложная проза, требующая от автора многих лет работы, выпускается на тех же экономических основаниях, что и трэш, создаваемый за пару-тройку месяцев. Соответственно, статус писателя в России опустился – ниже некуда. Держать писателя в ничтожестве и в чёрном теле – рыночная стратегия. И, боюсь, стратегия правящих элит. А при этом западные страны продвигают свою современную литературу как важную часть национального бренда. Преуспели, например, скандинавы. Конечно, на Западе тоже не всё идеально. Мне случалось разговаривать с коллегами, разочарованными в самом понятии литературного успеха. Доводилось наблюдать страх перед агрессивной политкорректностью, когда «оскорблённые» активисты могут раздавить сколь угодно статусного писателя. И всё же у западных коллег есть прибежища: университеты, университетские издательства, профессиональное сообщество, не обозлённое, не задёрганное, не ощущающее себя сборищем неудачников. Так я могу судить со стороны.

– Появился ли у вас уже замысел нового произведения? Хотя бы в общих чертах? И какой перерыв, заполненный «творческим бездельем», необходим вам между написанием книг?

– У писателя всегда есть несколько замыслов в разной стадии созревания. Сейчас я работаю над антиутопией под рабочим названием «2050». Она была начата раньше романа «Прыжок в длину», речь в ней шла о выходе России из международной изоляции после многих лет разрухи и эпидемий. Идея пришла году в две тысячи десятом, а потом случился киевский Майдан, обрушились санкции – словом, гипотеза обернулась реальностью. Теперь я перерабатываю роман с учётом событий, которые для героев романа в прошлом. «Творческого безделья» мне не нужно вообще, я сразу с жадностью берусь за новую книгу, как только прежняя сдана и отредактирована. Другое дело, что не всегда на прозу есть время. Я теперь смогу приняться за роман, когда закончатся мастерские в CWS. Не привыкать: так всегда было, есть и будет.

Не жалость им нужна

Не жалость им нужна

Общество / Человек / Территория милосердия

Они такие же, как все: шутят, хулиганят, пытаются понять смысл бытия

Фото: Максим Гончаров

Теги: Галина Епифанова , детский интернат , Сергиев Посад

А соучастие, общение и, может быть, надежда на исцеление

Этот детский дом-интернат открыли в Сергиевом Посаде в 1962 году, но первые двенадцать месяцев он пустовал – сотрудники проходили специальную подготовку для работы со слепоглухими детьми. Сегодня здесь живут и обучаются 200 воспитанников от трёх до двадцати трёх лет. О том, как удаётся их социализировать, что их ждёт в будущем, рассказывает директор интерната Галина Епифанова.

– Такого рода учреждение в нашей стране единственное, и мы принимаем детей-инвалидов со всей России. Это мальчики и девочки, но мальчиков почему-то больше, примерно, на 15 процентов. Сироты и дети, у которых есть семья, но родители не знают, как общаться со слепоглухими, как их воспитывать и обучать.

Как у ребёнка появляется речь? Мама наклоняется к нему и говорит: «Агу, Агу» – и малыш, глядя на неё, двигает губами и повторяет, как по образцу. Но наши дети не слышат. После установки слуховых имплантов у кого-то может появиться речь, но они не начинают говорить автоматически, этому надо учить.

– Галина Константиновна, а что происходит с вашими воспитанниками, когда они вырастают?

– Мы всегда очень переживаем за них. Особенно за тех, у кого нет родителей или они от них отказались. Вот последний случай. Слабовидящему восемнадцатилетнему мальчику дали квартиру, а он боится переезжать, говорит: «А что я буду один делать?»

Представьте, они поступили к нам, когда им было три годика, они говорить не умели, некоторые ходить не умели, есть не умели, всему их научили здесь, и видели они только наших женщин. Они очень привязаны к детскому дому, меня мамой многие зовут, мы для них – родные...

Когда они вырастают, тех, у кого есть семья, забирают домой. Родители, к слову сказать, могут навещать своих детей в любое время, наши двери всегда открыты, но часто это делать тяжело, многие живут далеко. И у нас есть дети, у которых нет родителей, и самостоятельно они не смогут жить. Таких мы переводим в интернаты. Недавно вот перевели воспитанницу в Красноярский край, откуда она к нам приехала.

