Опыт о законе народонаселения

Хотя облегчение страданий ограниченного числа неимущих не составляет разрешения общего вопроса, тем не менее я ни разу в этом сочинении не упомянул, чтобы наша обязанность не состояла в облегчении этих страданий всеми зависящими от нас средствами. Но наша ограниченная возможность помочь нескольким людям никоим образом не может установить всеобщего права. Если бедным действительно принадлежит естественное право содержаться на общественный счет и если современные законы лишь подтверждают это право, то оно должно, без всякого ограничения, простираться на всех нуждающихся. Таким образом, осуществление проекта Юнга было бы явной несправедливостью.

Я особенно настаиваю на безусловной справедливости следующего положения: в стране, средства которой не позволяют населению непрерывно возрастать быстрее, чем оно возрастает в настоящее время, нельзя достигнуть такого улучшения, как уменьшение смертности, не уменьшая в то же время числа рождений. Я говорю это в том предположении, что эмиграция из страны не увеличивается вследствие какого-нибудь особенного обстоятельства.[37]

Если это положение справедливо, то неизбежный вывод из него таков: так как проект Юнга имеет целью улучшить положение бедных, которые при этом получат возможность воспитывать больше, чем в настоящее время, детей, то, очевидно, свободные вспомоществования будут редки сравнительно с числом соискателей, а потому вступление в брак неминуемо должно будет отсрочиваться возможно дольше.

Говоря о брачном возрасте, я вовсе не имею в виду назначать определенные годы, ибо это вещь относительная. Во Франции вступают в брак раньше, чем в современной Англии, а в последней позже, чем это делалось до революции (1688 г.). Я уверен, что достигнутое увеличение продолжительности жизни произошло именно вследствие этих более поздних браков. Тем не менее я не считаю возможным определять нормальный возраст для вступления в брак. Единственное ясное, верное и общепонятное правило, на котором необходимо настаивать, состоит в том, чтобы человек, вступающий в брак, питал уверенность, что будет иметь возможность содержать семью. Если обладание коттеджем, по проекту Юнга, будет достаточным для этой цели, то работник хорошо поступит, если женится, как только получит такой коттедж. Но если он думает иначе, или если его заработок не позволяет ему содержать больше двух детей, каким образом Юнг решится посоветовать ему вступить в брак?

Юнг говорит, что необходимым условием успеха моего проекта является безусловное целомудрие холостых людей. Но он неправильно истолковывает мою мысль. Безусловная добродетель, конечно, необходима для устранения всех бедствий, как физических, так и нравственных. Но кто же может надеяться на водворение в этой жизни совершенной добродетели? Я утверждаю, что мы обязаны воздерживаться от брака до приобретения известного достатка и точно так же обязаны избегать порочных страстей. Но я ни разу не высказал надежды на то, что обе эти обязанности будут строго выполнены, а тем более что обе они будут выполнены одновременно. Здесь, как и во многих других случаях, может произойти, что нарушение одной обязанности облегчит соблюдение другой. Но если мы можем исполнить обе предписанные нам обязанности, не принося одну в жертву другой, то я не знаю, что может оправдать нас в случае их нарушения. Право это принадлежит одному Богу; в своей мудрости он взвесит искушение и грех и смягчит свой справедливый приговор бесконечным милосердием. Моралисту надлежит указать обе обязанности, но каждому человеку должна быть предоставлена свобода поступать сообразно действующим на него искушениям и внушениям собственной совести. Я постоянно имел в виду человека, каков он есть со всеми его слабостями. С этой точки зрения, а также считая несомненным, что размножение населения должно сдерживаться каким-либо противодействующим препятствием, я без колебаний утверждаю, что благоразумное воздержание от легкомысленных браков представляет препятствие к размножению, заслуживающее предпочтения перед преждевременной смертью.

Действительно, всякий раз, как нравственные мероприятия способствовали развитию в населении большей предусмотрительности, трудолюбия и самоуважения, отношение числа браков к населению постоянно уменьшалось, а это доказывает, что улучшение нравственности не находится в зависимости от увеличения искушений со стороны какого-либо определенного порока. Приведенные ранее примеры Норвегии, Швейцарии, Англии и Шотландии, в свою очередь, доказывают, что порок, о котором идет речь, отнюдь не более распространен там, где меньше относительное число браков и рождений ко всему населению. Этим правилом должен руководствоваться законодатель, ибо, не имея точных сведений о том, в какой мере соблюдается холостыми людьми целомудрие, ему приходится основывать свои суждения на общих результатах.

