Донор для покойника

- А ... - сестра запнулась, когда их глаза встретились, и через секунду покраснела, словно Герман навязчиво выяснял дату ее первой менструации.

- А ... там вам все скажут.

- Спасибо.

Он направился к лестнице и услышал, как захлопнулося окошко регистратуры. Конечно, гораздо проще было пересечь холл, где на противоположной стороне от регистратуры находились двери лифтов. Однако Герман решил, что доберется до хирургического отделения, расположенного на четвертом этаже, гораздо быстрее, если воспользуется лестнице.

ПОЛТОРА ГОДА НАЗАД

Возможно, именно здесь с ним случилось ...

Ради этого он сюда и пришел.

Когда он достиг пролета между третьим и четвертым этажами, где разрешалось курить, через легкую завесу дыма, заслоняла людей, Герман увидел ... себя самого. И чуть не запорол носом об пол, споткнувшись место. Кто-то выпустил густую струю дыма, и лицо мужчины исчезло. Через секунду Герман с сердцем, что бешено колотилось в груди, преодолел пролет. Потом все-таки решился повернуть голову туда, где стоял его двойник. Между ними теперь расстояние было не более одного метра, и человек абсолютно не был на него похож. "Что за…"

Миновав белые двустворчатые двери, над которыми висела большая табличка с надписью «ПЕРВОЕ ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ», Герман увидел знакомый длинный коридор, сейчас практически пуст. Если не считать двух больных, слонялись далеко в конце. Пустой на данный момент сестринский пост с нависшей над столом настольной лампой, напоминала голову одинокого грустно цапли. Здесь царили тишина и какое-то безвременья.

Это место вдруг показалось Герману зловещим, словно он попал в узкий подземный тоннель, тянется в таинственную молчаливую темноту, а вместо дверей палат темнело пропасть древних гробниц, в сумраке которых терпеливо таилось что-то, что ждет его все эти полтора года. А те двое больных в конце коридора ...

«Сегодня пятница, - наконец сообразил Герман - после обеда почти все пошли домой».

Он медленно пошел по коридору, надеясь встретить медсестру или дежурного врача. Вокруг витал характерный запах больницы и еще какой-то. Какой именно, Герман не мог определить, но он этот запах знал. Когда он прошел закрытые двери со строгой табличкой «ординаторской», резко усилился запах медикаментов, который подсказывал, что где-то около двери процедурной, а может, и перевязочной. И действительно - следующие двери, открытые на два пальца, которые словно приглашали войти, оказались перевязочной. Герман ее очень хорошо помнил со всей обстановкой и столом, царящей в центре и напоминает операционный. В голове сами собой всплыли строки:

... всех лечит, всех исцелит - добрый доктор Айболит!

А потом почему-то:

Добрый доктор Айболит В перевязочной СИДИТ ...

Перед глазами Германа возник образ доброго врача, как на рисунке в детской книжке, которая была у него когда-то очень давно. Хотя маленький врач в аккуратном белом халате весело улыбался, его глаза оставались совсем стеклянными, а в руке он держал НЕ слуховую трубку, а огромный блестящий скальпель, с которого капало что-то красное, образуя на полу у ног хорошего врача темную красную лужу.

... всех лечит, всех исцелит -

хороший врач

А-аай! БОЛИТ!!!

Герман мрачно усмехнулся этом видению.

В перевязочной СИДИТ ...

Вдруг ближайшую дверь резко открылась, едва не ударив Германа по плечу, и он едва не вскрикнул. Уже немолодая дежурная медсестра вынесла из палаты капельницу и посмотрела на гостя. На ее лице нетрудно было прочесть: «А ты кто такой? Мне достаточно того, что я и так делаю чужую работу, таскаясь по всему отделении с этими проклятыми капельницами, так у кого чешется одно место. И эта зараза убежала за целый час до того, как закончится ее смена. Поэтому лучше шуруй отсюда и не морочь мне голову, понял? »

- Сейчас приемный время. Кого вам надо?

- Дежурного врача, - ответил Герман. - Есть ли кого-то из ...

- Не знаю. Не знаю, где он, - она ​​категорически покачала головой. - Приходите в другой раз.

«Шуруй отсюда, мне без тебя здесь хлопот хватит!»

Сзади послышались шаги. Герман и медсестра одновременно повернули головы.

В отделение зашел мужчина в белом халате.

(Хороший врач)

Даже издалека легко было определить, что он не принадлежит к низшему медперсонала. Он направлялся в их сторону. Его Герман не помнил.

- Вот он, дежурный врач, - сказала сестра и, оставив Германа, отправилась вместе с капельницей по своим делам. Ножка штатива цеплялась за линолеум и как выдавала шипение раздраженной змеи.

Герман сделал несколько шагов навстречу врачу.

- А в чем, собственно, дело? - настороженно отреагировал тот.

Герман не был похож на больного, задержался в отделении дольше, чем другие, и не смылся домой со всеми ходячими пациентами.

- Я вас слушаю, - врач был уже заметно седой мужчина лет за пятьдесят, полноватый, в очках с дымчатыми стеклами, почти такими, как у генерала Пиночета, и точно такими, как у другого генерала - поляка Ярузельского.

- Полтора года назад, - начал Герман, несмотря на свое двойное отражение в затемненных очках, - меня доставили в это отделение с острым аппендицитом ...

- Перитонит, - машинально отметил врач.

- ... и прооперировали. Мне необходимо выяснить некоторые детали.

- Угу ... - покачал головой врач.

- Нужно посмотреть архивные данные, - пояснил Герман.

- Угу, - снова кивнул врач. - Ничем не могу помочь - он развел руками, наглядно демонстрируя свою беспомощность. - Ключи от архива в старшей медсестры на общей связке. А она будет только в понедельник. Простите, молодой человек.

«Конечно, на общей связке, козел».

Похожую тактику Герман знал.

Когда врач уже собирался сделать недвусмысленный жест, означавший «все вопросы сегодня исчерпаны, не пора ли вам, молодой человек домой; приходите в понедельник, а еще лучше - никогда ... », Герман вложил в лапу врачу десятидолларовую купюру.

- Я хотел бы выяснить некоторые детали без лишних задержек. Вы меня понимаете?

На этот раз врач обнаружил к Герману более живой интерес.

Теперь он его прекрасно понимал.

- Минутку, - он засунул деньги в карман халата. - Я посмотрю ...

Дежурный врач прошел по коридору, открыл ключом дверь с надписью «ординаторской» и исчез за ними.

- Вам повезло, молодой человек, - заявил он, вернувшись через минуту. - Ключи оказались на столе.

Затем бодро повел Германа в архив.

«Конечно, они оказались на столе».

Это был крошечный архив, менее Герману не приходилось видеть: казалось, здесь нигде одновременно развернуться даже двум паукам, прилипших к потолку у плафона, внутри которого едва светила тусклая сорокаватна лампочка. По сути, это была просто маленькая каморка, в которой каком умница пришло в голову засунуть стеллаж, забить его под завязку картонными папками, а затем этот рассадник клопов гордо назвать архивом.

- Полтора года назад? Итак ... март или апрель, - пробубнил врач, роясь в каких-то пыльных папках с таким выражением лица, который четко говорил: «Видишь, как я пачкать свой белый халат твоих несчастные десять баксов?!»

- Как ваша фамилия?

Герман назвал.

Врач, трудно дыша (вероятно, из-за пыли), копался минут десять, вглядываясь в каждую отобранную ним папку и в каждую страницу отобранной папки, только в Германа возникла веселая подозрение, что он разучился читать и пытается отыскать знакомые буквы.

- Есть ... - наконец довольно крякнул врач и расправил свободной рукой загнутый уголок страницы. - Вот и ваша стационарная карта.

Герман невольно напрягся.

Сейчас он узнает ... Сейчас он узнает ... СЕЙЧАС ...

На лбу выступил холодный пот, рубашка тоже моментально взмокшую.

- Да, посмотрим ... - говорил врач; в линзах его темных очков Герман видел значки слов, подпрыгивали, перевернутые вверх ногами.

- Вот ... Диагноз ... Острый перитонит ... Прооперировано ... Оперировал ... Угу ... Состояние удовлетворительное ... Ага - вот как! На следующий день - ухудшение ... Анализы ... - бормотал врач. - Переливание крови в объеме ...

- А что именно вас интересует? - он поднял глаза на Германа.

- Ничего ... Я уже выяснил, - глухо сказал Герман и без церемоний развернулся.

Элементарно.

Он вышел из старого больничного корпуса, еще польского строительства, и, замерев на мгновение, сделал глоток сырого воздуха; это был запах длинных дождей - немножечко грустный, как прощальные духи лета, что уходит. Небо над головой было еще чистым, но Герман чувствовал, что за дальними крышами домов уже собираются серые облака, как они Валуев, собираясь в гигантский мокрый кулак.

Машина ждала Германа на стоянке, за три квартала вниз по дороге. Он направился к забору больничного двора мимо двух чахлые клены, на которых причудливая ранняя осень уже кое тронула листья красно-желтой краской, как мимо перед этим прошелся неопрятный художник.

«Элементарно - вот КАК».

* * *

- Ты прав, парень, они влили мне зараженную кровь.

«Элементарно, да?» - снисходительно улыбнулся Гера.

Следовательно, именно так все и было: в тот день он часто терял сознание из-за лихорадки, и все события первого (и частично второго) дня спрятались за мутной завесой грез, жара и боли. Он не помнил о переливании, и это было элементарно. Видимо, позже сообщить ему об этом или не сочли нужным, или - просто забыли.

Хорошие врачи ...

Герман вытащил из шкафа большую спортивную сумку - старого путешественника, - которая уже много лет, покрываясь пылью, ждала своего часа. Он поставил ее на пол, верх немного прогнулся, и, казалось, темно-синяя сумка улыбалась открытой молнией на боковом кармане, как забытый друг, о котором наконец вспомнили: «Как в старые добрые времена, Геро?»

Он начал складывать вещи. Что ему может понадобиться? Только самое необходимое: пара сменного белья, свитер, спортивная в случае ранних холодов, сигареты, и однодневный запас еды - несколько бутербродов, термос с горячим кофе, три банки консервов и все ... Сумка получилась легкой, чуть больше трех килограммов - в самый раз.

Наконец он выпрямился и поплелся в гостиную.

Аккуратно распределил по карманам всю наличность, которая была в доме, а кредитные карточки и особо важные документы, которые лежали на столе в его кабинете, спрятал в плоском сейфе-тайнике, под дном массивного аквариума, занимавший почти четверть стены. Рыбы удивленно смотрели сквозь толстое стекло на непостижимую для них процедуру, наполняла шумом их миниатюрный мир и почему-то не посылала ожидаемого корма.

Герман настроений таймер автоматической кормушки и выбил пальцами по стеклу короткий дробь - охраняйте! Мобильный телефон оставил на подставке. Затем вышел в коридор, забросил на плечо сумку, которая по-дружески хлопнула его по спине и направился к двери.

«А как же я?! - возмущенно воскликнул маленький Гера. - Мах на мах - Ты же обещал! »

Герман вернулся к портрету и зачем вернул его лицом к стене.

От стука дверей портрет слегка качнулся.

Казалось, что он знал КОЕ.

раздел 2

Гера (1)

На дверях с тонкой трещиной в стекле покачивались изображение медвежонка - талисмана московской Олимпиады. Одной лапой он придерживал любительский фотоаппарат, похожий на «Смена», висевший на шее, другой - приглашал прохожих посетить фотосалон.

С открытого этажом выше окна доносилась веселая песенка «Смоуки» о красивую девушку Алису. Двенадцатилетний мальчик, стоявший у двери салона, в такт музыке стучал обувью о тротуар. Духота была невыносимая. Жгучие солнечные лучи нагревали асфальт дороги, уж размяк.

Мальчик прятался в тонкой полоске тени и часто поглядывал на дверь фотосалона; они время от времени поскрипывали, выпуская посетителей, но каждый раз мальчик разочарованно морщился. Он уже ждал друга добрых полчаса и никак не мог понять, чем вызвана эта странная задержка - неужели, чтобы сделать фотографию, нужно столько времени?

Двери тонко скрипнула на ржавых навесах, мальчик обернулся - и снова досада. Его терпение лопнуло: если его друг сейчас не получится - он сам отправится туда и узнает, наконец, что там происходит.

Вообще-то, он давно уже это сделал, но боялся неприятностей, которые может повлечь за собой такой шаг. В мае он едва не разнес мячом стекло на дверях этого фотосалона. К счастью, стекло не разбилось, а только треснуло, и через три секунды из салона выскочил злющий фотограф, от которого он едва убежал.

После всех этих воспоминаний желание заходить внутрь пропало.

Он вспомнил фотографа. Глаза у него тогда были просто бешеные ...

А может ... - предположил мальчик (и, несмотря на жаркую погоду, вдруг почувствовал холодок по спине) - может, фотограф - маньяк, охотящийся на детей. Или людоед. Хитрый людоед под маской радушного хозяина фотосалона. И никто этого даже не подозревает! Разве взрослые могут что-то заметить или догадаться? Нет, конечно. А он тем временем спокойно похищает детей и, облизывая длинным языком свои острые зубы, улыбается: «Вы никогда меня не поймаете, никогда не догадаетесь, я умнее, чем вы ...» Он обрабатывает детские тела у себя в каморке или в фотолаборатории (ведь там темно, и кроме него туда никто не заходит, вот!) маленькой кухонным топориком, а потом ... Нет, еще, пожалуй, он все это фотографирует (ну да, конечно, он же фотограф!). Боже, неужели его друг сейчас умирает (или уже мертвый!), А он стоит здесь и просто ... Ведь тот даже не догадывается, что фотограф ... каннибал, как говорил его отец. Заманил доверчивого мальчика в темную лабораторию. Там, в тусклой кроваво-молочной мгле от фотолихтаря свисают с потолка змеи негативных пленок, извиваясь, словно живые. «Хочешь посмотреть, как я это делаю?» - льстивым голосом спрашивает фотограф. И пока ребенок удивленно рассматривает различные хитрые приспособления, он тихо крадется к столу и выдвигает ящик. Его глаза ярко блестят тем же светом, и фотолихтар; по уголкам рта начинает течь слюна. Он облизывает острые, как у акулы, зубы и продолжает улыбаться. Затем достает из ящика свою любимую топорик, тихо приближается сзади к ... (его друга!) ... И! ..

Двери протяжно заскрипела.

Мальчишка обернулся и облегченно выдохнул:

- Ну, наконец-то! А я уже думал ...

Геру заметно покачивало, его лицо было бледным, словно покрыто слоем воска; в руках болтался небрежно скомканный школьный пиджак.

- Ну и вид у тебя. Сколько мне здесь торчать? Скоро корни пущу!

- Только не ной. Мне было хуже, - хрипло проговорил Гера.