Сага о великом гитаристе

Смотрю, Сережа лег в борозду в своей белой концертной рубашке с бабочкой и бросает на себя землю. Я спросил: «Что ты делаешь?» А он мне отвечает: «Окапываюсь». Я же залез в собачью конуру и лаю на них. Они испугались и убежали…»

Можно представить испуг убегающих, если физиономия его по внушительности не уступала бульдожьей. Отказать же ему в выдумке, импровизации и актерской одаренности невозможно. Он подкупал убедительностью своих миниатюр. Так однажды слегка разогретая публика стала приставать к нему с просьбой: «Обмани нас, ну обмани…»

Он тут же нашелся и с той же убедительной серьезностью заявил: «Вы тут пристаете с глупостями, а вот у моста теплоход напоролся на сваю и тонет…»

Заскучавшая было публика бросается к реке. А когда, разочарованная, возвратилась, то стала упрекать за обман. Он рассмеялся и справедливо заметил: «Но вы же просили…»

Все это к тому, что окружение Орехова отличалось многослойностью и разнообразием: от философа, жаждущего вселенской премудрости, до палаточника, промышляющего мелким грабительским ремеслом. И время, и молодость, и жизнь — все проявлялось по-своему. Да и про Сергея в ту пору ходила такая байка: мол, после удачных гастролей и приличных денег он по дороге домой закупил кучу голубей в клетке и, выпуская их, напевал: «Летите, голуби, летите…» Модная песня тогда была с такими словами.

Аккомпанировал ему и Владимир Дубовицкий. Орехов отмечал его как умелого аккомпаниатора, хорошо чувствующего и понимающего суть произведения, к тому же способного и на импровизацию. Немудрено: Дубовицкий выступал с выдающимися музыкантами, такими как скрипач Валерий Климов, балалаечник Михаил Рожков, с певцами — Валентиной Левко, Раисой Бобриневой, Аллой Баяновой, Николаем Эрденко, Аллой Соленковой, Николаем Тюриным.

Много и долго Орехов работал с гитаристом Алексеем Перфильевым. С ним, наверное, и была предпринята первая попытка сделать настоящий дуэт, когда вторая гитара создает не просто гармоничный фон, но ведет вполне самостоятельную партию. Что-то им сделать удалось, — дуэт долго концертировал по Союзу и за рубежом… Кстати, во время пребывания в Париже, по воспоминаниям Алексея Перфильева, состоялось знакомство с голливудской звездой. Этот киноактер пригласил дуэт поработать с ним, гастролируя по Европе, а затем и Америке. Были и другие не менее заманчивые приглашения, но увы… зеленый змий крепко окольцевал тогда Сергея и лишил его не только, может быть, мировой известности, но и настоящего материального благополучия… А сам он излагал те события так: «В Париже я встречался с камердинером Николая II, с князем Борисом Голицыным, ему было тогда 94 года.

Многие приглашали, фамилии всех уж и не упомню. А последний концерт в Париже был в консерватории имени Рахманинова. Помню, был аншлаг, люди стояли в проходах. А потом один очень известный американский актер (фамилию его не помню, но сохранилась фотография где-то) предлагал мне организовать сорок концертов по Латинской Америке, говорил: «Едем прямо сейчас, я все организую»; но куда я тогда мог поехать?! Он думал, что у нас все так просто…»

Любопытен штрих: на концерте во французском посольстве, куда Сергея пригласили вместе с женой Надеждой, французский посол представил Орехова так:

— Вы видите перед собой человека, о котором до сих пор говорит весь Париж. После его концерта в парижской консерватории многие парижане бросились искать семиструнные гитары.

Но поистине триумфальным стало его выступление в Польше на Всемирном гитарном фестивале в 1989 году. Любопытен рассказ самого Сергея Дмитриевича. «Накануне концерта была прекрасная солнечная погода, несмотря на осенние уже дни. Вечером пальцы мои бегали по струнам, как ветерок. Но проснувшись утром, увидел, что за окном ненастная туманная погода с дождем. Что-то тяжелое и грустное легло на душу.

Пальцы тоже утеряли свою гибкость и пластичность. Но ведь нужно было играть не в обычном концерте, а играть среди публики, пришедшей специально слушать гитару, и не просто гитару, а ее звезд. Среди них смелая талантливая молодежь, жаждущая признания и успехов. Все они играют фуги и сонаты, а что я могу показать избалованной уже гитарной Европе?.. Хорошо, что неожиданно быстро объявили мой выход.