Единственное, действительно сильное и общее возражение, которое, по моему мнению, можно мне сделать, должно быть направлено не против изложенных мной принципов, а против их приложения. Все мои соображения и представленные факты доказывают, что для улучшения положения бедных необходимо уменьшение относительного числа рождений. Но такое уменьшение достижимо лишь при более совершенном порядке управления и соответственных привычках населения. Поэтому для достижения моей похвальной и желательной цели нет необходимости в распространении новых воззрений, противоречащих предрассудкам бедных классов, тем более что нет возможности определить с точностью последствия этих воззрений. Та же цель может быть достигнута улучшением основ гражданского управления, всеобщим распространением благодеяний просвещения и уравнением тех преимуществ, которыми все могут и должны пользоваться. Достигнув этого, можно быть уверенным, что имевшиеся в виду результаты не замедлят проявиться, т. е. произойдет уменьшение числа рождений, которое одно только может укрепить приобретенные выгоды и дать им непрерывное существование.

Я признаю силу и значение этого возражения, на которое могу дать один только ответ. Трудно предположить, чтобы наше движение к предположенной цели не могло быть ускорено всеобщим ознакомлением с теми условиями, которые препятствуют ее достижению. Лично я надеюсь, что, хорошо ознакомившись с действительным своим положением, низшие классы станут согласовать с ним свои привычки. Если притом эта перемена совершится медленно и постепенно, под непрерывным влиянием хорошего нравственного и религиозного воспитания, я не думаю, чтобы она могла вызвать какие-либо опасения. Я отказываюсь верить, чтобы всеобщее распространение истины могло быть предосудительно. Конечно, можно себе представить некоторые случаи, когда такие опасения имеют место, но случаи эти весьма редки и признавать их должно с крайней осторожностью. При существовании сомнения в том, что всякое распространение истины полезно, люди не стали бы страстно преследовать ее, а это причинило бы вред интересам науки и добродетели.

Эти чувства одушевляли меня в моем стремлении изложить откровенно мои мысли по этому поводу. Я настолько убежден в справедливости изложенных в этом труде принципов, что, пока мне не приведут иных возражений, кроме выставляемых до настоящего времени, я буду считать эти принципы вполне доказанными.

Что же касается приложения их, то в этом отношении мнения могут расходиться, так как с различных точек зрения могут представиться опасения, которые каждый может истолковать по-своему. Но каково бы ни было мнение относительно пользы или неудобства распространения истин, касающихся участи бедных, нельзя отрицать того обстоятельства, что в высшей степени полезно ознакомиться с этими истинами тем людям, которые устанавливают законы и оказывают влияние на общественные учреждения. Весьма вероятно, что было бы неудобно разъяснять всем солдатам армии подробности их положения; но я не думаю, чтобы было полезно оставлять в таком же неведении на этот счет также их генералов.

Если вполне доказано, что уменьшение относительного числа рождений[38]

является единственным способом для постоянного улучшения здоровья и благосостояния всей массы населения; если это уменьшение в то же время представляется единственным способом для поддержания той части населения, которая состоит из взрослых и обещает во всех отношениях больше пользы для общества; если поэтому это уменьшение есть единственное средство вызвать постоянное возрастание действительно полезного населения, то, без сомнения, в высшей степени важно, чтобы такие истины стали всем известны, хотя бы для того, чтобы мы не препятствовали этому уменьшению, если мы не можем оказать ему непосредственного содействия.[39]

Если нельзя надеяться на отмену английских законов о бедных, то не нужно, по крайней мере, сомневаться в том, что было бы весьма полезно ознакомить всех с общими принципами, уничтожившими усилия тех, которые из чувства человеколюбия ввели эти законы, ибо знакомство с этими принципами способно указать полезные изменения в законодательстве о бедных и лучшие способы для осуществления этих изменений.

Мне пред стоит устранить еще одно затруднение. Правда, в этом случае дело идет не столько об опровержении рассуждения, сколько о предупреждении чувства. Многие лица из числа тех, которые не считают нужным приводить в соответствие свои мнения и вкусы, утверждают, что изложенные в этом сочинении принципы кажутся им неопровержимыми, но это именно печалит их. Им представляется, что мое учение расстилает над природой мрачное покрывало и не оставляет места тем надеждам на улучшение и усовершенствование, которые скрашивают человеческую жизнь. Я не могу разделять подобных чувств. Если бы картина прошлого давала мне право надеяться, что существенное улучшение общественного строя не только возможно, но хотя бы вероятно, то разрушение этих надежд, без сомнения, опечалило бы меня. Но если, напротив, опыт прошлого не позволяет мне рассчитывать на такое улучшение, то я без всякой печали взгляну на неразрывно связанное с нашей природой затруднение, с которым приходится вести постоянную борьбу, так как эта борьба возбуждает энергию человека, развивает его способности, закаляет душу, улучшает его во многих отношениях, словом, является в высшей степени пригодной для его испытания. Гораздо лучше установить такой взгляд на положение общества, чем уверять себя, что все бедствия легко могли бы быть устранены из нашей жизни, если бы испорченность людей, влияющих на общественные учреждения, не искажала всякие полезные начинания.

Люди, придерживающиеся последнего мнения, неизбежно должны ощущать чувство постоянного недовольства и негодования, так как при всяком столкновении с действительной жизнью им приходится испытывать горькое разочарование. Даже при самых благоприятных условиях правильный прогресс общества будет им казаться медленным и недостаточным, ибо их предубежденные глаза увидят в этом прогрессе лишь ретроградное движение и безвыходное несчастье; перемены, которых они прежде добивались, покажутся им связанными со множеством бедствий; среди постоянных разочарований они увидят во всем лишь преступные побуждения и, быть может, окончательно потеряют веру в какие бы то ни было улучшения.

Человек, придерживающийся противоположного мнения, не испытывает разочарования, потому что не предается напрасным надеждам. Сравнение различных состояний общества показывает ему, что самые лучшие из них способны к улучшению, и это пробуждает в нем бодрость. Но он предвидит и затруднения. Он знает, что стремление к улучшению часто сопровождается какой-нибудь потерей в другом отношении и что прогресс не всегда охватывает все стороны общественной жизни, поэтому он всегда приготовлен к тому, что лучшие его ожидания рушатся. В этом случае он не только не впадает в отчаяние, но старается воспользоваться своей неудачей как полезным опытом; таким образом, его энергия не ослабевает, но принимает лучшее направление. Он до конца жизни верит как в могущество добродетели, так и в существование порока и не покидает надежды на будущие общественные улучшения. Эта надежда внушена ему историей прошедших времен, несмотря на то, что она так часто была смешением печальных событий.

Если невежество есть благо, то нет надобности в просвещении. Но если оно, как в данном случае, опасно, если ложные воззрения на общественный порядок не только задерживают прогресс, но еще жестоко обманывают наши надежды, то мне кажется, что чувства и ожидания, внушаемые здравым взглядом на будущее, являются источником утешения и что люди, обладающие этим здравым взглядом, более счастливы и более участвуют в усовершенствовании и упрочении благосостояния общества, чем если бы они отвернулись от истины.

XVII. Опровержение возражений[40]

Со времени обнародования последнего издания моей книги в 1807 г. появилось сочинение Вейланда «Законы народонаселения и производства», написанное с целью опровержения моих принципов. Я с удовольствием предоставил бы решение затронутого мной вопроса самим читателям и воздержался бы от личного участия в прениях; но так как я заявил, что готов отвечать на всякое серьезное и искреннее возражение, то считаю своим долгом рассмотреть названное сочинение.

Труд Вейланда имеет в виду строго обозначенную цель. Хотя в подробностях автор поставлен иногда в необходимость соглашаться с моими воззрениями на препятствия, поддерживающие численность населения на уровне средств существования, и хотя все приведенные им причины, объясняющие медленное возрастание населения цивилизованных обществ, вполне подходят под одно из трех указанных мной главных препятствий, тем не менее он начинает с отрицания моих принципов и кончает выводами, прямо противоположными моим заключениям. Изложив совершенно правильно мои главные основания и делаемые из них выводы, он говорит: «приняв посылки, очевидно, нельзя отрицать вытекающие из них следствия». Я ничего иного не вправе требовать. Если мне будет доказано, что мои посылки не опираются на прочные основания, я готов отказаться от следствий, которые я вывел из них.

