Литературная Газета 6627 ( № 1-2 2018)

Открывает сборник статья современника поэтессы, народного поэта Кабардино-Балкарии Кайсына Кулиева. «Ей хочется оставаться поэтом народа, который вскормил её, дал свой язык – этот бесценнейший из даров. Благодарная дочь отвечает родному народу горячей, преданной любовью за все дары и, в свою очередь, отдаёт ему свой талант, вдохновение, все силы», – так отзывается о ней Кулиев.

Действительно, любовь к народу и малой родине ощущается в каждом стихо­творении поэтессы. Взять хотя бы её бережное внимание к народным обычаям и обрядам, которые искусно вплетены в поэтическое полотно: вот невеста, вышивающая цветное сюзане в ожидании возвращения с войны своего джигита; вот традиционная свадьба с пловом, вином и танцем молодых… Даже в стихо­творении, посвящённом Пушкину, упоминаются восточные традиции:

Знаете, я – женщина Востока,

А у нас законы таковы:

С тем, кого мы любим столь глубоко,

Говорить положено «на Вы».

Пушкин!.. Люди разных поколений

Чтут у нас ваш лучезарный гений!

Конечно, особое внимание Зульфия уделяет родной природе, буйная, южная красота которой была вечным источником вдохновения поэтессы. Яркими широкими мазками Зульфия пишет пейзажи: тихая южная ночь, затопленная неспящим лунным светом; быстро бегущая немноговодная река, которая «сверкает солнцем и весной»; фиалки, цветущие в тени соснового леса; спасительная прохлада озера – всё это – проявления полнокровной жизни, которую и воспевает поэзия.

Особо пронзительно звучит в сборнике любовная лирика – стихи, посвящённые супругу Зульфии, поэту Хамиду Алимджану, погибшему в автомобильной катастрофе. Огромное, как мир, горе, поэтесса умещает в простые, лаконичные строки, отчего боль, не завуалированную цветистыми метафорами, можно ощутить почти физически:

Мой друг, ты спишь в земле.

Но как мне

Нужен ты!

Поговорю с тобою, посижу я.

Давно ли ты, мой друг, мне приносил цветы?

Теперь к тебе с цветами прихожу я.

Во многих стихах, посвящённых мужу, звучит не только тоска, но и удивительная сила любви и верности восточной женщины. И, быть может, именно этот лейтмотив делает поэзию Зульфии Исраиловой совершенно особенной.

Литинформбюро № 1-2

Литинформбюро № 1-2

Литература

Литфакт

На сайте Института русской литературы РАН теперь можно найти полные собрания сочинений двенадцати русских классиков: Белинского, Гоголя, Достоевского, Капниста, Лермонтова, Некрасова, Прокоповича, Пушкина, Радищева, Салтыкова-Щедрина, Тургенева и Успенского. Это – оцифрованные в отличном качестве тома, в своё время подготовленные ИРЛИ, полистать которые можно постранично, как бумажные книги.

Литмероприятия

В рамках Зимней образовательной программы ВДНХ в павильоне «Рабочий и колхозница» начал работу Литературный клуб. Всего в течение месяца состоятся четыре лекции, главной темой которых станет образ дома в литературе. Расписание лекций можно найти на сайте ВДНХ.

3–4 февраля в Париже в девятый раз пройдут Дни русской книги и русско­язычных литератур – одно из крупнейших русских культурных событий в Европе. В программе – встречи с известными писателями, конференции и круглые столы на тему «Женщины – писатели и героини в русской литературе», а также 12-я церемония вручения Премии Русофонии – за лучший перевод с русского на французский.

Место встречи

17 января Музей-библиотека Н.Ф. Фёдорова проводит День открытых дверей. Так просветительный, исследовательский центр, завоевавший авторитет не только в России, но и за рубежом, решил отметить свой 25-летний юбилей.