Настроение не улучшилось, когда я узнал о реакции на игру одного нашего соотечественника, да и недоверие к нашей гитарной школе, как глубоко провинциальной, все еще господствует, несмотря на некоторые наши успехи. Все это я осознавал, потому и вышел на сцену с тяжелым сердцем. Появились мы с моим аккомпаниатором гитаристом Алексеем Перфильевым; посмотрел в зал, не зная, что играть. Еще раз взглянул в окно — грусть и тоска… и заиграл фантазию на романс Титова «Ах, не лист осенний»… И сразу легче стало. Доиграл до конца — чувствую, проняло публику, но не совсем. Несколько шокировал репертуар и слишком вольная, по академическим меркам, посадка.

Однако после второй пьесы зал взорвался аплодисментами. Затем каждая пьеса сопровождалась бурной овацией, а кончилось тем, что сначала аплодировали стоя, затем все повскакали с мест и сгрудились у сцены… Первым же показал пример такой недисциплинированности председатель жюри, гитарист с мировым именем…»

Чтили Орехова и цыганские гитаристы. По свидетельству Федора Конденко, известный цыганский композитор и гитарист Николай Жемчужный предлагал Орехову десять ставок, лишь бы он работал с ним.

Сергей Орехов потрясал не только своим каскадным техническим мастерством. Были и есть «технари», не уступающие ему в беглости. Но вот так, несколькими горячими звуками сразу войти в плоть и кровь… подобное мало кому дано. Да и форма его творчества — традиционно русская: вариационные циклы. Вслед за Сихрой и Высотским — и на таком же высоком уровне.

Однако иногда упрекали цыгане Орехова, что, дескать, там не то и не так, а в сущности, не по-цыгански. Конечно, не по-цыгански. Он же дитя рязанской земли, всегда оставался русским, пусть и слегка «оцыганенным». Да, цыганская специфика существует, и слава Богу, не ушла еще в небытие. Правда, иногда проявляется в воплях, в гитарных погремушках и бесстрастных содроганиях. Но еще раз подчеркну: есть она, корневая, цыганская экзотика. Однажды довелось услышать цыганского гитариста-семиструнника Александра Колпакова. Немало удивил своими фантазиями — и неожиданно, и свежо, и по-цыгански вольно. А уж если цыганский ансамбль, как говорится, без дураков, а со всей искренностью, то это — душевное потрясение…

Кстати, Федор Конденко поведал одну любопытную историю, которую, в свою очередь, передал ему Деев.

«Шли мы как-то с Сергеем при гитарах, кажется, осенней порой, потому что было слякотно, сыпало мелким холодным дождем, оттого руки стыли на ветру. А тут смотрим — афиша: Иванов-Крамской дает концерт, да еще в сопровождении фортепиано. Я Александру Михайловичу в то время реставрировал гитару, потому, можно сказать, знаком был с ним достаточно близко. Сергей, разглядывая афишу, высказал вслух мысль, что хотел бы познакомиться с именитым гитаристом, но не знает как. Я ему тут же и предложил то вожделенное знакомство, объяснив, что могу сделать это сейчас. Нет ничего проще: пройдем к нему за кулисы. Нас пропустили сразу, видимо, потому, что с гитарами. Я представил Орехова Александру Михайловичу, и он, недоверчиво разглядывая нас, пожелал послушать Сергея. Тот с охотой достал гитару и сразу заиграл. Откуда что взялось? Как можно вот так, с холода, неразогретыми руками?.. А Сергей вошел в раж, гоняет по грифу, не зная удержу. Явно ощущалось, что нашу знаменитость проняло. Вид у него смущенный и даже несколько растерянный. И потому, выйдя на сцену, никак не мог собраться, и первый номер его выступления был откровенно смазан».

От усталости, от душевной неустроенности бывал Сергей и взрывным, выплескиваясь за пределы душевного равновесия. Причины, можно сказать, лежали на поверхности: изнурительные занятия с многочисленными повторениями одного и того же элемента, утомительная концертно-гастрольная жизнь на полный износ и психическое истощение, житейские неурядицы, мнимые и реальные. Мнимые, кстати, могут также удручать, как и реальные, а может, еще и крепче, ибо реальным можно выстроить целую систему противодействий, мнимым же почти невозможно — предметность ускользает, оставляя навязчивый психоз…

В одном из таких состояний он разбил и растоптал гитару мастера Аликина, подаренную ему к его пятидесятилетию. Она в некотором роде была уникальной: на нижней палисандровой деке вырезан барельефный портрет Сергея. Можно как угодно осуждать подобный поступок, но у меня знакомый, совершенно уравновешенный по жизни человек, также растоптал свою гитару — не получалась растяжка в одном из аккордов.