– Хочется задать страшный вопрос, не знаю даже, как его поставить... Такие дети, как у вас, бывают склонны к самоубийству, или, может быть, напротив, они жизнестойки?

– Я таких случаев не знаю, хотя работаю в детском доме 36 лет, последние шестнадцать – директором. У нас был один случай, когда подросток, слабовидящий, глухой, он был лидером в коллективе, вдруг полностью потерял зрение, стал тотально слепоглухим. Вот он, конечно, очень переживал, но узнали мы о том, что у него были мысли о самоубийстве, только из его рассказа. Он написал его уже после детского дома. Сейчас он женился, девушка тоже инвалид, колясочница, они живут вместе, у них своё хозяйство. Он сам рубит дрова.

– Слепоглухой?

– Тотально слепоглухой. Он сам ходит в магазин, всё сам. Всему этому его научили в детском доме.

– Коллектив у вас большой?

– 360 человек. Это администрация, бухгалтерия, рабочие, которые занимаются зданием, педагоги, воспитатели, учителя, медицинские работники, врачи, санитарочки.

– Как устроен быт ваших детей?

– Малыши дошкольного возраста живут отдельно. Группы у нас небольшие – по четыре человека. Когда детям исполняется 8 лет, они переходят в другие отделения. Дети старшего возраста живут в общежитии квартирного типа. Они сами на свой вкус оформляют комнаты, и им это очень нравится.

Подъём в половине восьмого. У нас такая философия, что дети должны быть заняты в течение всего дня. В первой половине они учатся, каждый день у них по шесть уроков. Вторую половину дня дети заняты, как правило, ручным и творческим трудом. Ребята занимаются танцами, хореографией. Все слышащие обязательно учатся играть на музыкальных инструментах, с ними занимаются вокалом.

У нас есть свой бассейн, который посещают все дети без исключения. Многие ребята увлекаются голболом. Это игра с мячом для слепых. Участвуют наши воспитанники и в международных соревнованиях.

Вечером мы знакомим их с бытом, учим стирать носки и трусики. У нас есть прачечная, но мы учим детей быть самостоятельными.

– Я вас слушаю, Галина Константиновна, и сердце разрывается от жалости, а вам каждый день ходить сюда, по частицам отдавать себя, потому что нельзя тут иначе. Довольны вы своей работой?

– Я никогда об этом не задумывалась. Это моя жизнь. Мне было 12–13 лет, когда я в этот детский дом пришла и привела свой класс. В школе я была активная. Мы с друзьями приходили сюда и общались с этими ребятами. Мы с ними дружили. Для них ведь очень важно общение с ровесниками.

Среди них были ставшие знаменитыми выпускники – это Юра Лернер, Саша Суворов, Сергей Сироткин, Наташа Корнеева. Они все четверо слепоглухие тотально, но после дополнительной подготовки поступили в Московский государственный университет. Саша Суворов стал доктором наук, а Сергей Сироткин защитил кандидатскую диссертацию. Юра Лернер стал скульптором, но его сейчас нет в живых, он умер. Наташа Корнеева после университета вышла замуж за видящего и слышащего человека и занималась воспитанием своих детей. Дочери её не ходили в школу, она сама с ними занималась, и они экстерном сдали школьную программу.

– Это, честно говоря почти из области фантастики, но почему вас в детстве потянуло к ним? Вам их было жалко?

– Вы, знаете, я никогда их не жалела. Не нужно их жалеть, им жалость не нужна. Совсем, понимаете? Им важно, чтобы с ними наравне общались. С маленькими, как с любыми детьми, может быть нужно поиграть, а уже подростки хотят, чтобы с ними как со взрослыми общались. Не жалость им нужна, а вера, надежда, может быть, на исцеление.

У нас есть храм, где дети на глазах преображаются. Он был построен десять лет назад по инициативе настоятеля Свято-Троицкой Сергиевой лавры.