Программа откроется в 14.00 научно-практическим семинаром «Музей-библиотека Н.Ф. Фёдорова: история, перспективы, проекты». Центром обсуждения станет идея присвоения библиотеке № 180 имени Н.Ф. Фёдорова, превращения её в центр самообразования, в котором могли бы бесплатно заниматься и получать научные консультации все желающие. На семинаре будут представлены и другие инициативы музея, в том числе проект создания «Фёдоровской энциклопедии». В 16.00 начнётся круглый стол «Музей в библиотеке как фактор её развития», на котором будут обсуждаться проблемы мемориальной и краеведческой деятельности библиотек, сотрудничества библиотек, музеев, архивов. А вечером гостей ждут авторская экскурсия и лекция одного из создателей музея-библио­теки, публикатора фёдоровского наследия Анастасии Гачевой «Fedoroviana XX века: события, книги и судьбы».

Мероприятия пройдут по адресу: ул. Профсоюзная, д. 92.

Литпрезентация

В библиотеке Дома-музея А.Ф. Лосева состоялась презентация новой книги известного православного аналитика и публициста Владимира Семенко «Осень Патриарха. От Православия – к экуменизму?».

Книга посвящена множеству «наболевших» проблем Русской православной церкви сегодня, в том числе её приспособлению к реалиям современного общества. Особое внимание автор уделяет всё набирающему обороты экуменическому движению – следованию идеологии всехристианского единства, анализируя недавние нашумевшие проекты (сближение с Ватиканом, участие в подготовке «Критского собора»).

Литюбилей

Исполнилось 60 лет драматургу, пуб­лицисту, давнему другу «ЛГ» Александру Пудину. Многие годы он работал в Москве, его пьесы шли в столичных театрах, с его именем связаны творческие успехи Ростовского академического театра им. Горького, которым он руководил. Новых творческих успехов, Александр Иванович!

Литпамять

75 лет исполнилось бы на Рождество Валентине Васильевне Жуковой, почти три десятилетия проработавшей в «Литературной газете» (1967–1995). Её перу принадлежали многочисленные статьи, интервью, комментарии, полемические заметки на темы, связанные с общественно-политической и культурной жизнью Франции, США и других стран. В.В. Жукова была членом Союза писателей, в её переводах издавались произведения крупнейших французских прозаиков.

Гулять по воде

Гулять по воде

Книжный ряд / Библиосфера / Субъектив

Игорь Бондарь-Терещенко

Теги: Олег Зоберн , Автобиография Иисуса Христа

Олег Зоберн. Автобиография Иисуса Христа. М. Эксмо 2017 512 с.

Скорее всего, автора этой книги предадут анафеме, книгу сожгут очередные идущие мимо, но пока она в топе продаж, можно успеть разобраться с очередным опиумом для народа.

По поводу основных тенденций, звучащих в этом сборнике монологов человека по имени Йесус Нацеретянин, можем заметить, что Чехова не зря числят по ведомству предтеч большевизма. Выдавливать из себя раба, сомневаясь, пролетарский ли ты писатель, начинали давно, и текст Олега Зоберна как раз на такой концепции выстроен. Берётся одна историческая личность, проводится ревизия её «человеческих» качеств и выдаётся вердикт. Например, чеховский «маленький человек», не особо пригодный для «гуманитарных» экспериментов. А вы думаете, отчего у нас так мало богословских «автобиографий», зато цари-тираны, чиновники-деспоты и прочие литературные госслужащие попадают в серию «ЖЗЛ», их авторы получают премии, и всё это считается большой литературой?

Итак, медицинский, как говорится, факт. По сути, весь огромный роман Зоберна – это его доказательство от противного. Пересказ канонических евангелий (с учётом «от Фомы») литературно одарённого автора с богословским, как оказалось, образованием. Причём это не постмодернизм и не новая русская готика, а вполне психологический текст, основанный на паре-тройке главных моментов, известных далеко не всем верующим, но являющихся основной темой для раздумий всех правоверных. Помните, возглас о том, зачем был покинут на кресте? Это кода, если хотите знать, всего сочинения – Христос в романе не просто «маленьким человеком» выглядит (а какого ещё Чехова вы от выпускника Литинститута хотите), он и Фомой неверующим побыть успевает. А уж после «гулять по воде», как в песне поётся, совершать чудеса, воскрешать местного Паниковского. Это оттого такое панибратство в стиле, что Спаситель в романе – не Богочеловек, не Сын Божий, как ужаснулся бы Розанов, а «всего лишь» человек. У него есть одна маленькая штучка, он целует женщин, смеётся над грубыми шутками своих учеников и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Как Мюнхгаузен, вы правы, и рассказы эти ужасно хороши. «Как мало иной раз надо для счастья – всего лишь покинуть Иерусалим, – говорит в них главный герой. – Желательно навсегда».