Были, были курьезы. Как-то позвонил мне гитарист, и не ахти какой гитарный мастер, с жалобой на Сергея:

— Ты знаешь, меня вчера Орехов выгнал!

— За что же? — интересуюсь, зная хоть и добрый, но переливчатый характер Орехова.

— Да гитару я ему сделал и принес в подарок. Он осмотрел ее, попробовал, затем вернул мне, а меня выставил со словами: «Не переводи хороший материал»…

Забавный случай произошел с ним в Болгарии, где он пребывал на гастролях с одной известной певицей. После первого же концерта, когда Сергей выступил с сольным номером, номенклатурная публика о певице сразу забыла, а Орехова водили и таскали по всем приемам и банкетам. На одном из них он оказался на почетном месте рядом с нашим послом. Тот, выражая свое расположение к Орехову, все подливал ему в бокал, упорно предлагая выпить, а Сергей в тот момент «завязал». Посол же принимал отказы Сергея за издержки советского менталитета. Наконец Сергей не выдержал, вспылил и возмущенно воскликнул: «Да не пью я!» И послал посла несколько дальше посольства…

Он мог собраться, выложиться и сотворить невероятное, но не терпел тупого произвола и небрежности по отношению к личности артиста.

УЗЫ ГИМЕНЕЯ

Она, жена его, Надежда Андреевна Тишининова, явилась к нему со своей нелегкой судьбой. Из провинциального Белгорода, без серьезных связей, с изломанным детством и юностью — семья ее была репрессирована, сослана в Сибирь и брошена с малыми шансами на выживание. Отсюда, может быть, и некоторая тяжеловесность характера, с практицизмом человека, привыкшего к неожиданным, не всегда ласковым сюрпризам жизни, с упорством в достижении цели, когда в жертву приносится изначальный романтизм. Она так же, как и ее будущий муж, в полной мере вкусила «радостей» скудного, неустроенного быта.

В Москве оказалась с цыганско-эстрадной группой. Эти группы принимались в городках и весях из-за цыганской, или чаще псевдоцыганской экзотики. Только так можно было подзаработать, ибо в Москве большинство не только ниш, но и ячеек основательно и давно заняты были понаторевшими в интригах «звездами», крепко оседлавшими те «дойные» места, а что в остатке, то тусовалось каруселью блатной иерархии чиновниками от искусства.

Она, уже не юная, чтобы с легкостью воспринимать игры в везенье-невезенье, оказалась в Москве. В огромном и беспощадном городе, сама по себе… Конечно, любовь — это прекрасно, но проза жизни тупа и настырна, подхихикивая, с идиотским смешком, тычет в твою сторону обрезком былых мечтаний…

И он, завороженный звуками гитары, смутно различал звуки окружающей жизни, полные невеселой трезвости…

Как поведала сама Надежда Андреевна, впервые она увидела Сергея на очередном грандиозном банкете, среди великого застолья, когда вино и дружба вкушаются в полной мере. Всем всего доставало, только Сергей, аккомпанируя себе на гитаре, пел романс на стихи Есенина «Клен ты мой опавший», и слезы лились из его глаз обильно и непроизвольно.

Что его так растрогало во время лихого пиршества?.. Какой отточенной интонацией полоснуло по душе?.. Сергей не был излишне сентиментальным и слез понапрасну не лил…

«Я тогда его почти не заметила, — поделилась Надежда, — хотя мне указали на него как на выдающегося гитариста. Затем мы встретились на репетиции… В перерыве он самозабвенно играл, будто бы для самого себя, но глаза его при этом сияли восторгом и радостью. Играл он что-то из Высотского, кажется, «Пряху»…

Через несколько дней мы поженились. Это случилось в 1965 году…»

Брак стремительно-внезапный, и потому поначалу скорее творческий союз, чем собственно брак. Явная «непритертость», когда не обозначены даже легким пунктиром слабости и достоинства жениха и невесты. Тут ситуацию должны бы разрешить дети, но их не случилось.

