Что они несли с собой

Потом я опять забылся.

Когда я пришел в себя, Джордженсон ножом срезал с меня штаны. Он вколол мне морфий, что меня напугало, и я что-то выкрикнул и попытался отползти, но он все придавливал меня к земле. Но это был уже не Джордженсон… это был джинн… он мне улыбался и подмигивал, и я не мог его стряхнуть. А дальше всё стало точно в замедленной съемке. Из-за морфия, полагаю. Я сосредоточился на новеньких ботинках Джордженсона, затем на камешке, чуть позже на собственном лице, которое парило высоко надо мной. Вероятно, это последнее, что я увижу в жизни…

Я не мог отвести взгляд. Это было завораживающее зрелище.

Сейчас, в темноте, вступал в свои права мир призраков…

— Эй, ты не спишь? — спросил Эйзр.

Я помотал головой.

У шестого бункера все было тихо. Сам бункер казался заброшенным.

Ухмыльнувшись, Эйзр взялся за веревки. Началось все почти как слабый ветерок, как вздох. Я обхватил себя руками. Я смотрел, как Эйзр наклоняется и зажигает первую сигнальную ракету.

«Пожалуйста», — едва не произнес я, но слово почему-то застряло у меня в горле, и, подняв глаза, я проследил взглядом ракету над бункером Джордженсона. Она взорвалась почти без звука — просто смазанная красная вспышка.

В темноте раздалось тихое поскуливание. Поначалу я решил, что это Джордженсон.

— Пожалуйста… — сказал я.

Я подавился словом, стиснул зубы, сжал руки. Меня била дрожь.

Еще дважды, уже быстрее Эйзр поджигал ракеты. В какой-то момент он повернулся ко мне и поднял брови.

— Тимми, Тимми, — сказал он. — Ну ты и придурок.

Я согласился.

Я хотел что-нибудь сделать, чтобы остановить Эйзра, но только скорчился и смотрел, как он выбирает гранату со слезоточивым газом, вырывает чеку, выпрямляется и бросает. Облачко газа отчасти закрыло от меня шестой бункер. Даже на расстоянии тридцати метров я ощутил вкус и запах.

— Господи Боже, не надо! — выдохнул я, но Эйзр швырнул еще одну, подождал шипенья, потом перебрался к веревке, которую мы пока не использовали.

Это была моя коронная задумка. Я сам все смастерил: выкрасил белым мешок с песком, установил систему противовесов.

Эйзр быстро дернул за веревку, и прямо перед шестым бункером поднялся белый мешок и завис в туманных клочьях газа.

Джордженсон начал палить. Сначала один выстрел: красная трассирующая пуля ударила в мешок.

— Уух! — восхитился Эйзр.

Что-то бормоча себе под нос, Эйзр швырнул последнюю газовую гранату, запустил еще одну ракету, потом схватил веревку и заставил белый мешок плясать и вертеться.

— У-ух! — распевал он. — Раз, два, три, четыре, пять, мы пришли тебя пугать.

Бобби Джордженсон, наверное, слетел с катушек. Тихо, сохраняя достоинство, он встал, прицелился и еще раз выстрелил в мешок с песком. Я видел его профиль на фоне красных вспышек. Лицо у него казалось расслабленным. Еще несколько секунд он смотрел в темноту, будто решая что-то для себя, затем покачал головой и зашагал к периметру. Спина у него была прямая, он не пригибался, не извивался, не полз. Он шел прямо. Он двигался со своего рода изяществом. Дойдя до мешка, Джордженсон остановился, повернулся и выкрикнул мое имя, потом поднес дуло винтовки к белому мешку.

— О’Брайен! — завопил он и выстрелил.

Эйзр уронил веревку.

— Что ж, — пробормотал он. — Шоу окончено.

Он посмотрел на меня сверху вниз со смесью презренья и жалости. И секунду спустя покачал головой.

— Вот что я тебе скажу, старик. Ты жалкий, просто жалкий придурок.

Меня била дрожь. Я сидел, обхватив себя руками, и раскачивался из стороны в сторону, но не мог отменить случившегося.

— Омерзительно, — произнес Эйзр. — Самый жалкий долбаный псих, какого я только видел.

Он посмотрел на Джордженсона, потом на меня. Взгляд у него был холодный, как камень. Он сделал шаг, точно собирался помочь мне встать. Но остановился. Будто вспомнив о чем-то, он замахнулся и ударил меня ногой по голове.