А разве так можно, спросите вы, даже с этой, как её, литературой? Покинуть, навсегда… Как раз с ней можно всё, бумага терпит, смыслы рождаются, шаркающая кавалерийская походка по мановению пера превращается в вальсирующую иноходь, и многое можно успеть рассказать до первых петухов. Главное, один раз усомниться: «Почему Юра, почему не я?», и дальше уже под мостом, как Чкалов. «В Галилее полно целителей, которые справились бы и с больным зубом, и с переломом, но сделать эту сложную операцию мог только я. Это был мой долг, написанный огненными буквами на скрижалях моего сердца», – подтверждают в романе смысл любой исповеди. И потом, какая разница о чём, главное – как, с кем, в каком количестве. «Мы покурили ещё, и я стал рассказывать легионерам о зелёном драконе, покрытом изумрудной чешуёй, во чрево которого попадают грешники».

И всё-таки это литература, господа, взятая в оборот историей с рукописью, найденной на этот раз не в Сарагосе, а в Сирии, где её нашли то ли в сосуде, откуда выпустили очередного беса сомнения, то ли в армейском (арамейском) снаряде-капсуле, напоминающем комсомольское послание потомкам. Главное, всё-таки в этом, в литературности текста, одержимого памятью о Леониде Андрееве, Серафиме Саровском и ещё десятке апокрифических авторов. Как это делается на самом деле? В первую очередь с литературой. «Я велел ученикам держать её крепче, ещё тёплым от нагрева пессарием проник в неё, ухватил плод за голову и потянул на себя. Женщина завопила. Матфей, державший её правую ногу, побледнел и чуть не потерял сознание. – Держи крепче, старый дурак! – крикнул я, и это привело его в чувство».

Впрочем, отвлечься от чтения трудно, написан роман и хорошо, и легко, и довольно искренне, и всё в нём его героем оправдано, вплоть до мужеложства. Ловить за руку автора на предмет исторических погрешностей не стоит и пытаться – это библейский сёрфинг высокого полёта, документов проштудировано масса, сюжетная канва крепка, и мысли наши быстры, и поэтому претензии могут быть только к излишней художественности. Впрочем, без неё, наверное, никак, если уж речь, напомним, о литературе, об этой возвышенной мастурбации, и недаром один из пассажей в романе заканчивается той самой единственной частицей, как в монологе Молли Блум. «Каким-то образом я понял, что для согласия присоединиться к процессии должен сказать только одно слово «да» на египетском наречии».

Согласимся ли мы тоже – с подобным форматом «богословской» рефлексии – решать не одному прокуратору в наших краях, и поэтому стоит успеть разобраться с водными процедурами самим, без подсказки.

В неестественном ракурсе

В неестественном ракурсе

Книжный ряд / Библиосфера / Субъектив

Баранов Юрий

Теги: Виктор Пелевин , iPhuck 10

Виктор Пелевин. iPhuck 10 М. Издательство «Э» 2017 416 с. 55 000 экз.

Книга содержит нецензурную брань, предупреждает обложка. К матерщине относится и заголовок, поэтому не будем его переводить. Не обозначен и жанр сочинения, посему будем называть его книгой и больше никак. Мастер фокус-покусов, Пелевин на этот раз представил читателям текст, написанный якобы не человеком, а «литературно-полицейским алгоритмом», который «расследует преступления и одновременно пишет об этом детективные романы». Этот приём потребовал довольно большого текстового объёма, но далеко не всем он интересен.

Есть, конечно, в книге и собственно содержание. Главных тем две. Первая – это так называемое современное искусство, прежде всего инсталляции и перформансы. В стиле самых нормальных реалистов Пелевин описывает процесс признания какой-нибудь железяки, вытащенной из помойки, шедевром искусства. Для этого нужны, естественно, эксперты – якобы авторитетные люди, которые и объявляют исписанную сортирную дверь (она фигурирует в книге) дорогостоящим произведением. Конечно, ничего не стоит создать точную копию такого «шедевра», поэтому владельцу приходится хранить его в строжайшем секрете.

Гораздо сложнее с перформансами. В качестве примера взят факт семимесячного тюремного заключения скандально известного психически неадекватного Павленского, именуемого ему подобными «художником». «Копии» – это клетки с морскими свинками, которые должны «сидеть» по семь месяцев. Кроме того, у них пробиты мошонки, как у Павленского во время его широкого разрекламированного «перформанса» на Красной площади. Обо всём этом говорится на полном серьёзе – понятно, не Пелевиным, а якобы «литературно-полицейским алгоритмом» Порфирием Петровичем. Эта часть книги могла бы стать развесёлым памфлетом, превосходной сатирой на выверты модернизма, но, надо полагать, автору этого было бы мало.

Вторая тема книги – описание «половых сношений» между живой женщиной и «литературно-полицейским алгоритмом». Здесь фантазия Пелевина изощрённа и безгранична. Любители «электронной клубнички» получат, несомненно, большое удовольствие. Кстати, в мире этой книги нормальных половых отношений между людьми нет – вернее, они есть, но происходят втайне и являются преступлением. А официально существуют машины для секса – различной степени совершенства и, соответственно, цены.

Очень скупо даётся в книге социально-политический фон событий. Он составлен в основном из фантазий, взятых из давно известных романов – «1984» Джорджа Оруэлла и «Мечети Парижской Богоматери» Елены Чудиновой. Некоторое внимание уделяется и истории. Но, естественно, в неестественном ракурсе (простите невольный парадокс). Гитлер представлен зоофилом, агенты НКВД – полными дебилами, канцлер Меркель – не поймёшь и кем. Но это писатель рассказывает не от себя, а от имени своих странных персонажей. Правда, и у них мелькают зрелые суждения. Так, прозорливо говорится, что Западу «потребовалось» навесить на русских ответственность не только за Вторую мировую войну, но и за еврейский холокост. Как правило, эти сведения подаются через описания фильмов, далёких от какого-либо правдоподобия и насыщенных сексуальными сценами, а это, как мы знаем, весьма характерно для нынешнего кино (и не только голливудского).

Часть книги Пелевин написал от имени живой женщины, а не «литературно-полицейского алгоритма». Но и на этих страницах не найдёшь таких слов, как жена, роды, муж, ребёнок, соседка, родственник и т.д. Словом, никаких примет реальной действительности. Зато много, очень много страниц посвящено сексу, чаще всего – в извращённой форме, вплоть до сношений с механизмами и чучелами животных. И – что как раз неплохо – много отсылок к авторам литературных произведений как реальных, так и вымышленных.

Удивило меня, что автор ни разу не вспомнил знаменитого американского режиссёра Квентина Тарантино. Этот «киноклассик» откровенно говорил, что его фильмы базируются не на событиях реальной действительности, а на предшествующих творениях художников, на фильмах прошлых лет. Рецензируемая книга напомнила мне ленты Тарантино, считающиеся культовыми, как и литературные сочинения Пелевина. Это не похвала и не ругань – это констатация. Такое искусство существует и является частью современной реальности.

Иногда такое искусство называют деривативным, уподобляя акциям, отражающим не какие-то реальные ценности, а стоимость ранее выпущенных акций. (Вроде бы сейчас на Уолл-стрит обращается уже десятое поколение деривативов.) Так или иначе, поклонников у Пелевина, судя по тиражам, хватает. Только, к сожалению, перед нами происходит уже не обесценивание акций, а чего-то гораздо более важного, и возврата к подлинным ценностям может уже и вовсе не случиться, как бы мастерски ни была написана книга.

Сопротивление материалу

Сопротивление материалу

Книжный ряд / Библиосфера / Литпрозектор

Казначеев Сергей

Теги: Сергей Буров , Людмила Ладенкова , Александр Введенский: равненье на смерть

Сергей Буров, Людмила Ладенкова. Александр Введенский: равненье на смерть. СПб. Издательский дом «Петрополис» 2017 312 с. ил. 500 экз.

Сразу вынужден признаться: написание этой рецензии потребовало от меня усилий особого рода: очень всё оказалось трудозатратно.

Вроде бы книжка небольшая, и материал знакомый, а как к ней подступиться – непонятно. Творчество и судьба обэриутов достаточно изучены. Написаны десятки, а может, и сотни диссертаций как у нас, так и за рубежом. Казалось бы: чего тут мудрить – садись и пиши. Но сопротивление материала было огромным. В чём тут дело?

Предметом исследования стал сравнительно небольшой текст Александра Введенского «Элегия» (1940). Типичная обэриутская поэзия, немного заумная, немного приколистская. Введенский, Олейников, Хармс, Чармс, Шардам – весело, провокативно, с элементами игры, абсурда и творческой мистификации.

Авторы монографии проводят множественные линии сопоставлений и противопоставлений, по-своему логично и местами даже убедительно. Тут тебе и каббалистика, и восточная философия, и русская классика, и даже Сергей Лемешев. Так что же мешало написать рецензию?

Дело в том, что по ходу знакомства с этими текстами ни на минуту не оставляло чувство, что мне пытаются напрочь заморочить голову или – последовательно водить за нос.

Сколько бы я ни перечитывал «Элегию» Введенского, трактовки и комментарии к ней, меня не оставляло чувство, что стихи эти написаны с той единственной целью, чтобы посмеяться над читателем и исследователями. Кажется, что Александр Введенский написал всё это, что называется, «задней ногой» – не утруждая себя работой над текстом, поиском одного-единственного варианта. Хотя биография его подошла к страшному итогу – «равненью на смерть»...

Данте, Пушкин, Заболоцкий насмерть бились над тем, чтобы добиться совершенства, а тут всё брошено на бумагу как придётся: дескать, я написал, а уж вы разбирайтесь, что у меня получилось. А мне недосуг.

Недавно просмотрел дневники Хармса и был поражён бездуховностью его существования: почти всё крутится вокруг полового вопроса в самом неприглядном его воплощении. Ни божества, ни вдохновенья, а одна низменная плоть. К сожалению, приходится писать эти жёсткие фразы, отсюда и сопротивление не материала, а материалу.

Творчество многообразно: одни пишут иконы, а другие являются в храм в балаклавах и с электрогитарами, чтобы учинить «панк-молебен». Это их право. Но у меня, как читателя и критика, тоже сохраняется право относиться к плодам этого труда по-своему. Вот я так и отношусь: и текст Введенского, и работа его интерпретаторов у меня не вызвали ничего, кроме холодного, космического равнодушия. Хочется читать книги, над которыми нет-нет да и прольётся слеза, заколотится в восторге сердце, содрогнётся потрясённая душа. Здесь этого не состоялось, не сложилось, по крайней мере у меня.

Автор «Элегии» и его исследователи продемонстрировали свои умения: вот, мол, мы и так можем, и так умеем. Хорошо, я готов подтвердить их квалификацию и допускаю, что у такого рода литературы найдётся некоторое количество ценителей, хотя бы в количестве пятисот человек. Лично я в это сообщество не вхожу, значит, их остаётся 499. Но это всё же лучше, чем 666...

Теперь вернёмся к началу. Мне было непросто формулировать этот вердикт, но писать иное означало бы кривить душой, а стало быть, не уважать ни авторов монографии, ни их заигравшегося героя.

Перед рассветом

Перед рассветом

Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд

Теги: Леонид Бежин , Сад Иосифа