Командарм Дыбенко

Легче стало флотским большевикам поддерживать тесную связь с массами, разоблачать предательскую политику соглашательских партий…

Рождалась самостоятельная флотская большевистская партийная организация. До нее большевики Главной базы входили в самозванный Гельсингфорсский комитет РСДРП, возглавляемый С. А. Гариным (Гарнфельдтом). «Негоже нам жить под одной крышей с соглашателями-меньшевиками, — говорил Дыбенко своим товарищам. — У нас хватит сил для создания своей партийной организации». Его поддержали уже приехавшие в Гельсингфорс посланцы Петербургского комитета, в недавнем прошлом видные руководители большевистского подполья — Владимир Николаевич Залежский (Владимир), Николай Кириллович Антипов (Анатолий), Иван Никитич Егоров (Кирилл Орлов) и другие. Дыбенко, Марусев, Ховрин, Мальков составили инициативную группу по созданию Свеаборгского коллектива РСДРП(б).

Большевики Главной базы вели решительную борьбу с меньшевистским Гельсингфорсским комитетом партии, они добились созыва общегородской конференции, на которой одержали победу: 5 апреля был избран новый большевистский комитет. Вошел в него и Дыбенко. Газета «Волна» стала органом Гельсингфорсского комитета РСДРП(б).

А у матросов уже родилась новая инициатива: команды линкора «Гражданин» и крейсера «Адмирал Макаров» обратились к кронштадтцам, ревельцам и свеаборгцам с предложением создать общий Совет Балтийского флота, «в котором были бы представители от всех судов и дивизионных комитетов… Совет будет выразителем воли личного состава всего флота…». Предложение поддержали матросская секция Гельсингфорсского Совета и подавляющее большинство судовых комитетов. Была создана группа во главе с Дыбенко, которая довольно быстро разработала проект организации Центрального Комитета Балтийского флота. Не мешкая на местах избрали делегатов и направили их в Главную базу. Утром 28 апреля 1917 года на маленьком, невзрачном суденышке «Виола» открылось заседание флотских представителей. Этот день и стал днем рождения Центробалта — Центрального Комитета Балтийского флота.

Гельсингфорсский Совет, где главенствовали соглашательские партии, попытался было завладеть новой организацией моряков. Об этом довольно ясно заявил, приветствуя флотских посланцев, представитель Совета меньшевик Мазик.

Дыбенко предложил резолюцию:

— Так как ЦКБФ рассматривает дела, касающиеся исключительно жизни флота, то ЦКБФ обсуждение своих постановлений должен представлять только матросской фракции Совета для сведения.

Резолюцию приняли единогласно. Этим постановлением Центробалт освобождался от опеки меньшевистского Совета и брал в свои руки руководство Балтфлотом.

Представитель Совета Мазик демонстративно покинул заседание.

— Скатертью дорога! — воскликнул Дыбенко.

На следующий день, 29 апреля, делегаты обсуждали проект временного устава Центробалта. Несколько дней и ночей трудились над его составлением Дыбенко, Ховрин, Силин и Штарев.

Устав приняли. Центробалт признавался высшей инстанцией для всех флотских комитетов, без одобрения ЦКБФ ни один приказ, касающийся внутренней и административной жизни Балтийского флота, не имел силы. Был там и такой пункт: «Отказываясь от предварительного контроля операций, ЦКБФ оставляет за собой право контролировать оперативные действия после их свершения…»

Ни Дыбенко, ни его друзья не предполагали тогда, что вокруг их детища — устава — развернется ожесточенная политическая борьба между Временным правительством, реакционным офицерством, с одной стороны, и большевистской частью Центробалта — с другой.

Еще накануне вечером Дыбенко вызвали в Мариинский дворец, в Гельсингфорсский комитет РСДРП(б). Там было людно. Видно, только что закончилось совещание и члены комитета еще не разошлись. Все знакомые: у входа Сидоров, член Исполнительной комиссии парткома, энергично, темпераментно что-то доказывал флегматичному Властену и всегда уравновешенному Жемчужину. Солидный, рассудительный Владимир Залешский и скромный, спокойный Николай Антипов тихо беседовали у окна. Черноволосая, совсем еще юная женорганизатор Эля, быстро загибая пальцы на левой руке, горячо о чем-то рассказывала Старку. Ильин-Женевский, пристроившись на подоконнике, писал. Незнакомой была только одна миловидная женщина. Павел смотрел на незнакомку, читавшую какой-то документ. Борис Жемчужин, заметив недоуменный его взгляд, тихо произнес:

— Это товарищ Коллонтай Александра Михайловна, член Петербургского комитета.

Прервав чтение, Коллонтай протянула руку, сказала:

— Таким я вас и представляла, товарищ Дыбенко. Садитесь рядом, продолжим работу.