Говорят, нет детей — нет семьи. Устойчивой. У многих куча детей, а он или она идут на опохмелье после запоя любви и забывают, между тем, дорогу назад, в свой семейный рай. А есть пары и без детей, что лебеди, или «старосветские помещики»… Да что там — рецептура семьи самая сложная и дорогая…

Он же не только не был ловеласом, но и вообще плохо разбирался в тайнах женской души. Его могла привлечь красивая внешность. На время. Его могла привлечь юность. Для игры в загадки… Женская душа не гитара — гитару он знал неизмеримо больше.

Как признался мне, находясь с гастролями чуть ли не на Дальнем Востоке, после вечернего концерта, откушав дозу портвейна, или чего покрепче, гулял с девой по ночному городу. Оступившись, упал в глубокую яму, вырытую, как всегда, по случаю. Вдобавок сверху на него свалилось и нечто тяжелое, может, бревно. Сам, по причине потрясения и хмельного состояния, выбраться не смог. Только утром, с помощью той пассии, удалось освободиться из западни.

— А ведь не ушла, — сказал он с восхищением, — всю ночь просидела на краю ямы!..

Ах, Сергей Дмитриевич, жизнь тогда была другой! Много юмора, доброжелательности, открытости. Фон алчности и жестокости накапливался исподволь, вроде отдаленной грозы.

Наше амплуа — гулять с той девой всю ночь напролет, слегка соприкасаясь раскаленными от упоения руками. А уж если поцелуй — то сладостен до темноты в глазах… Конечно, возникала и телесная жажда, но стойкий и чистый романтизм побеждал все. Взбудораженная плоть могла и подождать. И она ждала…

От наших девочек веяло прохладой целомудрия, а не знойным ветром неоглядно-воспаленного распутства…

Как всякая супружеская пара, Сергей и Надежда ссорились. Всерьез или по пустяку. Ссора могла быть и публичной, что выдавало их взрывной и непосредственный характер. Кто себе на уме, прячет свои ссоры, чтобы достать их ко времени и в нужный момент, а на виду — голубки… Эта пара была не такой: эмоциональный взрыв с полным разрывом и несовпадением мнений, чтобы через час общаться как ни в чем не бывало. Он мог упрекать ее за неправильную фразировку. И мог быть правым, а может, и нет. Во-первых, у нее свое понимание той злосчастной фразы, а во-вторых, инструментальный музыкант все слышит несколько иначе, чем вокалист, может, более абстрагированно.

Упрекала и она его, когда, увлекаясь импровизациями в аккомпанементе, мог создавать для певца почти непреодолимые трудности. Хорошо, если рядом стоял другой гитарист, поддерживая точно выверенной гармонией. А если нет?..

Случалось и такое. Однажды раздосадованная Тишининова возмущенно заявила, что больше никогда не выйдет с Сергеем на сцену. Вспылил и он, поклявшись, что и сам не будет ей больше аккомпанировать.

Потому, дескать, что она где-то и как-то неправильно поет. Нужно заметить при этом, что оба имели успех большой и несомненный. Однако началась перепалка, которая мирно закончилась за столом, где Сергей в очередной раз творил чудеса на гитаре. А было это в издательстве «Советский композитор». Я для чего точно обозначаю адрес того события? Потому как слушали Орехова не какие-то поклонники-любители, а маститые редакторы-музыканты, «перелопатившие» уйму музыки. Причем баянисты, знающие не понаслышке толк в импровизациях на народные темы. Наконец дошло и до «Цыганской венгерки». Тут уж Орехов разошелся так, что всех привел в восторг и изумление. Особенно нестандартными гармониями. Сразу последовала просьба записать все игранное. Сергей с готовностью согласился. Однако сколько ни напоминали ему мы, упирая на данное обещание, все было напрасно.

Мало того, мне больше не довелось услышать его «Венгерку» в той уникальной гармонизации. Чего не наобещаешь и не натворишь в угаре творческого самоистязания!..

Он тяготился частыми гастролями.

Конечно же, он был не однозначен. Но однозначные страшны своей неумолимой правотой, от которой цепенеет душа и сереет день… Как очень верно заметил гитарист и певец Валентин Стабуров, который знал Орехова и общался с ним с начала его гитарных «страданий»: «Мягкий, но очень конкретный. Свой талант когда желал, тогда и проявлял…»

Ну а как иначе?.. Если всюду — «как вам угодно?». Талант имеет свою сакральную меру, точно очерченную Высшими силами…

Кто такой музыкант при певце? В сущности, никто, каким бы одаренным он ни был. Даже поразительно свободные импровизаторы, носители явного Божьего дара. Их тоже не всегда объявляли на сцене и «забывали» обозначить в афише. А певцы-то, порою откровенно посредственные, если не сказать больше — бездари, в обрамлении виртуозной музыки даже недурно гляделись. Сказанное никак не относится к Надежде Тишининовой. Она — популярная певица, со своей толпой поклонников. Но ведь Сергей Орехов ни при ней, ни при других певцах не утратил своей значимости и самобытности. Его знали и любили там, где он только появлялся — на сцене и вне ее…

Избегая однообразия, он уходил к другим вокалистам. И если Надежду Тишининову раздражала его работа с певцами, то уж с певицами — двойная ревность: профессиональная и женская. Она имела основания для своего протеста. Во-первых, он ее муж и у нее на него свое «право собственности», он ее музыкант, а своим поступком разрывал творческий союз, за которым зияла дыра, а из нее могло уйти все…

Во-вторых, как женщина-жена также имела право на ревность.

Не сближала их и его загульно-хмельная жизнь, и бесконечная вереница по многим параметрам случайных людей, которые тащили его отзывчивую душу в бездну запойной неволи. Таков он был по своей природе. Однако нужно отдать ему должное — находил в себе силы уходить от угарного состояния на долгие годы. Был период лет пятнадцать, когда он не взял капли в рот, не взял бы и для святого причастия. В возрасте акмэ, в пик его творческой и физической зрелости. И это отрадно. В то время он нередко приезжал ко мне. А жил я, как говорится, у черта на куличках — у самой кольцевой дороги на Дмитровском шоссе.

Приезжал и часами самозабвенно играл на гитаре, попивая крепкий чай или, реже, кофе. А как играл?.. Тогда, в начале 70-х, пластинки выпускались на 78 и 33 оборота в минуту. 33 оборота — долгоиграющая.

Так он, отпив глоток чаю, устраивал гитарную кутерьму. Нет, это действительно не было игрой на гитаре, это набегающие волны звуков, где каждая волна — девятый вал. Складывалось такое ощущение, что пластинку на 33 оборота ошибочно поставили на 78. И нигде ни кикса, ни треска, ни пустой ноты, только бархатно-теплое звучание гитары во всех позициях, снизу доверху. Нередко, кроме меня, благодарным слушателем становился поэт Геннадий Дмитриев, обладатель редкого по тем временам портативного магнитофона. И мы потом долго-долго упивались звуками ореховской гитары, утоляя все печали не всегда благозвучного бытия…

А что касается семейных взаимоотношений Сергея и Надежды, то, как сказал поэт Николай Шатров,

И Пушкин был не виноват, И Натали не виновата…

Не может быть вечного праздника: если праздник каждый день, то он превращается в тризну. А они прожили вместе более тридцати лет. Из них двадцать — на сцене. О сей факт нельзя просто вытереть ноги.

Прожили вместе лучшие годы своей жизни. Всего доставало: и удач, и огорчений. И было много-много нелегкой работы. Вспоминает сама Надежда: «Мы прожили вместе 33 года. Гастролировали по всей стране.

Я пела сольное отделение — цыганские песни и романсы. Знала массу произведений, и Сереже они нравились, особенно он любил «Только раз бывает в жизни встреча», «Измены нет», «Он уехал». Он садился и делал аккомпанемент. С нами ездил и второй гитарист, потому что Сергей не любил один играть. Он ведь был солист. Играл и классические вещи, перекладывал их себе на семиструнную гитару.

Репетировали, как правило, дома. К сожалению, записей не делали — не было у нас тогда магнитофона.

В цыганский театр «Ромэн» нас не раз приглашали. До моего появления в Москве Сергей ведь работал с цыганами. Он настолько вник в цыганское искусство, что его даже стали считать цыганским гитаристом. Цыгане все его обожали, потому что так, как Сережа, цыганские вещи никто не играл. Я помню, как Сережа приводил меня к самому Валериану Полякову, чтобы я его послушала, — он был очень утонченный, и Сергею это нравилось. Что-то от него Сергей, может быть, и взял. Он быстро все схватывал. Как метеор. Но в театр идти — значит петь в массе или в лучшем случае спеть соло один романс. А на эстраде мы делали целую программу.