Вейланд говорит: «Заблуждения и ошибочные воззрения на закон народонаселения, по-видимому, произошли вследствие того, что за естественное, или даже вообще возможное, размножение населения принято самое быстрое, какое только может случиться при некоторых исключительных условиях, а всякое замедление такого размножения рассматривается как следствие препятствия, останавливающего естественный рост населения. Это все равно, как если бы для определения нормального роста людей мы приняли рост великана, и называли бы препятствиями те условия, которые не дозволяют всем людям достигнуть такой величины».

Этот пример неудачен. Желая изобразить степени размножения населения в виде различных величин человеческою роста, Вейланду нужно было построить сравнение следующим образом: замечено, что в какой-нибудь стране большинство людей усвоило привычку постоянно носить на голове тяжесть. При этом замечено, что рост этих людей находится в зависимости от размера тяжести: с уменьшением тяжести увеличивается рост, а немногие лица, совсем не носящие на голове тяжести, превосходят всех остальных своим ростом. Не вправе ли мы сделать из этого наблюдения тот вывод, что тяжесть была причиной небольшого роста людей, носивших ее, и что высокий рост людей, не носивших никакой тяжести на голове, представляет истинную меру того естественного роста, которого могли бы достигнуть и все остальные люди, если бы ничто не препятствовало этому?

Что поражает нас в наблюдаемом в различных странах размножении населения? Не находим ли мы, что всюду естественное стремление к размножению останавливается одним из трех препятствий: самообузданием, пороком или нищетой, и что размножение совершается быстрее или медленнее, смотря по возрастающему или убывающему влиянию этих препятствий? Что именно этой причиной объясняется различная быстрота размножения в Испании, Франции, Англии, Ирландии, России, в американских владениях Испании, Северо-американских Штатах? Не видим ли мы, что неподвижное или слабовозрастающее население начинает вдруг быстро размножаться, как только внезапный спрос на труд даст возможность низшим классам населения получить необходимые средства к существованию с меньшими затруднениями? Не видим ли мы, наконец, что в некоторых странах или отдельных местностях, где средства к жизни дешевы, где можно без особенных затруднений содержать семью, а следовательно, без опасений вступать в браки, — размножение населения идет наиболее быстрыми шагами, обгоняя прочие местности, не находящиеся в таких благоприятных условиях?

К этим поразительным и многочисленным фактам необходимо еще прибавить, что ни теория, ни опыт не показывают ослабления или искажения плодородия вместе с развитием общества и что в такой стране, как Северная Америка, не отличающейся особенно здоровым климатом, население возрастает быстрее, чем в других странах, а средства существования распределяются с большей равномерностью. После всего этого не вправе ли мы заключить, что затруднения, вызываемые содержанием семьи, и последствия этих затруднений — самообуздание, порок и нищета — являются истинными причинами неодинакового размножения населения в различных странах? Не вправе ли мы по аналогии предположить, что размножение населения в Северо-американских Штатах не только не представляется необыкновенным и неестественным по своим размерам, но, наоборот, во всей Европе, быть может, не найдется ни одной страны, в которой население не могло бы точно так же и даже быстрее возрастать, если бы в ней браки заключались в столь же раннем возрасте и если бы средства для содержания семьи были столь же обильны, а занятия рабочих классов — столь же здоровы?

Вейланд прибегает и к другим сравнениям. Он утверждает, что физическое стремление цивилизованного народа к усваиванию своего населения в двадцатипятилетний период исчезает также несомненно, как «исчезает способность боба подымать свой стебель, когда рост его прекратился»; что основывается на продолжительности и силе такого стремления, это то же самое, что принять пустой призрак за основание для теории, «которая не может быть подтверждена наблюдением и находится в противоречии с фактами. Подобной теории можно доверять в такой же мере, как расчету генерала, который, основываясь на одной лишь возможности существования пушки с дальностью боя, вдвое превышающей расстояние, на которое способны стрелять его собственные орудия, надеялся бы уничтожить неприятеля с недоступного расстояния».

Я не знаю, кто из нас двоих ошибся на счет дальности пушечного выстрела, т. е. на счет действительного возрастания населения в различных странах и каким образом можно применить ко мне ошибку генерала. Употребляя сравнение Вейланда, мои рассуждения представляются в следующем виде: наблюдая за дальностью полета ядер, выпущенных из пушек одинакового калибра и при одинаковом заряде, и найдя в этой дальности большое различие, я стал отыскивать причину такого явления; заметив на пути полета препятствия и найдя, что дальность была тем больше, чем слабее были препятствия, я счел себя вправе сделать на основании умозрения и опыта заключение, что естественное стремление ядер одинаково, но дальность полета изменяется в зависимости от препятствий. Такое заключение представляется мне более правильным, чем попытка приписать колебания в дальности полета ядер какому-то таинственному изменению в силе, когда орудия одинаковы во всех остальных отношениях.