Коллонтай изучала проект резолюции об отношении большевиков к так называемому «Займу свободы».

— Проект будет предложен на внеочередном заседании Гельсингфорсского Совета с участием представителей всех судовых комитетов и профессиональных организаций, — сказал Антипов.

Затем резолюцию Жемчужин прочитал вслух:

— «Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих, заслушав прения по вопросу о „Займе свободы“, постановил: ввиду того, 1) что этот заем послужит для продолжения бесконечной империалистической войны и явится новым тяжелым бременем для народа, 2) что власть не перешла еще всецело в руки Совета солдатских и рабочих депутатов и находится в руках хотя и контролируемых, но совершенно чуждых интересам народа лиц, 3) что этот заем легко может быть заменен повышением на 90 процентов налогов на капиталы и прибыли заводчиков, а также реквизицией монастырских ценностей. Совет считает поддержку этого займа неприемлемой, так как эти деньги можно давать лишь народу в лице его органа власти, а не Временному правительству».

С текстом все согласились…

На заседании Совета большевики потерпели поражение.

Вот как рассказывает об этом сам Дыбенко:

«В Центробалте также обсуждался вопрос об отношении к „Займу свободы“ и была принята резолюция против него. Эту резолюцию необходимо отстоять на заседании Совета.

Спешу к театру, где происходит заседание и куда стекаются толпы „желтых“ демонстрантов и колонны, идущие под большевистскими лозунгами…

Когда я вошел в театр, Коллонтай доказывала, что военный заем, хотя и заем „свободы“, на деле предназначен для обслуживания империалистических замыслов Временного правительства. Правительство хочет продолжать братоубийственную войну. Долой военный заем! Никто не должен голосовать за него!

Кончила. Похлопали ей, крикнули „ура“, но не совсем густо… Как ее встретили, не знаю, не был при этом. Видно, многие не поняли ее. Матросы ведь тогда еще не знали „иностранных слов“.

После Коллонтай выступало много ораторов. Но еще до голосования видно было, что меньшевики одержат победу. Незначительным большинством голосов резолюция о военном займе принята меньшевистская.

Мы потерпели поражение. Однако, как всегда, не унывали. Что ж! Это только резолюция, а на самом деле кто даст денег? Ведь все равно новому правительству выносят недоверие».

Моряки проводили Коллонтай до вокзала. Прощаясь, Павел Дыбенко сказал:

— Центробалт добьется отзыва из Совета флотских депутатов, голосовавших за позорную резолюцию.

— Правильно поступите, — ответила Коллонтай, она обещала в скором времени приехать в Гельсингфорс выступить перед моряками.

…Заседания Центробалта продолжались. 2 мая делегаты тайным голосованием избрали исполнительное бюро из девяти членов, семь из которых оказались большевиками и им сочувствующими, что положительно сказалось на деятельности вновь родившейся демократической флотской организации. Председателем ЦКБФ стал Павел Дыбенко.

На «Виоле» развевался флаг: большое красное полотнище, в центре скрещенные якоря и по углам буквы ЦКБФ. Центробалт быстро охватил все стороны деятельности флота. Приступили к работе секции: военная, комплектования, интендантская, производства в чины и звания, внутреннего распорядка, вооружения, следственная, по оплате труда и другие.

На Балтийском флоте так же, как и в стране, образовались две власти: «неофициальная» — Советы, судовые, береговые и местные комитеты во главе с Центробалтом и власть официальная — командование флота, офицерский корпус и комиссар Временного правительства — проводники диктатуры буржуазии.

Центробалт взял под строгий контроль действия командующего и его штаба, поставил на все важные участки своих представителей, даже в штабную типографию, в которой печаталась различная важная документация. Дыбенко предписал телеграфистам, телефонистам, сигнальщикам не передавать радиограммы, телефонограммы штаба без санкции ЦКБФ.

Новые порядки никак не устраивали официальную власть. Группировавшиеся вокруг Ренгартена-Черкасского штабисты находили любой повод, чтобы ущемить центробалтовцев: финансисты, например, отказались платить им жалованье: «Центробалт не значится у нас в штатных списках, деньги, котловое довольствие его членам не положены». Возмущался Дыбенко: «На „Виоле“ наш флаг поднят, властью большой обладаем, а штабные чиновники нас признавать не желают». Он во главе небольшой делегации поехал в Петроград на переговоры с военным и морским министром. Долго пришлось ждать. Наконец в три часа дня их пропустили к министру.

Керенский приветливо принял балтийцев, спросил:

— Что делается во флоте? Каково настроение?