Это особенный храм. Много икон для незрячих, одну икону нам подарил патриарх Кирилл. Низко расположены подсвечники, чтобы дети могли сами ставить свечи. У нас был мальчик, он не говорил, хотя был слышащий, и мы заметили, что во время службы, когда в храме пели, он вдруг неожиданно для самого себя присоединялся к пению. Мы начали с ним на этой основе работать, и у него появилась речь. Даже мама его не верила, что так могло быть.

Да, мы светское учреждение, но наша совместная работа с церковью даёт положительные результаты. 8 октября 2017 года к нам приезжал патриарх Кирилл. Он освящал камень, который установили на месте возведения рядом с нами Центра постинтернатного сопровождения. Центр должен быть построен к 2020 году.

У нас очень хорошие отношения со Свято-Троицкой Сергиевой лаврой. Два наших мальчика работают в монастыре, в керамической мастерской, и им там очень нравится. Наместник лавры, владыка Феогност, с большой душевной теплотой к нам относится, он бывает в нашем храме, служит в нём.

Вместе с монахами лавры наши дети два раза в год отправляются в Италию, в Бари, где в базилике города хранятся мощи святителя Николая Чудотворца. Вместе с монахами они были в Иерусалиме, на Святой Земле. Лавра нам подарила дом на своём подворье в Геленджике, и мы каждый год возим туда наших ребят, в основном детей-сирот, они проводят там каникулы....

Ещё раз повторю: жалость им не нужна, она ничего им не даёт. Только мешает. Нужно соучастие, общение, включённость в какую-то общую деятельность.

Владимир Смирнов

Россию нужно «размосквичить»

Россию нужно «размосквичить»

Политика / Новейшая история / Навстречу выборам

Воеводина Татьяна

Как в этом районе Самары, мы по-прежнему на перепутье: многоэтажки или коттеджи для семей? Гармонии пока нет

Фото: Алексей Филиппов/РИА «НОВОСТИ»

Теги: Федеральное собрание , президент , Владимир Путин , выборы

Почему страна не прирастает населением? Расселять некуда?

В своём Послании к Федеральному собранию президент Владимир Путин сказал, что мы смогли переломить негативные демографические тенденции, строится больше жилья. Но и нерешённых проблем предостаточно. Не так давно депутат Госдумы Олег Нилов предложил поправки в Закон «Об особенностях предоставления гражданам земельных участков, находящихся в государственной или муниципальной собственности и расположенных на территориях субъектов Российской Федерации, входящих в состав Дальневосточного федерального округа…» Инициатор изменений считает правильным, чтобы земельные участки предоставляли гражданам на всей территории страны. Реально ли это?

Города-«человейники»

Прекрасная идея! Хватит жаться к городам-миллионникам и пора начинать осваивать землю. Хотя бы затем, чтобы сохранить её за собой. Чем не национальная идея, причём не высосанная из пальца? Нам надо освоить и благоустроить всю территорию страны.

Жизнь в бетонном «человейнике» порождает депрессивно-агрессивный настрой души, в городах всё меньше рождается людей. Чтобы заселить нашу землю, каждая женщина должна родить троих детей. Для простого воспроизводства нужно 2,2 – 2,3. Но и этого нет.

Почему? Денег не хватает? Не только.

Если хотим остановить вырождение, укреплять семью – делать надо противоположное тому, что делается ныне: надо возвращать людей на землю! Эта идея витает в воздухе. Вот недавно председатель наблюдательного совета Института демографии, миграции и регионального развития Юрий Крупнов предложил перенести столицу за Урал, экономика не должна быть сосредоточена в Москве, надо развивать всю территорию. Крупнов считает: следует отказаться от мегаполисной урбанизации в пользу малоэтажной ландшафтно-уса­дебной. Это поможет «русским заново осваивать свою собственную землю и будет способствовать восстановлению демографического роста». Многодетная семья должна получить от государства по родовой усадьбе размером не менее 30 соток со всей инфраструктурой. Россию нужно «размосквичить», – считает Крупнов.