Не останавливаясь более на этих сравнениях, приводимых для разъяснения различной величины возрастания населения в различных странах, заметим лишь, что пока человеку для существования будет необходима пища, до тех пор неминуемо будут проявляться эти различия, обусловленные истощением средств существования. Делать из различной степени размножения тот вывод, что «население имеет естественное стремление удерживать себя на уровне средств существования, доставляемых землей во всякую эпоху его существования», — это то же, что сказать о человеке, заключенном в темницу, будто он обладает естественным стремлением к тюремной жизни или что стесненные со всех сторон сосны в густых лесах Норвегии не имеют естественного стремления пускать ветвей. Тем не менее таково именно главное положение Вейланда, на которое опирается все его сочинение.

Хотя Вейланд не доказал, что существуют границы для естественного стремления населения к размножению, и не представил ни одного аргумента для подтверждения вероятности, что при отсутствии влияния самообуздания, порока и нищеты население в тысячу миллионов может также легко удвоиться в течение двадцати пяти лет, как и население в тысячу человек, — тем не менее необходимо согласиться, что часть приведенного им против меня возражения могла бы иметь значение при известных условиях, а потому, не опровергая моих воззрений, могла бы изменить делаемые из них заключения.

Возражение это формулируется следующими словами: разделение труда, являющееся следствием успехов цивилизации, в особенности в странах, отличающихся плодородной почвой и высоким развитием земледельческой техники, может направить в город к нездоровым занятиям такую значительную часть населения, что препятствия к его размножению окажутся слишком сильными, и их нельзя будет парализовать изобилием продовольствия.

Такой случай, действительно, возможен, а потому практический вопрос, заслуживающий внимания в моем споре с Вейландом, состоит в следующем: нужно ли смотреть, подобно мне, на эти случаи как на редкое исключение или, соглашаясь с Вейландом, можно принять их за нормальный порядок вещей, свойственный всем последовательным периодам существования человеческих обществ? При обоих предположениях население будет сдержано одним из указанных мной трех препятствий, но нравственное и общественное значение некоторых из них будет различно: при первом предположении нравственное самообуздание будет полезной и более всего необходимой добродетелью, при втором оно, наоборот, будет менее всего полезно и необходимо.

Этот вопрос может быть решен прошедшим опытом. Вейланд, по-видимому, основывает свое мнение на рассмотрении общественных условий одной только Англии и этого одного обстоятельства достаточно для опровержения его теории. Он приводит множество цифр для доказательства того, что рождения с трудом удовлетворяют требованиям городов и фабрик. У того, кто стал бы руководствоваться этими вычислениями, могла бы явиться тревога и опасение относительно предстоящего быстрого обезлюдения страны и во всяком случае сложилась бы уверенность, что мы находимся на границе того непроизрождения, которое, по мнению Вейланда, разом останавливает естественное возрастание населения, еще до наступления времени, когда прекратилось бы возрастание средств существования.

Эти вычисления сделаны на основании наблюдений над довольно отдаленной от нас эпохой, а потом они были применимы двадцать лет тому назад в такой же мере, как и теперь. Что же, однако, произошло в течение этих двадцати лет? Несмотря на увеличение городов, чрезвычайное развитие фабрик и относительного количества занятых на них рабочих, несмотря на необыкновенное требование людей для пополнения армии и флота, словом, несмотря на осуществление такого порядка вещей, который, по теории Вейланда, давно уже должен был вызвать в Англии непроизрождение, ее население возрастало в более сильной степени, чем когда бы то ни было. В десятилетие с 1800 по 1811 г. население Англии увеличивалось в такой прогрессии, которая обусловливает удвоение в двадцатипятилетний период.

Мне кажется, что этот факт служит явным опровержением теории, будто, по мере развития общества, отвращение к браку и смертность в городах и на фабриках возрастают в такой степени, что оказывают постоянное преобладание над силой, стремящейся увеличить население, или, говоря словами Вейланда, что население не только не отличается пагубным стремлением достигать до уровня средств существования, но, наоборот, приближается в нему с чрезвычайной медленностью.

