Проклятие виселицы

Глаза Осборна сделались холодными как Северное море.

— Я не намерен завоёвывать их преданность, братец. Страх — вот что управляет преданностью и покорностью. И потому этот человек останется здесь, как я приказал. — Осборн похлопал брата по щеке. — Держись за меня, брат, и я покажу тебе, как управлять людьми. Разве не я всему тебя научил?

Хью улыбнулся и почтительно склонил голову.

— Я такой, каким ты меня сделал, брат.

Осборн гордо улыбнулся в ответ. Потом, обняв за плечи Хью и Рауля, повёл их к лестнице.

— Идём, давайте поедим. После этой поездки аппетит у меня как у десятерых.

Раф, дрожа от ярости, смотрел, как они втроём поднимаются по ступенькам. Хотелось догнать их и сбросить с лестницы. Но ничего нельзя сделать. Он спустился вниз, к старому Уолтеру, всё ещё держащему на руках парнишку фермера.

— Не важно, что сказал Осборн. Иди за носилками, отнесём его в дом.

Уолтер покачал головой.

— Поздно, мастер Рафаэль, парень мёртв. И я так думаю, ему ещё повезло — если эти ублюдки и вправду станут здесь хозяевами — спаси Господи всех нас, особенно бедную леди Анну.

***

Домик знахарки стоял в самом конце Гастмира, укрываясь среди деревьев, совсем рядом с огромным дубом. Можно сказать, на самом деле старое дерево и было домом — огромные живые ветки прорастали сквозь тростник, образуя балки, державшие крышу. Дом наполовину принадлежал деревне, наполовину лесу, как и сама Гита. Отсюда неблизкий путь до любого из фермеров — хоть земли и недоставало, никто не хотел строить дом рядом с ней. Может, она и целительница, говорили деревенские, но кто знает, что случится, если перейти ей дорогу. Что если куры забредут в её тофт [11] и разроют рассаду или дети разобьют её горшок, гоняя мяч? Простой человек, конечно, разозлится и потребует компенсации, а может, в ответ тоже разобьёт горшок — из мести. Но как знать, на что способны чёрная магия и дурной глаз рассерженной знахарки.

Гиту остерегались, но это не мешало деревенским спешить к её двери, когда заболевали они сами или их скот, или когда они когда хотели получить защиту своих посевов. За прошлые годы Элена несколько раз приходила в дом Гиты. Ребёнком мать водила её к знахарке, когда болело горло, и после, с лихорадкой и жаром. Однажды её, беспомощную как ребёнок, привёз сюда сосед — Элена упала на острые зубья грабель для разгребания навоза [12] и сильно поранила бедро. Если бы эта рана загноилась, она могла потерять ногу или даже жизнь, как это случалось со многими крепкими мужчинами.

Но Гита обложила порез травами, а потом взяла румяное яблоко и воткнула в него двенадцать шипов, чтобы вытянуть из раны яд. И это сработало — глубокая рана зажила, не загноившись, хотя на бедре Элены до сих пор остался серебристо-белый шрам в виде бутона розы — как все говорили, знак надежды и обещания. Разве могла юная девушка получить лучшее благословение, примету грядущей любви и счастья?

Сейчас Гита сидела напротив Элены на низенькой скамейке у открытой двери, пытаясь воспользоваться последними лучами угасающего зимнего солнца, чтобы закончить работу — она выбирала в миску бобы. Гита была высокой и гибкой, с чёрными как вороново крыло волосами и синевато-серыми глазами, холоднее, чем замёрзшая сталь. Её мать поместилась на единственной в доме кровати, стоявшей в углу и заваленной одеялами и старыми изношенными плащами — для тепла. Старуха, когда-то великая целительница, сидела в постели, слепые синие глаза стали теперь молочно-белыми. Она постоянно что-то бормотала, кривые пальцы судорожно рылись в кучке выцветших белых костей, лежащей на её коленях — в основном позвонков кошек, лис и овец, хотя деревенские шептались, что в этой куче были и кости маленьких детей. В то же время, они жалели старуху за её слабость. У Гиты и её матери находились лекарства от любой болезни, какая только могла приключиться с человеком, но, как говорили деревенские, даже у них не было лекарства от старости.

Гита бросила горсть бобов в котелок, бурлящий на огне, разожжённом посреди дома, на земляном полу.

— Ну и чем закончился этот сон?

— Я подняла ребёнка... — Элена запнулась, теребя край толстой красновато-коричневой юбки.

Гита бросила на неё проницательный взгляд.

— А потом?

— Это всё. Потом я проснулась.

Элена смотрела на оранжевое пламя, бегущее по сухим веткам. Она чувствовала на себе взгляд Гиты и боялась встретиться с ней взглядом, боялась, что в её лице знахарка прочтёт то, о чём Элена не хотела говорить.

— Значит, во сне ты услышала плач ребёнка и взяла его на руки. — Гита недоверчиво вздохнула. — Если бы и вправду всё было так, детка, ты не пришла бы ко мне.

Гила сняла с огня горшок с бобами, подошла к сидящей девушке, подняла её на ноги и нажала на живот прежде, чем Элена успела ей помешать.

— Так я и думала. Должно быть, уже три или четыре луны. Подходящее время. Детишки зелёного тумана [13] рождаются мелкими, но растут лучше других. А твой парень знает, что его семя дало всходы?

Элена кивнула, закусив губу.

— Но больше никто не знает, чтобы слух не дошёл до поместья. Не хочу уходить раньше времени. Когда родится ребёнок, деньги нам очень пригодятся.

Гита, прищурившись, смотрела на неё.

— Значит, ты пришла ко мне не для того, чтобы избавиться от детёныша?

— Нет! — Элена в ужасе отшатнулась. — Нет, я никогда не захотела бы избавиться от ребёнка Атена. Я люблю его. Он так гордится, что станет отцом. Говорит, что станет любить меня ещё больше, когда я подарю ему ребёнка, и я хочу, чтобы он был счастлив со мной. Я хочу этого ребенка больше всего на свете, вот почему... — она боязливо оглянулась, словно слова, которых она старалась избегать, прятались где-то здесь, среди горшков и пучков трав, — ... вот почему меня пугают эти сны. Одно и то же каждую ночь — должно быть, это знак. Может, что-то не так... ребёнок в опасности.

Гита взяла с кровати матери заляпанный, весь в заплатах старый плащ и постелила на пол.

— Ложись, посмотрим, что я смогу увидеть.

Она взяла с полки неглубокую миску из тиса, налила воды и жестом приказала Элене лечь, задрать юбку и поставить миску на голый живот. Пальцы Гиты легко коснулись серебряной розы — шрама на бедре Элены.

— У тебя ещё остался шрам от той раны, что я лечила, когда ты была ребёнком, много лун назад. Время пронеслось, как взмах крыльев совы. — Она оглянулась на мать, и пальцы старухи быстрее стали перебирать белые кости. — Держи миску ровно, девочка.

Гита разбила в миску яйцо, потом спустила платье с плеча, взяла нож и сделала маленький надрез на левой груди так, что несколько капель крови упали в воду. Она размешала смесь ясеневой веткой и стала пристально глядеть в миску. Элена увидела, как углубились морщины меж глаз знахарки.

— Нет, этого не может быть... наверное, духи ошибаются, — тихо пробормотала Гита. Она поднялась, достала с полки другую ветку. Потом снова склонилась над миской, сжала порез на груди, и из него упали ещё несколько капель крови. Знахарка перемешала смесь новой веткой. Наконец она встала, взяла миску из рук Элены и вылила содержимое — воду, яйцо и кровь — в горшок с ужином, в котором над огнём кипели бобы и лесная дичь.

— Ты видела что-нибудь? — со страхом спросила Элена, поправляя юбку.

— Ты благополучно разрешишься от бремени, и для себя и для ребёнка. Об этом можно не волноваться. Можешь сказать своему Атену, что у него будет прекрасный сын, — ответила Гита, всё ещё стоя спиной к Элене.

Она обернулась и энергично отряхнула руками грубую домотканую юбку, словно пытаясь избавиться от пятна грязи.

— Я возьму сушёные абрикосы в оплату, а тебе сейчас лучше вернуться в поместье, пока не стало совсем темно и ещё можно разобрать дорогу.

— Нет... ты видела что-то ещё, я знаю, что видела. Я поняла по твоему лицу. Скажи мне, я должна знать.

Гита оглянулась на сидящую на постели мать. Та обратила к ним незрячие глаза, и, казалось, впервые за всё время обратила внимание на их присутствие.

— Мадрон, с тобой говорили духи? — спросила Гита.

Старая карга протянула к ним трясущуюся руку. На ладони лежала выцветшая белая кость, позвонок. Элена приняла бы кость за остатки старухиного ужина, если бы не винно-красная отметка, похожая на одиночную букву. Но девушка не могла узнать её потому, что не умела читать.

Гита застонала, трижды плюнула на кончики двух пальцев.

— Три раза — ясень, рябина, кость — и каждый раз то же. Решено, скреплено печатью. Во всём мире нет силы, способной это изменить.

— Но что решено? — спросила Элена.

— Тень идёт по пятам за ребёнком.

— Тень есть у каждого.

— Не такая. Не тень человека, тень лисы. Это предзнаменование обмана... то, чего стоит бояться. Лиса — это знак дьявола.

Элена испуганно вскрикнула и перекрестилась.

— Мой малыш... что... что с ним случится?

Гита покачала головой.

— Предостережение касается не ребёнка, а того, что идёт за ним по пятам. Тот сон, о котором ты рассказала — он повторяется каждую ночь и всегда один и тот же?

Элена молча кивнула.

— Тогда тебе нужно досмотреть его до конца — увидишь, что происходит с ребёнком во сне, и тогда всё узнаешь.

Элена закрыла лицо руками, раскачиваясь взад-вперёд.

— Но я не могу досмотреть этот сон, я всегда просыпаюсь, когда поднимаю ребёнка. Ты же можешь видеть будущее. Ты должна опять заглянуть в эту миску, пожалуйста...

— Ничего хорошего из этого не выйдет, духи не скажут больше. Это твой сон, только ты можешь увидеть, как он закончится. — Гита вернулась к очагу, помешала варево в железном горшке, подняв облачко густого пара, запахло варёной дичью и тимьяном. — Но я могу помочь тебе оставаться подольше в мире ночного кошмара, чтобы ты смогла яснее увидеть то, что должна.

Она снова посмотрела на мать, как будто молча о чём-то спрашивая. Старуха наклонилась вперёд в своей постели, облизнула губы, как голодное животное. На иссохшем лице проступило выражение такой жадности, что будь она помоложе, его можно было бы назвать похотью. Гита подошла к изножью материнской кровати, потянулась к узкой щели между ним и плетёной стеной, как будто нащупывая что-то, и наконец достала маленький деревянный ящик. Открыв его, она извлекла сморщенный чёрный корень. В его грубой форме можно было разглядеть две ноги, две руки и тело с головой в виде иссохшего узла там, где когда-то росли листья.

— Ядва. Некоторые зовут их мандрагорами. Те, что мужского пола, белые, но эта — женщина, чёрная и драгоценная как соболь. Из далёкой жаркой страны за морем.

По крайней мере насчет этого Гита не соврала. Мандрагора была настоящей. Немало есть болтунов, продавцов подделок, которые по незнанию или от жадности пытаются выдать за мандрагору корень переступня. Любой глупец, взяв эти корни, ощутит, что они безжизненны, как утопленные котята, почти так же они и полезны. Но эта знахарка была неглупа и слишком уважала наши способности, и потому звала нас, мандрагор, настоящим именем — ведь всякий бессмертный заслуживает величественного названия.

Гита бережно, как ребёнка, держала мандрагору в руках.

— Возьми каплю своей крови с языка и каплю белого молока мужчины, смажь голову этого существа, а после спрячь её под тем местом, где спишь. Она продлит твои сны, и ты сможешь услышать, что говорят тебе духи, сможешь яснее увидеть тень.

Элена потянулась за мандрагорой, но Гита отодвинула её подальше.

— Я тебе сказала, она растёт только в жарких землях. Люди рискуют рассудком и жизнью, добывая её — когда мандрагору вырывают из земли, она кричит так ужасно, что люди сходят с ума. Ядва стоит дорого, гораздо больше, чем несколько сушёных абрикосов.

— Но я хочу только взять её взаймы на ночь, чтобы она показала мне...

Гита рассмеялась.

— Её нельзя взять в аренду или одолжить. Проводник может дать видение лишь тому, кто им владеет. Ты можешь купить её у меня, и как только купишь — избавиться сможешь, только когда точно так же продашь, и за ту же цену.

— У меня есть деньги. Леди Анна даёт мне монеты и одежду, ту, что ей больше не нужна, и ещё красивые серебряные заколки.

Гита покачала головой.

— Думаешь, я заплатила за Ядву деньгами или драгоценностями? Да где бы я их взяла? Нет, ты можешь взять её сейчас, но однажды, когда придёт время — спустя месяцы или, может быть, годы — я попрошу тебя оказать мне какую-нибудь небольшую услуг. Это и будет платой. Согласна?

Элена колебалась, и неспроста. Ведь глупо заключать сделку, не зная цены. Всем известно — нельзя не платить знахарке, если ещё жить не надоело. Это так же опасно, как плавать у мельницы или убивать королевскую дичь. Даже медленное повешение быстрее и не так болезненно, как та смерть, которую может наслать знахарка. Но ведь от оплаты Гита отказалась.

— Поклянись на этих костях, — донёсся хриплый пронзительный голос с кровати.

Элена подпрыгнула от неожиданности. Она не могла припомнить, чтобы старуха когда-нибудь говорила. Старуха потянулась вперёд, незрячие глаза неотрывно глядели на Элену, словно пытаясь проникнуть в душу.

— Пока не увидишь, где скрывается тень дьявольской лисы, тебе не защитить ни себя, ни ребёнка. Тебе нужна Ядва. Поклянись, что сделаешь, как говорит моя дочь.

Обе женщины внимательно смотрели на Элену, и та вдруг поняла, что кивает. Старуха откинулась назад в постели, как будто это почуяла. Гита взяла девушку за руку и подвела к материнской кровати. Старуха нашарила свободную руку Элены и потянула вниз, на груду костей, с такой силой, будто хотела вдавить их в кожу. Элена дёрнулась, но старуха держала ее железной хваткой.

— Говори.

— Я... я клянусь.

Её отпустили. Гита завернула мандрагору в тряпку и сунула в Элене в руки.

— И помни, сначала ты должна накормить её — капля его семени, капля твоей крови.

Когда Элена уже уходила, Гита окликнула её:

— У Ядвы есть и иные, огромные силы, и она может обратить их против того, кто с ней не расплачивается. Предупреждаю — не предавай её.

Прислонившись к дверному косяку хибары, Гита смотрела, как в угасающих сумерках исчезает в тени лёгкая фигурка Элены. Потом знахарка вернулась к огню очага, протянула к пламени замёрзшие руки.

— Я сделала правильный выбор, Мадрон?

— Выбор никогда не был за тобой, что ты там себе возомнила? — огрызнулась старуха. — Ядва пометила ее в тот день, когда исцелила.

Мадрон с трудом выпрямилась в своей кровати, вытащила из-под грязных одеял маленькое сморщенное яблоко, высушенное над огнём и лёгкое как пёрышко, обвязанное окровавленными обрывками детской рубашки. Сухой плод пронизывали одиннадцать чёрных шипов. Двенадцатая колючка теперь стала пеплом, который куда-то уже унёс ветер.

— Её яблоко, — Мадрон держала сухой плод на сморщенной ладони. — Она пришла, когда ты жгла шипы. Из всех девушек, для которых ты делала яблоки, лишь она явилась на твой зов, и в тот самый день, как и сказали духи. Ядва выбрала её.

Гита взяла яблоко, покатала в ладонях, всё глубже вжимая шипы в сухую увядшую мякоть.

— Я могу призвать к себе любое живое создание, будь то человек или зверь, но заставить их действовать против своей природы не так-то просто.

— Сделай так, чтобы это стало её природой. Теперь у неё есть Ядва. Поэтому ты можешь заставить её сделать то, что нам нужно. Пока этого не случится, Ядва не оставит нас в покое, ни в этом мире, ни в будущем. Как тебе хорошо известно, безумными люди становятся не только от крика Ядвы.

— Но как я могу повлиять на неё, Мадрон? Она не...

— В этом твоя проблема, девочка, вечно ты хочешь знать как, зачем и когда. Слишком нетерпелива, ничему не даёшь завариться в полную силу. Что я всегда тебе говорила? Нужно построить скелет, по одной косточке за раз, прежде чем сможешь заставить его плясать. Мы много лет ждали, но теперь наконец знаем, что духи зашевелились. У нас уже есть первая кость, ты должна вызвать к жизни следующую. Доверься духам, они подскажут, как это сделать.

Нахмурившись, Гита бросила сухое дурманное яблоко [14] вместе с клочком пропитанной кровью ткани в висевшую на поясе старую сумку. Мадрон до сих пор обращалась с ней как с ребёнком, хотя ведь это Гите теперь приходится нянчиться с матерью. Мать и дочь по-своему любили друг друга — ради кого ещё им цепляться за жизнь? Но кроме того, их соединяли и иные узы. Такие, что сильнее даже любви или смерти. Мертвые завещают живым не только слова. Мадрон вскормила Гиту молоком, насыщенным ненавистью, и теперь она, как яд, бежала по жилам обеих.

Старуха повернула голову, пытаясь понять, что делает дочь.

— Мой ужин? Несёшь мой ужин? Что-то долго ты возишься.

— Потерпи, Мадрон, подожди, пока как следует не сварится. Разве не этому ты меня всегда учила?

Мать рассерженно плюнула на камышовый пол. Гита улыбнулась и медленно помешала варево в горшке, чтобы голодная старуха почуяла аромат дичи. Гита знала, как помучить свою Мадрон.

Три дня до полнолуния, декабрь 1210 года