— Жалкий придурок, — пробормотал он и отправился спать.

* * *

— Пустяк, — сказал я Джордженсону. — Не тронь.

Но он отвел меня вниз в бункер и полотенцем прочистил глубокую ссадину у меня на лбу. Не так уж на самом деле было скверно. У меня кружилась голова, но я старался не подавать виду.

Уже почти рассвело. Какое-то время мы оба молчали.

— Так-так, — сказал он наконец.

— Ага.

Мы пожали друг другу руки. Ни один из нас особых чувств в этот жест не вложил и в глаза другому не посмотрел.

Джордженсон указал на простреленный мешок.

— Удачная задумка, — заметил он. — Я едва не… — Он осекся и, прищурившись, глянул на восток, где небо над рисовыми полями уже начало обретать краски. — И вообще драматический эффект недурен. Тебе, возможно, в кино следует податься или еще куда.

Я кивнул.

— Тоже мысль.

— Новый Хичкок. «Птицы». Видел фильм?

— Страшный, — сказал я.

Мы еще посидели, потом я попытался встать, вот только голова у меня еще кружилась, и я покачнулся. Протянув руку, Джордженсон меня поддержал.

— Теперь мы квиты? — спросил он.

— В общем и целом.

И вновь я испытал ту странную близость. Почти боевые товарищи. Мы едва опять не пожали друг другу руки, но передумали. Джордженсон подобрал свою каску, отряхнул и еще раз оглянулся на белый мешок. Лицо у него было перемазано грязью.

В санитарном бараке он промыл ссадину и перевязал мне лоб, потом мы пошли в столовку. Говорить нам было не о чем. Я извинился, сказал, что мне жаль. Он мне сказал то же самое.

После, в неловкий момент, я предложил:

— Давай прикончим Эйзра.

Джордженсон ухмыльнулся:

— Напугаем его до смерти, да?

— Верно.

— Ну и кино!

Я пожал плечами:

— Конечно. Или просто его убьем.

Ночная жизнь

Пара слов про Крыса Кайли. Когда его ранило, меня не было рядом, но позднее Митчелл Сандерс пересказал мне основные факты. Судя по всему, Крыс Кайли слетел с катушек.

Незадолго до этого наш взвод перебросили в район боевых действий в предгорьях к западу от города Куангнгай, и некоторое время в лагерь нам поступали разведданные про скопление в этих краях вражеских сил. Обычные сумасбродные слухи: дескать, там полно артиллерии, русские танки и целые дивизии свежей пехоты. Никто не принимал их всерьез, включая и старшего лейтенанта Кросса, но из предосторожности взвод передвигался только по ночам, держался подальше от больших дорог и скрупулезно следовал ПДИ. По словам Сандерса, почти две недели они вели ночную жизнь. Именно таким выраженьицем все пользовались — «ночная жизнь». Забавная многозначность. Благодаря этому происходящее легче было выносить. «Ну и как тебе во Вьетнаме?» — спрашивал кто-нибудь, а ему отвечали: «Да сплошная вечеринка, ведем ночную жизнь».

Эта «ночная жизнь» сказывалась на всех, но Крыса Кайла, по словам Сандерса, довела до эвакуационного госпиталя в Японии. Он не смог приспособиться, не выдержал напряжения.

В те две недели постоянно действующая инструкция была довольно проста. Днем спали или пытались спать, потом на закате собирали снаряжение и цепочкой по одному шли в ночь. Вечно низкие тучи. Ни луны, ни звезд. Темень была полнейшая, говорил Сандерс, от такой черноты часы останавливаются, как раз такую, верно, Бог задумал, когда собирался отделять свет от тьмы. От нее ныли глазные яблоки. Ты тряс головой и моргал, вот только не мог даже определить, моргаешь ли, чернота ведь не менялась. Довольно скоро сдавали нервы. Ты начинал дергаться, что отстанешь от остального взвода, окажешься совсем один, и тогда накатывала неподдельная паника, ты протягивал руку и старался коснуться того, кто шел впереди, схватить его за плащ-палатку, от всей души надеясь, что он еще тут. Такая темнота порождала кошмары. Дэйв Дженсен глотал особые витамины с высоким содержанием каротина. Старший лейтенант Кросс жрал стимуляторы. Генри Доббинс и Норман Боукер даже устроили себе спасательную связку, как скалолазы: соединили свои ремни проволокой. Весь взвод был не в себе.