При неоспоримом существовании приведенных выше фактов, а также того, что даже в период такого возрастания населения множество людей в городах и селах вынуждено было замедлить вступление в брак из-за неимения средств для содержания семей, помимо приходских вспомоществований, при существовании подобных фактов трудно понять, как может здравомыслящий человек запутаться в лабиринте ошибочных вычислений и прийти к заключению, которое так явно противоречит наблюдению.

Приведенные факты, в приложении даже к самым цивилизованным европейским обществам, доказывают, что препятствия для размножения населения вытекают главным образом из недостаточности средств существования и что препятствия эти ослабевают при возрастании средств существования, несмотря на увеличение городов и числа фабрик. Такой довод несомненно и бесповоротно решает спорный предмет, но, рассматривая столь общий и обширный предмет, как закон народонаселения, не следует ограничиваться примерами одной только страны.

Если мы взглянем на пример других стран, то мнение Вейланда окажется еще более шатким. Разве города и фабрики Швейцарии, Норвегии, Швеции являются могилами человеческого рода и предупреждают всякую возможность избыточного населения? В Швеции сельское население относится к городскому как 13:1, а в Англии как 2:1 и тем не менее население возрастает быстрее в последней. Как же согласить подобный факт с утверждением, что успехи цивилизации постоянно сопровождаются соответственным ослаблением естественного стремления к размножению? Норвегия, Швеция и Швейцария управлялись довольно удовлетворительно, а между тем мы не замечаем в них тех «предупредительных изменений», которые, по словам Вейланда, обнаруживаются в каждом обществе, по мере истощения почвы, и которые «отвращают многих людей от брака и делают все большее число людей неспособными к пополнению убывающего населения». Что же отвращает в этих странах от вступления в брак, как не отсутствие средств для содержания семьи? Что делает людей, вступивших в брак, неспособными к пополнению убывающего населения, как не болезни, происходящие от бедности и недостатка средств существования? Если размышление над состоянием этих и многих других стран доказывает, что свободное заключение ранних браков неминуемо влечет за собой увеличение смертности, являющейся следствием нищеты, то вправе ли мы утверждать, что нет никакого нравственного основания сдерживать такие ранние браки? Когда нам известно, что во многих, а может быть даже во всех, европейских странах заработная плата недостаточна для содержания многочисленного семейства в здоровом состоянии, то как можем мы утверждать, что население не достигло еще крайних пределов и что «бедствия, порождаемые избыточным населением, могут проявиться только в стране, населенной до той крайней степени, выше которой не могут уже возрасти ее средства существования»?

Можно подумать, что Вейланд диктовал свое сочинение, закрыв глаза и заткнув уши. Я питаю глубокое уважение к его намерениям и личности, но должен сознаться, что никогда еще мне не приходилось встретить теорию, в такой мере расходящуюся с наблюдением.

Одного беглого взгляда на состояние различных европейских, стран достаточно, чтобы при всевозможных практических применениях не забывать того, что естественное стремление населения к размножению представляет неизменную величину, а действительное размножение определяется переменными условиями и средствами каждой страны для содержания труда, независимо от того, какой бы степени развития эта страна ни достигла, признается ли она земледельческой или промышленной, много ли в ней городов или нет. Это действительное размножение, т. е. истинные границы населения, должно постоянно находиться гораздо ниже наибольшего предела производительной силы земли, дающей средства для продовольствия. Это последнее условие вытекает, во-первых, из того, что мы не вправе предположить, чтобы искусство и трудолюбие людей в современном обществе могли получить возможно лучшее применение для увеличения этой производительности; во-вторых, из того, что наибольшее производство питательных веществ не может быть достигнуто при системе частной собственности, как я это объяснил ранее. Очевидно, что эти условия оказывают влияние лишь на действительное количество добываемой пищи и на действительное число людей и не имеют никакого, даже отдаленного отношения к естественному стремлению населения, превышающему способность земли доставить необходимое пропитание.

Что касается приводимых Вейландом и многими другими писателями примеров, что в действительности возрастание населения предшествует увеличению продовольствия, то они, по моему мнению, подтверждают то учение, против которого направлены. Опасение, чтобы возрастающее население не умерло голодной смертью[41], в том случае, когда ему не предшествовало увеличение количества пищи, было многими подвергнуто осмеянию, причем его сравнивали с опасением, как бы люди не остались нагими, если не будет заготовлена одежда, до появления их на свет.