В истории страны были минимум две большие дискуссии на тему «Как жить?» – в двадцатые и в пятидесятые годы. В 20-е архитекторы и просто граждане живо обсуждали, как должно выглядеть поселение тех самых «новых человеков» – строителей социализма. Как должны жить работники новых соцпредприятий? Много было любопытных проектов, большей частью не реализованных. Были две линии: коттедж и многоквартирный дом. Победил многоквартирный дом.

Накануне массового строительства пятиэтажек тоже обсуждалось: не пойти ли в деле ликвидации жилищного голода по, условно говоря, американскому пути: строительство коттеджей. И опять победил многоквартирный дом.

И ПМЖ, и дача

Почему же он побеждает?

Для расселения на свободной территории нужна инфраструктура – самое дорогое и трудно осуществимое. Потребность в ней принципиально отличает нас от крестьян эпохи столыпинских реформ и эсеро-большевистского лозунга «Земля крестьянам!». Нужны хорошие дороги и электричество, особенно с учётом всё большего числа новых гаджетов. Нужны газ, вода, очистка стоков. Утилизация отходов в конце концов. Органику, положим, можно компостировать, изготовляя удобрение для огорода, а остальное?.. Словом, нужно полное инженерное обустройство территории.

Далее надо планово возводить малоэтажные поселения – города тысяч на 50–100 населения с торговыми центрами, школами, стадионами, театрами. Двухэтажные или мансардного типа дома с просторным (соток 15) участком – самое лучшее. Люди, привыкшие к городу, даже если его не любят, вряд ли уедут в настоящую деревню.

В моей родной Коломне сохранилась вокруг кремля давняя застройка – с садами. В Туле, прямо в центре, сохранился частный сектор. При такой жизни отпадает нужда в даче и езде взад-вперёд: дача и ПМЖ «в одном флаконе».

К подобному типу расселения и стоит вернуться. Вполне возможно, что социалисты XIX века, говоря о преодолении противоречий между городом и деревней, имели в виду что-то в этом роде. Для начала надо понять, как создать инфраструктурный скелет такой жизни. В первую очередь свыкнуться с мыслью, что никакой бизнес, никакие инвесторы, на которых мы любим возлагаться в мечтаниях, с этой задачей не справятся. Они даже не возьмутся за неё: это не окупится ни-ког-да. В рамках рынка и капитализма задача не имеет решения. За четверть века нашего капитализма мы увидели, что он ведёт к развитию одних сторон жизни и к деградации других – не менее, а то и более важных. Так вот инфраструктура для освоения и заселения земель может быть построена только нерыночным способом.

Любопытно, что Джеффри Сакс, лауреат Нобелевской премии по экономике, в книге «Конец бедности» пришёл к подобным выводам применительно к иной реальности. Он рассуждает, как преодолеть бедность отсталых стран. Условием их развития Сакс считает… создание внерыночного скелета экономики. Это транспорт, связь, энергетика, снабжение водой, здравоохранение и образование. Когда это есть на приемлемом уровне – остальное надстроит рынок. Рынок не создаёт инфраструктуру, – утверждает нобелевский лауреат по экономике. Всё это должно быть создано вне и помимо рынка, без расчёта на прибыль.

Цена дел и мечтаний

Можем ли мы всё это сделать в нашей холодной и огромной стране? Можем. Главным организатором должно стать государство. А дальше – превратить создание инфраструктуры в подлинно всенародное дело. Как? Единственный способ, который вижу, – всеобщая мобилизация молодёжи. Всеобщая! Кому можно доверить оружие – пусть служат в армии, кому нет – пускай идут на гражданскую службу – строить инфраструктуру. Надо снова ввести в обиход принцип св. Павла, взятый на вооружение большевиками: кто не работает, тот не ест. Для тех, кто болтается без дела по любой причине – общественные работы по строительству всё той же инфраструктуры. Руководить способны только военные (в данном случае военные строители): они умеют разворачивать системы жизнеобеспечения, наладить порядок. Можно ввести стимулы типа: не отслужил гражданскую службу – не поступишь в приличный вуз, не сможешь какое-то время быть на госслужбе. Отслужил с отличием – тебе бонусы. Главное – служить должны все. Может, за вычетом особо талантливых математиков и музыкантов. И девушек надо привлекать.