Правда, Сергей все же «связался» с Малым театром, куда его приглашали время от времени выступать в спектаклях, где нужно было играть какую-нибудь красивую музыку. И Орехов с удовольствием ходил туда, потому что в душе был, конечно, артист.

Обычно если мы отправлялись на гастроли, то давали как минимум 60 концертов. В день получалось по два-три выступления. Везде нас принимали хорошо, но случались и парадоксальные ситуации. Так однажды, в 70-х годах, приехали мы в какой-то районный центр, как всегда, выступили с успехом. После концерта вдруг заходит за кулисы молодой человек и говорит: «Вы больше к нам не приезжайте, мы любим комсомольские песни, а не романсы». Как оказалось, был он секретарем обкома комсомола. А в это время работал вместе с нами артист Малого театра Аркадий Вертоградов, он вел нашу программу, читал какие-то репризы. Так вот он не растерялся и говорит в ответ, мол, я — секретарь парткома Москонцерта! После этого молодой человек сразу переменил свое отношение к нам резко в положительную сторону.

Когда мы приезжали на гастроли в Магадан, то обычно шли в гости к Вадиму Козину. И там после концерта еще до утра пели. Есть записи, где Козин аккомпанирует себе на рояле, а Сергей Орехов ему играет на гитаре. Мы потом долго переписывались с Козиным.

Несколько раз мой муж выступал в телевизионных программах. Но туда особого доступа для него не было.

С сольными гитарными концертами он побывал во многих странах: в Германии, Польше, Югославии, Франции, — но без меня, поскольку я была «невыездная» из-за того, что мои родственники в 20-е годы были сосланы на Север. В Польше он с блеском выступил на фестивале гитаристов. После этого Сережу приглашали в Грецию, в США. В Париже он делал записи, но какие, я точно не знаю. В Америке были изданы ноты с романсом «Ямщик» в обработке Орехова…

Любопытно, что работать с Ореховым было весьма сложно. Выступал он одно время с Галиной Каревой, ездил с ней даже в заграничные турне — Югославию, Болгарию, Германию. Так после приезда она мне жаловалась:

«Надя, как же ты с ним работаешь? Он так много музыкальных импровизаций делает, что я даже слова забываю». И это было чистой правдой. Когда Сергей выходил на сцену, он настолько входил в образ, в свою игру, что нередко забывал о певце. Но мне с ним работать было легко, говорили, что у нас был шикарный альянс. Правда, случались и у нас творческие споры. Сережа меня всегда бичевал: «Вот ты поешь, вокал у тебя, — а ты разговаривай, учись слово нести». А я ему говорю: «Вот когда у меня не будет голоса, тогда буду разговаривать…»

Поклонников у Сережи было много. Особенно любили его студенты. Стихи ему посвящали. Какие аншлаги были… И билетов не хватало на концерты. К запискам и стихам поклонников он относился безразлично.

Даже были конверты, которые он не распечатывал. Я ему говорила:

«Прочитай их». А он в ответ: «Некогда мне, не мешай». Он жил музыкой.

Припоминаю такой случай. Как-то вечером слышу музыку, захожу в комнату, а Сергей с гитарой стоит. Я взглянула — на столе лежат «вверх ногами» ноты, да еще фортепианные, а он стоит и играет прямо с листа! Хотела ноты нормально положить, так он как закричит: «Не трогай!» И дальше продолжает играть! Вот такой он был человек.

А помню, идем вечером прогуляться, так Сергей идет и всю дорогу молчит. Я прошу: «Ну скажи хоть слово!» А он в ответ: «Вот сейчас у меня возникла вариация, поскорее домой нужно идти, записать, чтобы не забыть». У него в голове всегда звучала музыка, прямо аккорды звучали. Он записывал ноты, даже не беря гитару в руки. Это был необыкновенный музыкант.

Последние годы Сергей болел, лежал в больницах. Врачи говорили, что ему нельзя работать. У него появилась сильная одышка. Но без работы он не мог. За день до смерти ему позвонила певица, с которой он последнее время нередко выступал, просила его быть на репетиции. От нее он пришел огорченный. И предложил мне начать готовить новую совместную программу. Я просила: «Сережа, побудь дома, отдохни, не езжай никуда». Но он поехал к Валерию Минееву на репетицию. Там и умер».