Но с Крысом Кайли дело обстояло иначе. Наверное, слишком многих он зашил в мешки для трупов. Слишком много видел вывороченных кишок.

Поначалу Крыс просто ушел в себя, не произносил ни слова, но позднее, через пять или шесть дней, всё стало с ног на голову. Он не мог заткнуться. К тому же нес чудовищный бред. Например, говорил про жуков, мол, самое худшее во Вьетнаме — это проклятые жуки. Огромные, нет, гигантские жуки-убийцы, говорил он, жуки-мутанты, жуки с исковерканной ДНК, жуки, химически измененные напалмом и дефолиантами, слезоточивым газом и ДДТ[41]. Он утверждал, что жуки намерены сожрать именно его. Он говорил, будто слышит, как они к нему слетаются. Рои жуков-мутантов, миллионы и миллиарды, и он у них на мушке. Они шепчут его имя, заявлял он, его настоящее имя, всю ночь напролет… и это сводит его с ума.

И вот что странно, сказал Сандерс, это была не пустая болтовня. У Крыса развились диковинные причуды. Он постоянно чесался, скреб места укусов насекомых. Не мог перестать себя корябать, расчесывал себя до струпьев, потом срывал струпья и чесал открытые ранки.

Грустно было на это смотреть. Определенно это был уже не прежний Крыс Кайли. Словно саму его личность изуродовали.

До некоторой степени что-то подобное испытывал каждый. Долгие ночные переходы сбивали биологические часы, вызывали непреходящее ощущение потерянности. Если верить Сандерсу, они тогда брели практически наугад, плохо отдавая себе отчет, где находятся или в каком направлении идут, выискивали врага, которого не могли увидеть, — точно банда тупых скаутов гонялась за фантомами. Некоторое время они двигались, например, на север, потом на восток, затем снова на север, обходя деревни, и при этом старались не говорить громко, лишь перешептывались.

Местность была пересеченная. Вроде и не горы, но все время топать нужно в горку, и уйма провалов и оврагов, каких-то зарослей — короче, на каждом шагу можно погибнуть. А ближе к полуночи становилось совсем скверно: сами джунгли словно бы просыпались, оживали. Ты слышал странный гул в ушах. Ничего конкретного, ни одного звука, который можно распознать и назвать. Может, древесные лягушки, или змеи, или белки-летяги, или еще бог знает что. Точно у ночи был собственный голос. А еще через два-три часа ты мог бы поклясться, что идешь через какую-то мягкую черную протоплазму, Вьетнам, кровь и плоть.

И это не шутка, говорил Сандерс. Обезьяны верещали просто убийственно. Гребаные ночи!

Наконец Крыс Кайли сорвался.

Он не мог спать в жаркие дневные часы, он не справлялся по ночам.

Как-то под вечер, когда взвод готовился к очередному маршу, он сломался прямо на глазах у Митчелла Сандерса. Нет, не разревелся, но был близок к тому. Он сказал, что перепуган. И что это не нормальный страх. Он даже не знал, что это такое: слишком долго провел в чужой стране, наверное. Или ему просто не дано быть санитаром. Вечно подбирать части тел. Вечно латать дыры. Иногда он смотрит на ребят, которые еще целые, на живых ребят, и начинает представлять себе, как они будут выглядеть, став трупами. Без рук или ног… в таком духе. Он сам понимает, это жутковато, но не может отделаться от картинок. Допустим, он треплется с Боукером, Доббинсом или еще с кем-нибудь, просто убивает время, а потом ни с того ни с сего ловит себя на мысли, что непроизвольно прикидывает, сколько весит голова того парня, ну, насколько она тяжелая, и каково это будет — подобрать эту голову с земли и нести ее, чтобы забросить в вертолет.

Крыс почесал локоть, раздирая в кровь кожу. Глаза у него были красные и усталые.

— Это неправильно, — сказал он. — Те картинки у меня в голове… они никак не унимаются… Я вижу вдруг чью-нибудь печенку. Самую настоящую гребаную печень. И дело в том, что это меня не пугает, даже мурашки не проступают. Я скорее любопытство испытываю. Механическое такое любопытство. Как врач, когда смотрит на живого пациента и видит не человека, а разорвавшийся аппендицит или закупоренную артерию.

На мгновение его голос стих, он глянул на Сандерса и попробовал выдавить улыбку. Он все царапал и царапал себе локоть.

— И вообще, — сказал Крыс, — днем еще не так скверно, но по ночам картинки буквально звереют. Я начинаю видеть собственное тело. Куски меня самого. Мои легкие, мои почки. Это как… ну, не знаю… как глядеть в огромный черный хрустальный шар. Однажды ночью я буду лежать мертвый в темноте, и никто меня не найдет… кроме жуков… Я это вижу… я вижу, как треклятые жуки прогрызают во мне туннели… Слышу, как мангусты хрустят моими костями. Черт, это уже чересчур. Не могу больше смотреть на себя мертвого.

Митчелл Сандерс кивнул. Он не знал, что сказать. Какое-то время они просто сидели, следя за тем, как сгущаются тени, затем Крыс затряс головой.

Он заявил, мол, сделал что мог. Он старался быть хорошим санитаром. Кого-то спасаешь, кого-то теряешь, сказал он, но он выкладывался по полной. Потом, нервно хихикнув, принялся говорить о нескольких парнях, которых уже не было с ними, о Курте Лимоне, Кайове и Теде Лейвендере. Какое безумие, что люди, которые еще совсем недавно были полны жизни, теперь разлагающиеся трупы!

Он едва не расхохотался.

— Вся эта война, — сказал он. — Знаешь, что это такое? Один огромный банкет. Мясо, старина. Мы с тобой. Мы все. Мясо для жуков.

На следующее утро он выстрелил в себя.

Он снял ботинки, разложил перед собой походную аптечку, накачался обезболивающим и пустил пулю себе в ступню.

Никто его не винил, сказал Сандерс.

Пока не прилетел вертолет, было время попрощаться. Подошел старший лейтенант Кросс и пообещал поручиться, что это был несчастный случай. Генри Доббинс и Эйзр подарили ему стопку комиксов, чтобы было что почитать в госпитале. Все стали кружком, все были расстроены, и чувствовали себя виноватыми, и старались его развеселить шуточками про распрекрасную ночную жизнь в Японии.

Жизнь умерших

Вот еще одна правда: истории способны нас спасти. Мне сорок три года, и я теперь писатель, но я до сих пор вижу во сне Линду живой. И Теда Лейвендера и Кайову, Курта Лимона и молодого человека, которого я убил, старика, распростершегося возле загона для свиней, и нескольких других, чьи тела я когда-то поднимал с земли и забрасывал в грузовик или вертолет. Все они мертвы. Но в рассказе, который по-своему тоже сновидение, мертвецы иногда улыбаются, поднимаются и возвращаются в мир живых.

Начнем с этого: тело без имени. Однажды в 1969 году снайпера нашего взвода обстреляли из грязной деревушки на побережье Южно-Китайского моря. Обстрел продолжался всего пару минут, и никто не пострадал, и все равно старший лейтенант Джимми Кросс связался по рации с базой и вызвал авиаудар. На протяжении следующего получаса мы смотрели, как деревушка полыхает. Было прохладное ясное утро, кое бывает дома ранней весной, и самолеты смотрелись на фоне неба черными росчерками. Когда бомбежка закончилась, мы построились цепочкой и двинулись через деревню на восток. Кругом — одни развалины. Помню запах горелой соломы, поваленные заборы и вырванные с корнем деревья, горы камня, кирпича и битых горшков. Деревенька была заброшенной — ни людей, ни скотины, мы нашли лишь одного погибшего: старика, который лежал навзничь у загона для свиней в центре деревни. Правую руку ему оторвало взрывом. Над лицом уже роились мухи и гнус.

Дэйв Дженсен наклонился и пожал старику оставшуюся руку.

— Как поживаете? — спросил он.

Один за другим остальные повторили его жест. Они не тормошили тело, просто хватали старика за руку, произносили несколько слов и отходили.

Крыс Кайли нагнулся над трупом пониже.

— Дай пять, — сказал он, — истинная честь для меня.

— Искренне рад, — сказал Генри Доббинс.

Я только-только прибыл во Вьетнам. Это был мой четвертый день, я еще не обрел чувство юмора. С самого начала я ощутил, как к горлу у меня подступает тошнота. Я сел у загона, закрыл глаза и свесил голову между коленей.

Пару минут спустя меня тронул за плечо Дэйв Дженсен.

— Ну же, будь повежливей, — сказал он. — Пойди представься. Нечего бояться, это же просто милый старикан. Прояви толику уважения к старшим.

— Ни за что.

— Может, для тебя это чересчур?