Если еще можно спорить против опасения в первом случае, то во втором — основательность его не может быть подвергнута сомнению; по крайней мере люди всегда поступали согласно с этим мнением. В предстоящие 24 часа в Англии и княжестве Валийском родится около 800 детей; смею уверить моих противников, что из числа этих, имеющих появиться на свет детей едва ли только одному из десяти не заготовлена одежда до его рождения. Если опасно брать в руки оружие, не умея владеть им, то не менее опасно прибегать к примерам, не умея их применить. В таких случаях примеры чаще всего доказывают противоположное тому, что желаешь доказать.

XVIII. Заключение

В двух главах, о нравственном обуздании и о влиянии его на общество, я имел в виду показать, что бедствия, причиняемые законом народонаселения, по своей природе совершенно сходны с бедствиями, порождаемыми излишествами во всех других страстях, и что из существования этих бедствий мы имеем не больше оснований заключить, что закон народонаселения противоречит намерениям Творца, чем если бы из существования пороков, порождаемых человеческими страстями, мы вывели необходимость искоренения страстей, вместо того, чтобы поучиться возможно лучше управлять ими.

Если эта точка зрения справедлива, то из нее вытекает, что, несмотря на признанные бедствия, порождаемые законом народонаселения, он и при настоящем нашем положении должен приносить больше пользы, чем вреда.

В этих главах я вкратце очертил эти выгоды, насколько позволял план моего сочинения. Тот же вопрос в последнее время был искусно развит в прекрасном сочинении Сумнера; я счастлив, что могу рекомендовать тем из моих читателей, которые захотят ближе познакомиться с предметом, едва намеченным мной, обратиться к этому подробному и отлично изложенному сочинению.

Я вполне разделяю мнение Сумнера о выгодах, представляемых законом народонаселения; я также глубоко убежден в том, что естественное стремление людей размножаться быстрее, чем могут возрастать средства существования, не может быть ни искоренено, ни значительно ослаблено без одновременного искоренения нашей надежды на возвышение и страха перед унижением, т. е. таких чувств, которые более всего необходимы для развития человеческих способностей и увеличения общественного благополучия. Но, питая это убеждение, я отнюдь не имею намерения изменить свои воззрения на причиняемые законом народонаселения бедствия. Для того чтобы быть вознагражденными добром, этим бедствиям незачем менять ни своего названия, ни своей сущности. Смотреть иначе и не называть их бедствиями было бы столь же неблагоразумно, как бояться наименовать порочным чрезмерное излишество во всякой другой страсти или думать, что если следствием такого излишества является несчастье, так это происходит именно потому, что сама страсть составляет источник счастья и добродетели.

Я всегда думал, что закон народонаселения, более всякого другого, пригоден для нашего исправления и испытания. И действительно, из всех известных нам законов природы он полнее других подтверждает изображенное в Священном Писании воззрение на назначение нашей земной жизни. Так как, следуя путем добродетели и внушениям разума, человек может избегнуть вредных для него и для общества последствий закона народонаселения, то необходимо признать, что в этом великом законе природы вполне осуществились намерения Творца.

Поэтому я был удивлен и огорчен тем, что большинство возражений против моего сочинения исходило от лиц, нравственный и религиозный характер которых постоянно вызывал чувство моего глубочайшего уважения и сочувствие которых мне было бы особенно дорого. Это отношение к моему сочинению было вызвано некоторыми моими выражениями, казавшимися слишком жесткими и неснисходительными к нашим естественным слабостям и к чувствам, связанным с христианским милосердием.

Весьма возможно, что, найдя лук слишком согнутым в одну сторону, я чрезмерно перегнул его в другую из желания выпрямить его. Но я всегда готов исключить из моего сочинения все то, что, по мнению сведущих ценителей, противоречит моей цели или мешает распространению истины. Из уважения к этим лицам я уже исключил некоторые места, наиболее дававшие повод к возражениям; такие исправления в особенности коснулись настоящего издания. Я льщу себя надеждой, что эти изменения улучшили мое сочинение, не изменив его оснований. Но до этих изменений, как и после них, я полагаю, всякий беспристрастный читатель должен признать, что, несмотря на возможные ошибки, практическая цель, которую преследовал автор этого сочинения, состояла в улучшении участи и увеличении счастья низших классов общества.