Дыбенко доложил:

— У нас творится много преступлений, замечена нами даже измена при постройке батарей на островах. Нет хозяйского народного ока. Поэтому мы и решили организовать Центробалт, который поможет устранить все эти недостатки. Требуется утверждение и отдача в приказе, что мы законное учреждение. — Так издали подошел к этому вопросу и тут же незаметно подсунул на утверждение устав.

Мельком пробежал Керенский первые параграфы устава, нахмурился, задумался… направил делегатов «санкционировать» в так называемый Центрофлот. Центробалт узаконил и тут же распорядился объявить в приказе. «Нам это только и надо было, а устав свой мы уж постараемся отстоять», — подумал Дыбенко.

— Теперь мы «законнорожденные», — выйдя из Адмиралтейства, сказал он товарищам…

По дороге в Гельсингфорс все размышлял, старался понять, почему так странно вел себя Керенский. Ни единым словом не обмолвился о недавних демонстрациях, прошедших в Главной базе под большевистскими лозунгами. «Не мог министр не знать, что мы выступили против „Займа свободы“, что матросы переизбрали флотских депутатов в Совете, голосовавших за соглашательскую резолюцию. Теперь в Гельсингфорсском Совете не 43, а 80 с лишним большевиков. Наверняка знает и о том, что Центробалт фактически командует флотом. Так в чем же дело? Обещал пожаловать на флот. Видимо, рассчитывает, что мы его примем с хлебом-солью. Нет уж, не будет такого!»

…Когда начальство готовилось к пышной встрече Керенского, Дыбенко срочно собрал Центробалт.

— Знаете, зачем едет к нам министр? Чтобы уговаривать матросов воевать до победного конца. Разве этого мы ждем от министра? Никаких пышных встреч! От имени Центробалта предлагаю следующий проект постановления: приказ командующего о параде в честь приезда министра отменить. Министра могут встречать по своему желанию гуляющие на берегу.

Проект единогласно приняли. Решение Центробалта вызвало переполох. На «Виолу» устремились просители: из Гельсингфорсского Совета явились возмущенные Гарин и Котрохов, от офицерских союзов — Ренгартен, Вилькен, Граф, они требовали отменить «позорное постановление». Дыбенко был неумолим: «Все будет так, как решил Центробалт!»

Пришел на «Виолу» и сам командующий — вице-адмирал Максимов. Держится с достоинством, говорит спокойно, просто, не требует, не настаивает, но советует.

— Вроде неудобно: Керенский — министр, надо бы принять.

Дыбенко слушал, не отрывая взгляда. Ему нравился этот человек с голубыми глазами, длинными черными ресницами, чисто выбритым лицом, даже легкая седина на висках украшала. На нем китель, позолоченные пуговицы с выпуклыми якорями резко выделялись. У председателя Центробалта и выборного комфлота установились хорошие отношения.

— Министра, конечно, надо встретить, гражданин адмирал, — сказал Дыбенко. — Парад устраивать не будем, не такая уж важная особа, да и время военное. Встретите его вы, работники штаба, ну и еще кто пожелает. От Центробалта приветствовать министра поручено мне. Будем считать вопрос исчерпанным.

Максимов уже взялся за фуражку, лежавшую на соседнем стуле, но Дыбенко попросил задержаться.

— Нам известно, гражданин адмирал, что к Керенскому вы любви не питаете и он вас не жалует. Будем откровенны: ни в армейских, ни во флотских делах он ни бельмеса не смыслит.

Адмирал постукивал пальцами по столу, не торопился высказать свое мнение.

— Допустим, — начал он. — Но, учтите, министр, в общем-то, лицо административное, конечно, желательно, чтобы он разбирался хотя бы в элементарных вопросах тактики, оперативного искусства, одним словом, имел бы военное образование.

— Керенский только юрист, — продолжил свою мысль председатель Центробалта. — Затеял я этот разговор вот в связи с чем: почему офицеры вашего штаба лебезят перед ним?

— Я бы не утверждал, что они заискивают. Но, — адмирал сделал паузу, — начальник штаба как-то сказал мне: «Лучше уж с Керенским, чем с большевиками». — Адмирал поднялся, надел фуражку, приложил ладонь ребром к носу, проверил — козырек проходил по центру лба.

Встал и Дыбенко.

Скоро кают-компанию заполнили центробалтовцы и большевики — депутаты Гельсингфорсского Совета. Их тоже интересовал приезд Керенского.

— Давайте подумаем, как примем министра на «Виоле», — сказал Дыбенко. — А мы его пригласим обязательно. Объявляю аврал, чтобы кораблик блестел как стеклышко.

— Наша депутатская группа решила предъявить Керенскому свои требования и задать ряд вопросов в письменном виде. Мы кое-что набросали, посмотрите. — Свистулев передал Дыбенко несколько листов.

Стали обсуждать и так увлеклись, что не заметили появившихся Жемчужина и Ильина-Женевского.

— Чем заняты, флотоводцы? — громко спросил Жемчужин.

Дыбенко пояснил.

— Здорово! — воскликнул Ильин-Женевский. — Балтийские матросы пишут письмо министру.

— Как запорожские казаки турецкому султану, — добавил Жемчужин и засмеялся. — Наверное, в таком стиле, что опубликовать в «Волне» неудобно будет. Кто главный сочинитель, не иначе Свистулев?

— Коллективный труд, — ответил Свистулев. — Восемь требований и пять вопросов. — И стал читать:

— «Требуем:

1) уравнения пенсий, пособий и субсидий без различия чинов и сословий;

2) отделения церкви от государства и школы от церкви;

3) поддержки пропаганды социалистических идей;

4) немедленного прекращения травли против социалистических вождей — Ленина и др.;

5) повсеместного образования крестьянских, батрацких и рабочих комитетов;

6) широкой пропаганды идей за мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов;

7) немедленной передачи всех помещичьих, церковных, монастырских, кабинетских и удельных земель в распоряжение крестьянских комитетов, выбранных на демократических началах;

8) немедленной посылки делегатов на французский фронт в русские полки для выяснения причин происходящих там недоразумений».

Вот все требования. Теперь вопросы:

«1) Почему вы подписались под нотой Милюкова от 21 апреля?

2) Какая ведется война в настоящий момент?

3) Верно ли, что вы в начале войны, будучи в Государственной думе, голосовали за войну?

4) Верно ли, что вы предложили упразднить бывших сенаторов с назначением им пенсии по 6000 рублей в год?

5) Верно ли, что Временное правительство отпустило 4 600000 рублей на скачки?»

— Отлично! — воскликнул Борис Жемчужин. — Опубликуем в «Волне».

— Когда Керенский пожалует на «Республику», а придет он туда обязательно, пускай Светличный выступит, зачитает это и вручит министру, — посоветовал Ильин-Женевский.

Все согласились. Разошлись далеко за полночь. Условились завтра за два часа до прихода петроградского поезда снова собраться на «Виоле».

…9 мая к утреннему поезду прибыли депутаты Гельсингфорсского Совета во главе с Котроховым и Гариным, комфлота Максимов со штабными офицерами и председатель Центробалта Дыбенко. На перроне и близ вокзала собралось много «любителей происшествий» и городских зевак.

В сопровождении безусых прапорщиков — первого адъютанта Миллера, офицера для поручений Виннера — и большой свиты военных из вагона важно вышел Керенский, взглянув на перрон, выразил неудовольствие сначала командующему, потом председателю Центробалта — почему нет почетного караула моряков?

— Время военное, нельзя отрывать людей от служебных дел, — ответил Дыбенко.

— Для антиправительственных митингов и манифестаций вам война не служит помехой, — ворчал Керенский.

С вокзала министр поехал в Гельсингфорсский Совет, где соглашательские лидеры приняли его тепло и радушно, особенно липли к нему Котрохов, Гарин. Ни на шаг не отходили от своего патрона адъютанты-телохранители.

После торжественного обеда и отдыха Керенский отправился в штаб флота на «Кречет».

Готовились к приему и на «Виоле». Раздался резкий звонок штабного телефона. Дыбенко взял трубку. Главный комиссар Временного правительства Онипко при командующем Балтфлотом передал приказ Керенского — ровно к четырем часам дня всему Центробалту явиться на «Кречет».

— Помилуйте! Центробалт ведь учреждение. Мы полагаем, что не учреждение ходит к министру, а министр — в учреждение. У нас ряд срочных и существенных вопросов, требующих немедленного разрешения. Доложите министру, что мы просим его зайти к нам, — сказал Дыбенко.

Керенский пришел на «Виолу», правда, заявил, что «у него только полчаса свободного времени, которые он и может уделить».

Неторопливо, важно вступил на нижнюю площадку и был удивлен: на трапе стояли опрятные, подтянутые фалрепные — специально выделенные матросы, а фалрепы — концы троса — обшиты свежим сукном. Дежурный по всем правилам отдал рапорт. Дыбенко представил членов ЦКБФ. А министру твердили, что на «Виоле» беспорядок, анархия и неразбериха, что члены Центробалта распустились, ходят в тельняшках.

Маленький зал «Виолы» не вмещает всех гостей. Многие остаются в коридоре. Чтобы не терять времени, Дыбенко открывает заседание:

— Слово для приветствия предоставляется народному министру Керенскому.

Керенский принял любимую позу «под Наполеона» — правую руку за борт френча, левую за спину, — начал произносить приветственную речь, длинную и бессодержательную.

Центробалтовец Ховрин прервал: