О современных методах исследования греческих и русских документов XVII века. Критические заметки

Рис. 6. РГАДА. Ф. 52. Оп. 2. № 308 (верхняя и нижняя части листа)

Рис. 7. РГАДА. Ф. 52. On. 1.1647 г. № 14. Л. 64. Челобитная Новоспасского архимандрита Никона

Рис. 8. ГИМ. Синодальное собрание свитков. № 1044

(см.: Патриарх Никон: Облачения, личные вещи, автографы, вклады, портреты. М., 2002. С. 78)

Рис. 9. РГАДА. Ф. 27. On. 1. № 140. Ч. III. Л. 112

(верхняя и нижняя части листа)

Рис. 10. РГАДА. Ф. 27. On. 1. № 140. Ч. V. Л. 242

(верхняя и нижняя части листа)

Часть II

«Советы постороннего» (Ответ рецензенту)

Через год после выхода в свет нашей книги «Греко-славянские школы в Москве в XVII веке» (М., «Языки славянских культур», 2009] на нее появился первый отзыв – рецензия Л. А. Тимошиной[69]. Книга состоит из 296 страниц, рецензия – из 141; если же принять во внимание, что Л. А. Тимошина отказывается от рассмотрения третьей главы (Школы. С. 189–267), то ее отзыв относится к 182 страницам исследования (Школы. С. 7—187, 269–270), т. е. рецензия по своему объему еще немного – и была бы равна нашей работе.

Казалось бы, мы должны быть благодарны за столь пристальное внимание к нашему труду, детальный разбор его содержания. Однако возникает вопрос: что же вызвало столь большой интерес и суровую критику работы, создававшейся на протяжении многих лет, писавшейся на основе проработки всей существующей литературы и самостоятельного анализа греческих и русских источников, значительная часть которых впервые изучалась в науке? Прежде, чем мы попытаемся ответить на этот вопрос, мы обязательно должны принять во внимание следующие моменты:

1) Рецензент не является эллинистом, не может читать греческие тексты (ни источники, ни литературу) и самостоятельно разбираться в каких бы то ни было вопросах истории греческой культуры в России, когда требуется исследование и оценка греческого материала.

2) Рецензент не является специалистом в области изучения истории греческо-русских связей XVI–XVII вв., представляя некоторые вопросы этого большого раздела лишь на основе чтения (но не исследования!) существующей русской литературы.

3) Л. А. Тимошина, будучи специалистом по русской истории XVII в., ни в какой степени не является историком просвещения – ни русского, ни западно-европейского.

Какими же могут быть критические замечания со стороны такого рецензента по отношению к труду, посвященному истории школьного дела в России, на Балканах и, отчасти, в Западной Европе и ведущемуся на основе изучения в значительной степени греческих, а также русских источников, работе, являющейся продолжением наших многолетних исследований истории греческой культуры на русской почве? Ответ, казалось бы, ясен. Однако 140 страниц критики написаны. Обратимся поэтому к самой рецензии.

Один из ее мотивов, проявляющихся в разных местах текста, – мотив библиографо-историографический. Что касается библиографии, то здесь прежде всего отмечается незнание нами целого ряда общих и специальных русских работ, где, по мнению Л. А. Тимошиной, «рассматриваются проблемы образования с учетом “греческой" темы монографии». Среди таких работ (их больше десятка] – статьи В. Колосова (1881 г.] об Арсении Греке и И. Е. Забелина (1886 г.] о первом водворении в Москве греко-латинской науки (Рец. С. 558], А. Г. Апостолова (1974 г.] и А. В. Лаврентьева (1995 г.] (Рец. С. 559] о школах в России в XVII в. Несколько позже окажется, что нам также неизвестны исследования В. Н. Сторожева (1890 г.] о протосингеле Иосифе (Рец. С. 565] и О. В. Чумичевой (1996 г.] об Арсении Греке (Рец. С. 620].

Читая рецензию Л. А. Тимошиной, можно подумать, что она за те несколько месяцев, пока трудилась над отзывом о нашей книге, сумела обнаружить гораздо больше специальной литературы о русском просвещении, чем это удалось нам почти за целых три десятилетия своей работы над «Школами». В действительности же оказывается, что здесь «сработал» 2-й пункт из отмеченных нами выше особенностей Л. А. Тимошиной как рецензента нашей книги: не будучи специалистом по истории греческо-русских связей, она имеет весьма приблизительное представление о соответствующей даже русской литературе и рассматривает рецензируемую ею книгу так, будто она не является естественным продолжением наших более ранних работ по истории греческой культуры в России, будто ей в нашей научной деятельности ничто не предшествовало и мы уже не публиковали подробных исследований о протосингеле Иосифе (в 1991 г., переизд. в 2003 г.) или об Арсении Греке (в 2003 г.), где ссылались и на Сторожева, и на Чумичеву. Подходя к анализу нашей книги с предельно формальных позиций (это – одна из основных характеристик Л. А. Тимошиной как исследователя, и мы не раз еще с этим столкнемся), рецензент, видимо, полагает, что раз монография посвящена греко-славянским школам, то в ней должна найти отражение решительно вся литература, где упоминаются такие школы, даже если интересующая нас тема там серьезно не изучается. Подавляющее большинство ее библиографических дополнений представляет собой именно такие работы; они не могут дать абсолютно ничего при изучении нашей темы (к ним, в данном случае, и относятся статьи Апостолова и Лаврентьева 1995 г.) и поэтому, естественно, даже не упоминаются в книге, целью которой было не описание важного культурного явления XVII в. по научной литературе, а исследование вопроса на основе всех доступных нам греческих и русских источников – с привлечением лишь той библиографии, которая приносит реальную пользу в работе.

Другим недостатком нашей книги, по мнению рецензента, является пренебрежение мнением предшествующих исследователей и даже сознательное замалчивание результатов некоторых важных работ других ученых. Л. А. Тимошина считает, например, что при исследовании челобитной палеопатрасского митрополита Феофана мы игнорируем две работы В. Г. Ченцовой, посвященные этому документу, тогда как они содержат «некоторые весьма важные детали», не отмеченные в нашей работе (Рец. С. 600), и «более корректную с археографической точки зрения» публикацию самого документа (Рец. С. 601). Не будучи, как мы это уже отметили выше, эллинистом, не имея возможности ни в какой степени оценить ни работы В. Г. Ченцовой, ни соответствующую часть нашей книги, Л. А. Тимошина занимается здесь формальным сопоставлением исследований, которое всегда оказывается в пользу В. Г. Ченцовой: у нее и «четко оговорены принципы передачи текста документа и используемые публикатором условные обозначения» (Рец. С. 601), и проведено сопоставление греческого текста и русского перевода XVII в. (Там же), и определены фрагменты филиграни листа документа, «несмотря на заклеенную в процессе реставрации обратную сторону листа» (Рец. С. 600). Трудно возразить что-либо рецензенту, который самостоятельно, без постороннего пояснения, не понимает, что мы издаем греческие тексты так, как они уже давно издаются в образцовых греческих публикациях, что оговаривать при этом принципы передачи текста излишне, что сопоставление с русским переводом здесь вообще не является нашей задачей, а определение филиграни документа тогда, когда лист плотно заклеен еще два столетия тому назад, без нарушения цельности памятника едва ли вообще возможно.

Главное же не в этом: полагая, что мы должны были «высказать свое отношение к наблюдениям коллеги» в своей монографии (Рец. С. 600), Л. А. Тимошина не понимает, что то, на чем она настаивает, абсолютно невозможно, ибо посвященные Феофану исследования В. Г. Ченцовой выполнены на таком профессиональном уровне, который не позволяет их отнести к разряду научных работ, а дискутировать в серьезной книге с дилетантами – значит дискредитировать само дело. Свое отношение к исследованиям В. Г. Ченцовой о Феофане мы высказали несколько позже, посвятив им и двум другим работам того же автора критическую статью в 14-м выпуске ОФР (С. 509–529). Эта статья, знакомая Л. А. Тимошиной (Рец. С. 601), не будучи, естественно, воспринятой ею по существу, тем не менее вызвала почему-то недовольство нашего рецензента, которая маркировала свою неприязнь к нашей критике В. Г. Ченцовой следующими словами: «…Фонкич по какой-то причине все же уделил статьям В. Г. Ченцовой о митрополите Феофане некоторое внимание…» (Рец. С. 601; курсив наш. – Б. Ф.). Если бы Л. А. Тимошина могла разобраться в работах В. Г. Ченцовой или хотя бы спокойно, объективно отнестись к нашей рецензии ее трудов, думаем, она вряд ли позволила бы себе проявлять свои чувства столь явным образом.

К замечаниям о статьях В. Г. Ченцовой примыкает критический пассаж относительно нашего замалчивания статьи О. Б. Страховой 1999 г. («Antiquity and Muscovite Traditionalists in the Seventeenth Century»], автор которой считает основателя Типографской школы иеромонаха Тимофея греком, монахом монастыря св. Екатерины на Синае (Рец. С. 685–686). Л. А. Тимошина, не берясь «оценивать справедливость предположений О. Б. Страховой, базирующихся в основном на анализе греческих источников», тем не менее считает, что мы должны были подробно рассмотреть вопрос об этнической принадлежности Тимофея. Нам предлагается заняться обсуждением отвергнутого нами еще в 2004 г. в рецензии указанной статьи Страховой ни на чем не основанного мнения исследователя, не владевшего в то время достаточным материалом. Спрашивается: зачем? Зачем возвращаться к ошибочному толкованию источников теперь, когда выявлены многочисленные данные для единственно возможного вывода о русском происхождении Тимофея? Думаем, что столь странные советы рецензента можно объяснить весьма поверхностным ее знакомством с текстом второй главы нашей книги, где со всей возможной подробностью на материале русских и греческих источников восстанавливается биография Тимофея.

Еще один момент из этого раздела критики связан с нашим отношением к статье Б. Н. Флори 1999 г. («Вопрос о создании греческого училища и греческой типографии в Москве в 30—40-х годах XVII в.») (Рец. С. 684–685). Используя эту работу своего коллеги, мы, оказывается, обращаемся к ней лишь для некоторых, «не столь уж существенных замечаний», игнорируя другие важные вопросы: «содержание статьи Б. Н. Флори гораздо разнообразнее, полнее и интереснее», и «намного более значимые для истории создания училищ мысли и наблюдения историка остаются вне поля зрения автора монографии» (Рец. С. 684). По понятным теперь читателю причинам Л. А. Тимошина не представляет себе, что основное содержание статьи Б. Н. Флори, отражающее известные русские источники и русскую научную литературу, может оказаться для нас не настолько важным, чтобы останавливаться на нем специально; в то же время наше внимание привлекли к себе некоторые частные вопросы, которые затрагивались в статье и были для нас как раз важными (греческое происхождение протосингела Иосифа, автографы архимандрита Венедикта, знание русского языка Гавриилом Власием]. Это с точки зрения постороннего по отношению к греческой культуре рецензента взаимодействие греческого и русского языка в России XVII в. – нечто второстепенное, мы же с помощью соответствующих исследований вот уже много лет рассматриваем и нередко решаем важные вопросы русской культуры Позднего Средневековья.

Еще один упрек рецензента касается того, что мы, игнорируя наблюдения Л. В. Волкова и Д. М. Володихина относительно числа учеников Типографской школы, тем не менее используем те же источники и приводим те же цифры (Рец. С. 678–681]. Л. А. Тимошина, несомненно, хочет подчеркнуть сознательное замалчивание с нашей стороны работ своих предшественников. Между тем, в преамбуле второй главы, в примеч. 6, мы дали свою оценку этим двум статьям, одна из которых (Л. В. Волкова] «базируется на изучении лишь некоторой части уже опубликованных материалов, повторяет ошибки предшествующих работ и не является самостоятельным исследованием истории школы Тимофея», другую же (Д. М. Володихина] «обесценивает в значительной мере то обстоятельство, что автор, не ставя, по-видимому, перед собой задачу скрупулезного анализа всех дошедших до нас источников и по возможности полной реконструкции истории училища, базируется в исследовании лишь на некоторой части существующих архивных материалов, опираясь в ряде случаев на публикации и работы других ученых, многие из которых требуют серьезной критической проверки» (Школы. С. 102]. Восстанавливая историю Типографской школы в возможно полном виде, мы анализировали лишь подлинные материалы РГАДА, а в этом случае существовавшие случайные наблюдения историографии не могли принести никакой пользы исследованию. Занимаясь формальным сопоставлением наших наблюдений и указанных работ, Л. А. Тимошина умело вырывает из контекста некоторые данные и не замечает того, что мы получили результат, значительно отличающимся от выводов других исследовании, а это могло произойти лишь в случае нашего самостоятельного изучения документов, а не следования за И. Е. Забелиным, Д. М. Володихиным или, тем более, Л. В. Волковым.

Но, конечно, самое серьезное обвинение рецензента относится к нашему использованию работ Η. Ф. Каптерева, прежде всего – его статьи о греко-латинских школах в Москве в XVII в., до открытия Славяно-греко-латинской академии. Оказывается, мы слишком мало внимания уделяем трудам этого выдающегося русского историка, и дело здесь, как полагает Л. А. Тимошина, в том, что мы расходимся с ним в понимании термина «школа», а потому, желая дать перевес своей точке зрения, прибегаем к «фигуре умолчания» (Рец. С. 688–689]. Конечно, если действовать по логике Л. А. Тимошиной и делать выводы на основе подсчета упоминаний трудов Η. Ф. Каптерева в нашей книге, то, вероятно, можно приходить к подобным заключениям, но и то только в том случае, если не читать ни самих работ нашего замечательного предшественника, ни рецензируемой книги. Если же заниматься изучением темы о греко-славянских школах в Москве в XVII в., то каждому серьезному читателю станет ясно, что без работ Η. Ф. Каптерева это просто невозможно, что в своей книге мы всегда отталкиваемся от его наблюдений и выводов, но при этом проверяем и дополняем их по всем доступным материалам, особенно – по греческим источникам, которых Η. Ф. Каптерев не использовал в собственных исследованиях истории греческо-русских связей. Не будучи историком этих отношений, коснувшись этой тематики, как говорили византийцы, лишь краешком губ, Л. А. Тимошина, вооруженная своим излюбленным формализмом при рассмотрении, во всяком случае, нашей работы, доходит в своих выводах, как мы видим, до полного абсурда.

Перейдем теперь к критике Л. А. Тимошиной самого содержания нашей книги. Первая глава работы – «Попытки создания и первые опыты организации греко-славянских школ в Москве в 30—60-х гг. XVII в.» – состоит из девяти параграфов. Здесь находится основной объем привлеченного нами для исследования греческого материала. Это обстоятельство, однако, не стало препятствием для Л. А. Тимошиной, сосредоточившей свое внимание на подробном разборе именно данной части книги.

Первый параграф I главы нашей работы посвящен протосингелу Иосифу сподвижнику александрийского патриарха Кирилла Лукариса в начале 1620-х гг.; трижды побывавшему в Москве и, возможно, начавшему здесь в 1632–1633 гг. свою деятельность в качестве переводчика греческих книг и учителя грекославянской школы. Решительно каждый шаг нашего исследования этой части книги подвергается со стороны Л. А. Тимошиной критике и пересмотру.

Поскольку мы начинаем свое изложение с утверждения, что «в начале 1630-х гг. русское правительство принимает решение о создании в Москве греко-славянской школы» (Школы. С. 11) и что вопрос о присылке греческого учителя обсуждался царем Михаилом Федоровичем и патриархом Филаретом с находившимися тогда в Москве архимандритом Амфилохием, наиболее видным нашим «политическим агентом» на Балканах, и турецким послом Фомой Кантакузином, Л. А. Тимошина, в соответствии со своими представлениями о ведении подобных дел, предпринимает пересмотр документов РГАДА с целью выявления прямых указаний Амфилохию и Фоме Кантакузину относительно поисков константинопольским патриархом Кириллом Лукарисом подходящего человека (Рец. С. 576–584). Не найдя таковых, рецензент делает вывод, что никаких официальных переговоров и поручений на указанную тему не существовало. Имелись лишь устные просьбы, переданные Амфилохием и Фомой Кантакузином в Константинополе Гавриилу Власию: «…говаривали они мне, будто они имели ваше царское повеление, что им привести единого учителя для толкования неких библеи христианские веры и святых старых учителей и переводить их с еллинского языку на руской язык…» (Рец. С. 581). Приведенные слова греческого иерарха позволяют Л. А. Тимошиной придти к заключению, что все переговоры касались присылки в Москву не учителя для греко-славянской школы, а «квалифицированного, образованного и добросовестного переводчика» (Рец. 583), «переводчика и комментатора богословских трудов» (Рец. С. 584). Таким образом, основания «говорить о стремлении этого самого правительства создать греко-славянскую школу» (выделено Л. А. Тимошиной. – Б. Ф.) не существует (Там же).

Все четко, логично, доказательно. Если бы не некоторые нюансы. Л. А. Тимошина не придает никакого значения неофициальной части переговоров и устным поручениям от патриарха Кирилла в Москву и от русского правительства в Константинополь. Между тем, они всегда имели место в сношениях царя и патриарха с Лукарисом и особенно – Лукариса в его тайной (по большей части) переписке с Москвой, включая в себя, как можно предполагать, важнейшие темы, различные вопросы, изложение которых было невозможным в официальных документах. Доверенными лицами в такого рода делах для обеих сторон являлись чаще всего как раз архимандрит Амфилохий и посол Фома Кантакузин. Поэтому совсем не случайно то обстоятельство, что и Амфилохий, и Фома Кантакузин, имея устное поручение московских властей относительно греческого учителя, не только передали его константинопольскому патриарху, но и, возможно, по собственной инициативе обратились с таким же предложением к «дидаскалу Великой церкви» Гавриилу Власию, о преподавательской деятельности которого в Константинополе в 20—30-х гг. XVII в. было известно на всем Христианском Востоке (см.: Школы. С. 49–51).

Другой момент заключается в следующем. По-видимому, впервые столкнувшись с целым рядом вопросов истории просвещения XVII в., Л. А. Тимошина, как это следует из ее обширного текста рецензии первого параграфа, не подозревала, что в России указанного времени учителя использовались в качестве переводчиков, толкователей текстов и т. п., но не школьных преподавателей, ибо система просвещения еще не существовала, потребность в школах была крайне низкой, а переводчики серьезной квалификации были необходимы постоянно. Вовсе не случайно, что протосингел Иосиф был взят на службу и как переводчик, и как учитель, архимандрит Венедикт (Школы. С. 27–41) вообще не использовался по своей прямой специальности, а только как переводчик при Посольском приказе (Школы. С. 38), «учитель

Епифаний» Славинецкий занимался всевозможными переводами, а преподаванию мог уделять совсем немного времени и вне рамок какого-либо учебного заведения и т. д. Нельзя не обратить внимание, кстати сказать, на то, что архимандрит Амфилохий и Фома Кантакузин вели переговоры об учителе для Москвы с Гавриилом Власием, который являлся выдающимся педагогом (его учеником был Николай Спафарий), но не переводчиком книг.

Поэтому все рассуждения Л. А. Тимошиной относительно безосновательности нашего тезиса о стремлении русского правительства в 20—30-х гг. XVII в. пригласить в Москву учителя-грека и необеспеченности источниками исследования в этом направлении абсолютно беспочвенны. Анализ источников, проведенный нашим рецензентом, свидетельствует о том, что она является «посторонним» по отношению к этой теме исследователем и не располагает возможностями для корректного изучения даже вполне частного вопроса.

Л. А. Тимошина не ограничивается, однако, разбором источников, исследовавшихся до сих пор специалистами при рассмотрении истории русско-греческих связей и русского просвещения первой трети XVII в. Она полагает, что здесь следовало бы обратить особое внимание на тот русский документ, где находится текст грамоты царя и патриарха Филарета от 19 сентября 1632 г. протосингелу Иосифу относительно организации школы в Москве. Казалось бы, лишний раз анализировать, а тем более – полностью издавать (как этого требует рецензент) столь известный источник для наших целей (т. е. для установления самого факта выдачи русскими властями жалованной грамоты Иосифу на обучение «на учительном дворе малых робят греческого языка и грамоте») нет никакой нужды. Но оказывается, что тут мы все – от В. Н. Сторожева (1889 г.) до наших дней – ошибались: в подлиннике русского документа – РГАДА. Ф. 52. On. 1. 1633 г. № 2, по мнению Л. А. Тимошиной, имеется немало таких деталей, которые позволяют по-новому взглянуть на «дело» о появлении в Москве протосингела Иосифа и иначе, в сравнении с нами, оценить его деятельность в России (Рец. С. 575–576).

Подробно описав все находящиеся на 11 листах тексты «дела» об Иосифе, рецензент приходит к заключению о том, что здесь недостает челобитной Иосифа царю Михаилу Федоровичу и патриарху Филарету, где выражалась его просьба назначить ему и его дьякону денежное жалованье, определить для жилья келью Иоанникия Грека в Чудове монастыре, дать разрешение переводить греческие книги на славянский язык и, наконец, позволить обучение детей греческому языку и грамоте (Рец. С. 567–568]. Порядок этих пунктов для Л. А. Тимошиной, как увидим далее, исключительно важен. «Дело» № 2 и заключает в себе материалы о подготовке «ответа» правительства на эту челобитную, причем в этой подготовке принимал непосредственное участие сам Филарет Никитич, автограф которого и обнаружен Л. А. Тимошиной. Рассмотрев со всеми подробностями прохождение вопроса через Посольский приказ, воссоздав историю составления первого и второго черновиков будущего оригинала, рецензент во всех деталях, на основании бумаг «дела», описывает, наконец, внешний вид жалованной грамоты протосингелу Иосифу (Рец. С. 574–575).

Зачем же понадобилось большое самостоятельное изучение этих материалов, сопровождающееся к тому же их полным изданием в Приложении (Рец. С. 695–699)? Ответ дает сама Л. А. Тимошина. Все это позволяет ей сделать важнейший вывод: «акт является жалованной кормленой грамотой», определяющей получение вознаграждения за труд. «Следовательно, протосингел Иосиф получил в соответствии с собственной (не сохранившейся) челобитной служилую кормленую грамоту, санкционировавшую высказанные им пожелания, а отнюдь не жалованную грамоту на открытие учебного заведения» (Рец. С. 594).

Теперь все ясно. 1) Из челобитной Иосифа (положенной в основу жалованной грамоты) следует, что перевод им греческих книг на славянский язык и обучение детей греческому языку и грамматике – не самое главное, поскольку эти пункты находятся на третьем и четвертом местах; важнее – обеспечение протосингела и его дьякона жалованьем и жильем. 2) Поэтому документ, выданный Иосифу из Посольского приказа от имени царя и патриарха, не является жалованной грамотой на открытие в

Москве греко-славянской школы, а лишь жалованной кормленой грамотой. 3] Из всего сказанного (с учетом предыдущих рассуждений об отсутствии письменной просьбы из Москвы об учителе – и даже, собственно говоря, не об учителе, а только переводчике книг) следует, что никакой инициативы русского правительства по созданию в 1630-х гг. в Москве греческой школы не существовало, а была лишь просьба приехавшего в Россию протосингела, заботившегося не столько о деле, сколько о своем обеспечении в русской столице.

Читатель рецензии Л. А. Тимошиной, в том случае, если он не является историком русского просвещения, не может не доверять рассуждениям столь видного архивиста, владеющего отточенной техникой исследования и издания русских документальных источников XVII в. Между тем, при ближайшем рассмотрении текстов, относящихся к протосингелу Иосифу (этому в большой степени помогают осуществленные Л. А. Тимошиной их описание и особенно издание в Приложении к рецензии), приходится констатировать, что рецензент, претендующий на то, чтобы показать нашу некомпетентность в обращении с русскими источниками, в своей работе демонстрирует собственное неумение анализировать тексты XVII в.

В самом деле, восстановив на основании черновых материалов порядок просьб в челобитной Иосифа (сначала – жалованье и жилье, а только потом – переводы и преподавание), Л. А. Тимошина настаивает на этом порядке: «Как видим, акценты расставлены отчетливо» (Рец. С. 568). Можно подумать, что это здесь – важно и что от этого может что-нибудь зависеть при вынесении решения царем и патриархом: если, мол, сам Иосиф, как недвусмысленно намекает рецензент, отодвинул свое дело на второй план, то и правительство будет смотреть на это дело точно так же. Однако при подготовке жалованной грамоты и в первом и во втором черновиках все поставлено на свое место: сначала следует изложение того, как именно будет протосингел Иосиф служить царю и патриарху «духовными делы» («…переводити ему греческие книги на словенской язык и учити на учительном дворе малых робят греческого языка и грамоте. Да ему ж переводити книги з греческого языка на словенский язык на латынские ереси». Рец. С. 697], а уж затем идет указание о «корме» и о келье. Любопытно, что Л. А. Тимошина не находит нужным обратить на это наше внимание: видимо, она настолько увлечена гипотетически восстановленным ею текстом, что забывает о тексте реально существующем, причем по своему значению гораздо более важном.

Значительно больше рецензента интересует определение вида документа, поскольку документ-то – не жалованная, а жалованная кормленая грамота, что «работает» на ее точку зрения. Между тем, в тексте обоих подготовительных вариантов документа самими ее составителями (при непосредственном участии патриарха) грамота называется жалованной: «…дана ему ся наша царьского величества и отца нашего, великого государя святейшего патриарха Филарета Никитича… жалованная грамота…» (Рец. С. 698). Совершенно ясно, что протосингелу Иосифу царь и патриарх дают жалованную грамоту, позволяющую ему заниматься переводами книг с греческого языка на славянский, учить детей греческому языку и грамматике («грамоте»), а также переводить на славянский язык греческие книги «на латынские ереси». И никакие «источниковедческие» рассуждения относительно царской «кормленой» печати здесь не помогут понизить уровень данного документа. Как ни пытается Л. А. Тимошина свернуть с проторенной дороги, нужно сделать один-единственный вывод: 19 сентября 7141/1632 г. протосингелу Иосифу царем Михаилом Федоровичем и патриархом Филаретом Никитичем была дана жалованная грамота, вторым пунктом текста которой являлось разрешение на устройство в Москве греко-славянской школы. В верности такого заключения теперь, благодаря изданию Л. А. Тимошиной полного текста подготовительных материалов жалованной грамоты для Иосифа, может убедиться всякий беспристрастный читатель.

Спрашивается: если уже прежде, задолго до присоединения нашего рецензента к обсуждению темы о протосингеле Иосифе как возможном учителе греческого языка в Москве начала 1630-х гг. (ибо мы следуем здесь за В. Н. Сторожевым и Η. Ф. Каптеревым], документы архивного «дела» № 2 читались и интерпретировались именно так, как это указано здесь несколькими строками выше, если другого понимания тут (разумеется, при грамотном, объективном анализе] не может и быть, то нельзя ли позволить себе, изучая первые шаги греческого просвещения на русской почве, ограничиться имеющимися сведениями источников и не углубляться в многочисленные детали подготовки пусть даже весьма важного документа в недрах Посольского приказа, в тонкости русской дипломатики и археографии, которые в нашем случае ничего не дают, не меняют не только общего смысла, но даже и единого акцента нашего исследования? Многостраничные рассуждения Л. А. Тимошиной об исключительной важности анализа именно в вопросе об Иосифе русских документов, абсолютной необходимости полного издания их текста, учета помет Посольского приказа, изучения их почерков, комментирования каждого имени при той предвзятости, которая очевидна в решении ею вопроса о возможности появления в русской столице первой греческой школы, являются занятием, не способствующим раскрытию темы, но, напротив, запутывающим, отвлекающим от изучения проблемы.

Перейдем к рассмотрению вопроса, касающегося последнего пребывания протосингела Иосифа в России. Опираясь на документы фондов «Сношения России с Грецией» (Ф. 52) и «Малороссийские дела» (Ф. 124) РГАДА, мы приходим к выводу о том, что Иосиф приезжал в Россию трижды – в 1622, 1630 и 1632 гг. (Школы. С. 11–14). Наше заключение относительно его третьего приезда вызывает возражения Л. А. Тимошиной: ей необходимо разрушить содержащееся в нашей книге представление о быстрой, в течение двух недель, выдаче протосингелу жалованной грамоты царем и патриархом на обучение греческому языку и грамматике московских детей, поэтому она предпринимает пересмотр имеющихся на этот счет материалов. Этот пересмотр дает Л. А. Тимошиной следующие результаты.

Во-первых, в «деле» № 2 «никаких сведений о прибытии архимандрита Иосифа в указанное время (т. е. в сентябре 1632 г. – Б. Ф.)… не содержится. Более того, легко заметить, что подборка документов в столбце не соответствует обычному составу комплексов, получивших название “дело о приезде” которые включали отписки воевод пограничных городов о появлении там тех или иных лиц, расспросные речи этих людей в местной съезжей избе, затем в Посольском приказе, запись об аудиенции у царя и т. д.» (Рец. С. 585–586].

Во-вторых, предположение о том, что Иосиф приехал не недавно, а находится в Москве уже долгое время, подтверждает тот факт, что протосингел просит себе у властей для проживания келью, принадлежавшую прежде Иоанникию Греку Обычно приезжавшие в Москву греки вскоре после своего появления в русской столице могли просить себе для проживания какое-либо место в общей форме, без конкретных указаний. «И только прожив в Москве некоторое время и освоившись с обстановкой, греки могли обратиться с уже достаточно детализированными просьбами о переселении» (Рец. С. 586].

В-третьих, имеющееся в «деле» распоряжение в Приказ Большого прихода «давати государева жалованья поденного корму сентября с 7 числа до государева указу протосингелу Иосифу прежнего (выделено Л. А. Тимошиной. – Б. Ф.] и с придачею по полтине на день, черному его дьякону Григорью прежнего ж и с придачею по гривне на день» свидетельствует, скорее, не о том, что «речь идет о жалованье, которое Иосиф вместе с дьяконом имел в приезд 1630 г.», а о том, «что Иосиф появился в Москве не в начале сентября 1632 г., а несколько ранее» (Рец. С. 586–587].

Все, таким образом, говорит в пользу того, что протосингел Иосиф живет в русской столице уже давно, он не приезжал сюда в третий раз, но находится в России, по-видимому, с 1630 г. И в самом деле, предпринятый рецензентом анализ большого «дела» из фонда 124 (On. 1. 1630 г. № 1] дает необходимые сведения. Прибывшие в Москву из Киева в апреле 1630 г. протосингел Иосиф, брат киевского митрополита Иова Андрей Борецкий, иеродьякон Иосифа Григорий и митрополичий слуга Федька имели к русскому правительству два важных поручения – о присылке больному Иову Борецкому путивльского лекаря Гаврилки и о даче милостыни киевскому митрополиту, печерскому архимандриту Петру Могиле и Межигорскому монастырю. Быстро решив все вопросы, царь и патриарх отправляют в Путивль за доктором Андрея Борецкого (5 мая он уже из Путивля был отпущен в Киев), а Иосиф и сопровождавшие его лица остаются в Москве (курсив наш. – Б. Ф.): 15 мая послана память в Приказ Новой чети о выдаче им поденного питья, «…у нас нет оснований, – пишет Л. А. Тимошина, – полагать, что (Иосиф) покинул столицу позднее, чтобы вернуться в сопровождении все того же Григория в сентябре 1632 г.» (Рец. С. 589–590).

Профессиональная, четкая, ясная работа с документами приводит опытного источниковеда к бесспорным заключениям, к опровержению нашего мнения относительно третьего посещения протосингелом Иосифом Москвы. Мы, однако, и на этот раз не согласимся с наблюдениями, рассуждениями и выводами рецензента.

1. Л. А. Тимошина права: подборка документов в интересующем нас столбце не соответствует обычному составу «дел о приезде» – здесь действительно нет ни отписки воевод с границы о приходе того или другого человека, ни расспросных записей на месте, а затем в Посольском приказе и проч. Но все дело в том, что перед нами – не подборка документов другого характера (как думает или пытается внушить читателю рецензент), а столбец, дошедший до нас с большими лакунами, претерпевший разрушения особенно в начальной и средней его части. В нем, как это понимала и сама Л. А. Тимошина, когда описывала «Дело о протосингеле Иосифе», недостает, например, челобитной протосингела (Рец. С. 566–567), а этой челобитной, совершенно ясно, должны были предшествовать и все другие необходимые в таких «делах» бумаги.

2. Как только мы перестанем фантазировать (с целью увести исследование на ложный путь) и поймем, что имеем в своем распоряжении обычное, только сильно пострадавшее от времени «дело о приезде», мы без труда объясним конкретный характер просьбы Иосифа о даче ему для проживания в Москве кельи Иоанникия Грека: с этим человеком, приехавшим в Москву в 1619 г. и скончавшимся здесь между 1631 – сентябрем 1632 г. (см.: Фонкич Б. Л. Иоанникий Грек (К истории греческой колонии в Москве в первой трети XVII в.} // ОФР. Вып. 10. 2006. С. 85—110], протосингел, несомненно, был хорошо знаком еще во время их жизни на Христианском Востоке (они являлись приближенными двух теснейшим образом сотрудничавших друг с другом на протяжении многих лет патриархов Кирилла Лукариса и Феофана Иерусалимского], а затем, разумеется, общался с ним в Москве.

3. Поняв, что перед нами – лишь часть, вероятно, значительного по объему «дела о приезде» протосингела Иосифа со своим иеродьяконом Григорием, мы легко объясним указание на размер прежнего поденного корма, дававшегося этим людям во время их предыдущего пребывания в Москве, т. е. в 1630 г.

Итак, если отказаться от гипертрофированного формализма при изучении источников и сделать вполне возможное предположение относительно «дела» № 2 как сильно искалеченного временем собрания документов об очередном приезде Иосифа в Россию, станет ясно, что протосингел в третий раз прибыл в Москву не позже 7 сентября 1632 г. и через две недели получил от царя и патриарха жалованную грамоту на организацию здесь греко-славянской школы (ибо разрешение начать преподавание детям греческого языка и грамматики и означает разрешение на организацию, создание такой школы, против чего прямо-таки с яростью восстает наш рецензент. – Рец. С. 590–591].

А как же быть со столь «убедительным доказательством» Л. А. Тимошиной того факта, что в 1630 г. Иосиф остался в Москве и не сопровождал Андрея Борецкого на его обратном пути в Киев? Думаем, что и здесь все достаточно просто. Л. А. Тимошина, безусловно, права, когда говорит, что Иосиф еще находился в Москве в то время, когда Андрей уже достиг Путивля, а затем отправился в Киев, – об этом свидетельствуют документы. Но это – их последние сведения, «дело» на этом обрывается, дальше остается делать только предположения. И если у Л. А. Тимошиной «нет оснований полагать, что (Иосиф] покинул столицу позднее», то у нас, в соответствии с нашим пониманием всего этого эпизода, такие основания имеются.

Л. А. Тимошина, хотя и не пишет об этом, несомненно, считает, что А. Борецкий уже без своих прежних спутников был отправлен из Москвы с милостыней митрополиту и киевским монастырям, добрался до Путивля, где к нему присоединился лекарь, а затем возвратился в Киев. Судя по тому, как излагается ситуация на л. 79–84, его сопровождал лишь пристав, который имел наказ довезти брата митрополита Иова не только до Путивля, но, если понадобится, то и до Киева. О митрополичьем слуге Федьке в документах нет ни слова, из чего следует заключить, что он остался вместе с Иосифом в Москве. Совершенно ясно, что весь этот эпизод может быть восстановлен следующим образом.

Русские власти, войдя в положение киевского митрополита Иова, разделили присланную им к царю и патриарху группу на две части: брат митрополита вскоре, через три недели после приезда 11 апреля в Москву, был послан в обратный путь за путивльским доктором, с которым как можно быстрее должен был затем достичь Киева (быстрому продвижению его способствовал московский пристав); протосингел Иосиф, его иеродиакон и митрополичий слуга были оставлены в Москве до того времени, пока будет приготовлена большая царская и патриаршая милостыня – «жалование на церковное строение», которую они и должны были доставить по назначению. Если мы все это представим себе таким образом, то у нас, в отличие от рецензента, имеются вполне веские «основания полагать, что (Иосиф) покинул столицу позднее» и в сентябре 1632 г. приехал сюда уже в третий раз.

Возникает вопрос: почему Л. А. Тимошина так настаивает лишь на двух приездах Иосифа в Россию, почему, досконально зная делопроизводство Посольского приказа XVII в., она анализирует «дело» № 2 не «естественным», а странным образом, пренебрегая ясным смыслом сохранившихся документов и придавая исключительное значение не дошедшей до нас, но реконструируемой самой исследовательницей челобитной протосингела? Думаем, что дело здесь не столько в гипертрофированном формализме при изучении документов, позволяющем ей, при, казалось бы, твердых представлениях относительно техники их анализа, «перегибать палку» и делать ошибки, сколько в той позиции, которую позволяет себе отстаивать этот историк. Несколько позже, подводя итог критике Л. А. Тимошиной первого параграфа I главы нашей книги, мы остановимся на этом отдельно.

Прежде, чем мы закончим разбор этой части рецензии, необходимо обратиться к рассмотрению еще одного важного вопроса. В жалованной грамоте царя и патриарха протосингелу Иосифу было указано, что он должен «…учити на учительном дворе (курсив наш. – Б. Ф.) малых робят греческого языка и грамоте» (Рец. С. 695–697). Выделенные нами слова немедленно приводят Л. А. Тимошину к заключению, что в Москве еще до Иосифа существовал учительный двор, созданный заботами Михаила Федоровича и Филарета Никитича, во всяком случае, к началу сентября 1632 г., т. е. до обращения Иосифа со своей челобитной, и на этом дворе находилось учебное заведение начального образования, где «предусматривалось преподавание нескольких, скорее всего, простейших, дисциплин – чтение и письмо по-русски, возможно, начала арифметики», а также, поскольку здесь появился теперь и преподаватель греческого языка, то это «заставляет задуматься о возможности обучения детей и второму иностранному языку – латинскому» (Рец. С. 595–597). В русской столице, таким образом, уже существовала начальная школа с определенной, все расширяющейся программой.

Нельзя не восхититься одному качеству нашего рецензента: когда речь идет о работе других исследователей, то у них все должно быть строго доказано, снабжено в необходимом количестве ясно выраженными определениями источников, классификация документов должна непременно соответствовать понятиям археографии нашего времени; если же дело касается анализа и выводов самой Л. А. Тимошиной, то здесь эта строгость, четкость и доказательность совсем не обязательны, можно отдавать предпочтение любому положению, выдвигать гипотезы, никаким образом не основанные на источниках, пренебрегать даже вполне ясными указаниями текстов – лишь бы это все служило созданию собственной, будто бы опирающейся на прочный фундамент источников, точки зрения. Выше мы уже продемонстрировали эти наши наблюдения на примере отношения рецензента к «делу» № 2. Теперь имеем возможность пополнить свои впечатления, разбирая ситуацию с «учительным двором» в Москве в первой трети XVII в.

Необходимо принять во внимание, что слова «учительный двор» применительно к культурной жизни Москвы указанного времени впервые появляются именно в связи с жалованной грамотой протосингелу Иосифу: до сентября 1632 г. мы не имеем описания какого бы то ни было учебного заведения в столице России, которое определялось бы таким (или подобным) образом, не имеем указания источников на действия русского правительства в этом направлении. Почему же жалованная грамота и в первом, и во втором черновом варианте употребляет это понятие в связи с будущей преподавательской деятельностью Иосифа? На этот, казалось бы, трудный вопрос могла бы ответить сама Л. А. Тимошина, которая убедительно показала, что, «благодаря четкому механизму русского приказного делопроизводства», жалованная грамота царя и патриарха Иосифу представляла собой «ответ» на все пункты тех просьб, которые содержались в челобитной протосингела (Рец. С. 567–568), а в этом начальном в «деле» документе как раз находятся принадлежащие Иосифу слова: «И служить духовным делом, греческие книги на славенской язык переводить и малых робят на учительном дворе учить языку и грамоте греческой» (Рец. С. 695). Если не «подгонять под ответ», а спокойно анализировать предлагаемый нам текст, то нужно, скорее, сделать вывод, что это именно протосингел Иосиф впервые назвал «учительным двором» то место, где он будет преподавать греческий язык и грамматику. При этом он имел в виду, скорее всего, не какой-то уже существовавший «двор», а ту келью, которую просил у властей для своего проживания, т. е. каменную келью Иоанникия Грека, одного из самых привилегированных греков Москвы первой трети XVII в. (см.: Фонкич Б. Я. Иоанникий Грек…). Л. А. Тимошина прямо-таки восстает против нашей идентификации учительного двора с кельей Иоанникия Грека – протосингела Иосифа. «Остается непонятным, каким образом “келья”, вряд ли занимающая большое пространство, могла превратиться в “двор", и из каких слов жалованной грамоты такое превращение следует» (Рец. С. 596); «…келья, пожалованная Иосифу в Чудовом монастыре, была местом его жительства и никоим образом (выделено нами. – Б. Ф.) не представляла собой “учебного класса”, а уж тем более целого “двора"» (Рец. С. 597).

Л. А. Тимошина, вероятно, впервые занявшись историей просвещения XVII в., не имеет представления о том, что обычно, за исключением особых условий, школа низшего, а иногда и среднего уровня, по крайней мере, на первых порах своего существования находилась непосредственно там, где жил учитель (или учителя). Поэтому школа протосингела Иосифа в Москве, будучи сначала, несомненно, совсем небольших размеров, и не могла помещаться ни в каком ином месте, кроме жилища дидаскала. Мы не знаем, каких размеров была данная ему келья Иоанникия Грека; не исключено, что Иосиф, желая открыть обучение греческому языку, потому и просил сразу именно это помещение, так как оно подходило для его службы. Что же касается наименования «учительный двор», то о нем мы впервые, как это отмечено выше, узнаем как раз из челобитной Иосифа: келья Иоанникия Грека в Чудове монастыре могла быть настолько просторной (а, быть может, и стояла отдельно на монастырском дворе, как это будет через 50 с лишним лет в случае с Тимофеем, основателем Типографской школы, после оставления им этого училища), что была охарактеризована будущим организатором школы и, по-видимому, единственным ее преподавателем именно так, как это и зафиксировала жалованная грамота.

Таким образом, созданная одним лишь воображением Л. А. Тимошиной картина уже существующей на учительном дворе начальной русской школы с довольно определенной программой в первой трети XVII в. является фантазией, призванной заменить наше основанное на источниках предположение об основании протосингелом Иосифом начальной греко-славянской школы в келье Иоанникия Грека в Чудовом монастыре.

Завершая рассмотрение той части рецензии, которая посвящена первому параграфу I главы нашей книги, мы не можем не отметить несколько мест этого большого текста, характерных для стиля критики Л. А. Тимошиной.

а] Пытаясь дискредитировать идею основания Иосифом греко-славянской школы в Москве в 1632 г., Л. А. Тимошина ссылается на статью А. В. Лаврентьева 1995 г. (Рец. С. 591–592), где автор высказывает мысль о возможном влиянии на московское правительство в вопросе об организации именно греческого училища Арсения Елассонского, греческого иерарха, прожившего в России многие годы [Лаврентьев А. В. Московские грамматические училища XVII в. // Из истории России XVII – начала XX в. Исследования и материалы (Труды ГИМ. Вып. 90). М., 1995. С. 11). Это предположение А. В. Лаврентьева представляется Л. А. Тимошиной «гораздо интереснее», чем предложение самого Иосифа обучать московских детей греческому языку, поскольку «авторитет, образованность и опыт учительствования» Арсения (хотя и скончавшегося уже в 1626 г.) были несопоставимы с соответствующей характеристикой Иосифа. Позволяя себе такого рода замечание, рецензент, по-видимому, хочет продемонстрировать своим читателям степень владения ею материалом, знание даже столь тонких вопросов истории греческо-русских отношений и истории просвещения первой трети XVII в. В связи с этим нужно, однако, сказать следующее. К сожалению, данная статья А. В. Лаврентьева, одного из интереснейших и самых эрудированных историков нашего времени, содержит огромное количество ошибок, ибо она – на сей раз – представляет собой не самостоятельное исследование темы на базе источников, а синтез мнений русской историографии XIX–XX вв., со всеми ее неточностями и недоказанными положениями, плохим знанием или полным незнанием многих фактов истории русского просвещения XVII столетия. Страдает недостатками и та часть статьи, где речь идет об Арсении и Иосифе.

Если бы Л. А. Тимошина потрудилась самостоятельно изучить хотя бы работу А. А. Дмитриевского об Арсении Елассонском 1899 г., она смогла бы, вероятно, понять, что говорить о влиянии греческого иерарха на русскую идеологию, о передаче им в Москве после Смутного времени какого-либо опыта своего преподавания греческого языка во Львове 1586–1588 гг. едва ли возможно: для этого не существует, насколько мы знаем, никаких материалов. Чтобы поддерживать или отвергать какое бы то ни было мнение, нужно специально изучать целые пласты истории, а не имитировать компетентность в том или ином вопросе, повторяя чужие точки зрения.

б] В своей книге, говоря о реакции Кирилла Лукариса на известие о том, что Иосиф остался в Москве, мы приводим по-гречески и в переводе Посольского приказа ту часть грамоты константинопольского патриарха Филарету Никитичу, где говорится о посылке Лукарисом протосингелу греческих книг (Школы. С. 15–16). В данном случае нас интересовала только эта часть обширного послания, и мы ограничились лишь несколькими его строками, тем более, что в русском переводе полный текст можно найти у Η. Ф. Каптерева [Каптерев Η. Ф. Характер отношений России к Православному Востоку в XVI и XVII столетиях. Сергиев Посад, 1914. С. 517–526). Л. А. Тимошина пишет по этому поводу следующее: «В монографии Б. Л. Фонкича при цитировании грамоты по не совсем понятной причине в греческом оригинале и в русском переводе опущен очень важный фрагмент об учителе Кириаке…» (Рец. С. 583). Речь идет о том, что в грамоте Лукариса, после слов о протосингеле Иосифе, патриарх говорит: «А я ныне хотел было прислати к вам, великим государем, учителя Кирьяка от святыя Афонския горы, и тот Кирьяк ехати не возмог, потому что он стар и безсилен» (Каптерев Η. Ф. Характер отношений… С. 522), – а мы, по мнению рецензента, как раз не учли и никак не отметили этот «очень важный фрагмент».

Хотелось бы узнать, почему этот фрагмент, с точки зрения Л. А. Тимошиной, является «очень важным»? На каком основании мы должны его оценить именно так? Никаких сведений о находившемся на Афоне учителе Кириаке нет ни в дошедших до нас письмах Лукариса в Москву, ни в других источниках (по крайней мере, насколько нам это известно). Можно ли его сравнить с кем-либо из известных для того времени деятелей просвещения, хотя бы, например, с Иосифом? Что вообще дает нам это сообщение константинопольского патриарха, кроме, разумеется, того, что он знал о желании русского правительства получить с Христианского Востока учителя (о чем мы и без того имеем достаточно информации}? Мы бы поняли реплику Л. А. Тимошиной, если бы она использовала сведения о Кириаке для подтверждения тезиса об обращении русского правительства к Лукарису с просьбой прислать в Россию учителя, но, как мы знаем, это невозможно, поскольку наш рецензент отвергает такую идею. Видимо, дело заключается просто-напросто в том, что Л. А. Тимошина, желая еще хоть как-то «вмешаться» в обсуждение вопроса, позволяет себе и здесь сделать вид, будто она, в отличие от автора рецензируемой ею работы, владеет относящимися к делу фактами и имеет возможность по-настоящему оценить этот «очень важный фрагмент».

в] Впечатляют рассуждения Л. А. Тимошиной об источнике сведений Лукариса о протосингеле Иосифе – о том, что он остался в Москве, ее точные расчеты, позволяющие сделать вывод, что эту информацию константинопольский патриарх мог получить только от архимандрита Амфилохия, причем не в какое-либо иное время, а лишь после посещения последним русской столицы в феврале-июле 1632 г. (Рец. С. 587–588]. В итоге ряда арифметических выкладок доказывается «неожиданное и идущее вразрез со всей историографией» предположение рецензента, «что Иосиф появился в Москве не в начале сентября 1632 г., а несколько ранее» (Рец. С. 587].

Читателю, не занимающемуся (как и сама Л. А. Тимошина) специально изучением связей России с Константинопольским патриархатом в первой трети XVII в., и этот пассаж рецензии может показаться исключительно убедительным. А между тем, даже поверхностное знакомство с «делами» фонда 52 (Опись 1) за 1630–1632 гг., с подлинными греческими грамотами за то же время позволило бы сделать вывод, что Кирилл Лукарис в процессе интенсивной переписки с русским правительством имел возможность получить в указанные годы известие о своем протосингеле множество раз и самыми разными путями. Рассуждения Л. А. Тимошиной только выглядят точными и серьезными, в действительности же ничего не выясняют, а уж тем более не поддерживают никаких гипотез.

г) Протосингела Иосифа касается и еще одно высказывание рецензента. Критикуя на с. 593 сделанное Т. А. Опариной замечание относительно приезда в Москву Иосифа в 1632 г.; где она называет этого человека протосингелом Лукариса, Л. А. Тимошина строго одергивает неосторожного автора: «Заметим:…Иосиф был протосингелом не Кирилла Лукариса (выделено рецензентом. – Б. Ф.), а александрийского патриарха…» (Рец. С. 593]. Не знаем, как читает Л. А. Тимошина источники и литературу, если от ее внимания ускользнуло, что в 1620 г. в Тырговиште александрийский патриарх Кирилл Лукарис (1601 – 4 ноября 1620 гг.) поставил Иосифа «в попы» и, сделав своим протосингелом, «воротил… для науки и утверженья веры» на Украину (см., например: Школы. С. 13). Комментарии, надеемся, не требуются.

д) Наконец, еще один штрих. В своей работе мы сообщаем точную дату кончины протосингела Иосифа (Школы. С. 16). Теперь, соединив сведения источников, мы знаем, что Иосиф умер 19 декабря 1633 г. и был похоронен в Симонове монастыре, куда на основании царского указа от 24 февраля 1634 г. было дано 100 рублей «в вечной поминок для его многие службы и иноземчества» (Рец. С. 598). Все, казалось бы, ясно. Но не Л. А. Тимошиной! Ее исключительной требовательности как исследователя недостаточно ни текста на могильной плите протосингела Иосифа, ни сведений сохранившихся документов, свидетельствующих о высокой оценке этого деятеля культуры царем Михаилом Федоровичем: найдя в описи дел Разрядного приказа под 7142 (1633/34) годом запись о некоем киевском старце Иосифе, видимо, нарушившем «запреты, связанные с употреблением мяса в Великий пост и с курением табака» (Рец. С. 598), Л. А. Тимошина, несмотря на то, что «дело» этого второго Иосифа относится уже к маю 1634 г., когда прошло 5 месяцев после кончины протосингела, не совсем уверена, что перед нами – два разных лица: «…в конце 1633 – первой половине 1634 г. в документах упоминаются два духовных лица, оба киевлянина, с одинаковыми именами – Иосиф, находившиеся в ведении Разрядного приказа, – совпадения удивительные» (Рец. С. 598]. Сразу решить этот вопрос на основании имеющихся данных сама рецензент не может: «возможно, дальнейшие исследования внесут окончательную ясность в этот вопрос» (Там же)! Остается загадкой, ради достижения каких целей следует сражаться с очевидными фактами.

Итак, какое же заключение можно сделать по прочтении той части рецензии, которая посвящена первому параграфу? Л. А. Тимошина, опровергнув решительно все положения нашего исследования, в результате собственного анализа источников формулирует следующие выводы.

а) Никакого стремления русского правительства в 30-х гг. XVII в. пригласить в Москву с Православного Востока греческого учителя не существовало.

б) В этом не было нужды, поскольку уже до сентября 1632 г. в русской столице заботами царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета Никитича был создан учительный двор, где действовала русская школа с определенной программой обучения.

в) Появившийся в Москве еще в 1630 г. и затем оставшийся здесь (по-видимому, на постоянное жительство) протосингел Иосиф долгое время никакого отношения ни к какой школе не имел, а затем вдруг решил проявить свою собственную инициативу и предложил русским властям услуги в качестве переводчика книг с греческого на славянский язык и учителя греческого языка.

г) Никаких возражений со стороны царя и патриарха не последовало, Иосиф получил жалованную кормленую (но не жалованную!) грамоту, которая в первую очередь определяла условия проживания этого человека в Москве, а уж затем разрешала ему служить переводчиком и (во вторую очередь!) учителем.

Выше мы, надеемся, достаточно убедительно показали, что все эти выводы получены Л. А. Тимошиной путем неумелого, неточного, необъективного, основанного на незнании целого ряда фактов анализа источников. В конце концов все становится понятным: столь «грязная работа» проводится не просто историком, стоящим в силу своей специализации вне исследуемой нами тематики, но активным сторонником определенной идеологической позиции, историком-«патриотом», стремящимся очистить русскую культурную почву даже XVII столетия от иностранного (пусть даже греческого!] влияния. Ради этого можно пожертвовать и научными принципами!

Выявление взглядов Л. А. Тимошиной на историю русского просвещения, как мы увидим далее, позволит лучше понять многие ее приемы исследования, гипотезы и выводы.

Второй параграф I главы нашей книги имеет следующее название: «Греческая программа просвещения России в середине XVII в.» В нем речь идет о том, что приехавший в Москву в 1645 г. за милостыней палеопатрасский митрополит Феофан, покидая Россию, обратился к царю Михаилу Федоровичу с большой челобитной, в которой предлагал основать в русской столице греческую типографию для издания на греческом языке с русским переводом важнейших сочинений христианской церкви. Для этого было необходимо не только оборудование, но прежде всего – ученые люди, которые могли бы и готовить издания греческих текстов, и переводить их на славянский язык. Поскольку без школы, без специальной подготовки таких людей не найти, митрополит Феофан считает обязательным основание в России школы, где под руководством присланного греческого дидаскала наряду с русским и греческим языками изучались бы философия и богословие. Отсутствие в Москве нужных книг можно было бы восполнить путем их присылки из Константинопольской патриархии и, по-видимому, приобретения на Афоне и в других монастырях, хранивших древние пергаменные списки сочинений св. отцов. Анализируя предложение Феофана, мы приходим к заключению, что оно отражало нужды греческой церкви, греческой культуры того времени, но поскольку осуществление этих планов предполагалось в России за счет русского правительства, мы и назвали данный параграф так, как это можно видеть выше (Школы. С. 16–27].

Л. А. Тимошину здесь раздражает все – от заглавия параграфа (она почему-то называет его «весьма многообещающим» – Рец. С. 599] и выводов о желании греческого митрополита создать в Москве библиотеку древних книг и высшую школу до таких частностей, как видовая принадлежность документа, его размеры, локализация и т. д. Начнем с «мелочей».

Просьбу митрополита Феофана царю Михаилу Федоровичу мы называем челобитной. Л. А. Тимошина возражает против этого определения, поскольку особенности оформления документа «никак не соответствуют обычному русскому (курсив наш. – Б. Ф.) формуляру челобитной» (Рец. С. 599]. Мы уже знаем, что для рецензента нет ничего важнее формальных моментов, а потому просьба к царю, поскольку она подана греком по собственной инициативе, по-гречески, без обращения к русским приказным чиновникам и без соблюдения местных правил, все же «не совсем челобитная», лучше, оказывается, называть ее «письмом» или, в крайнем случае, заключать слово «челобитная» в кавычки (Там же). Русские чиновники XVII в. в этом отношении оказались менее строгими (несмотря на то, что здесь «нарушались» их собственные правила): переводя документ Феофана в Посольском приказе, они называют его челобитной, не делая при этом никаких оговорок (Школы. С. 24).

К этому соображению Л. А. Тимошиной примыкает ее поправка относительно нашего замечания о внешнем виде челобитной Феофана, написанной «на длинном узком листе бумаги, какие обычно использовались в русском делопроизводстве XVII в.» (Школы. С. 19): «Столбцовый лист приказного… делопроизводства был гораздо уже, от 14–14,5 до 16,0—16,5 см, чаще всего – 15–16 см, а не 23 см, и не столь длинный (60 см)» (Рец. С. 606). Важное, конечно, уточнение. Но не надо упускать из виду того, что перед нами – не русский подьячий, а греческий митрополит, который лишь подражает нашим приказным правилам, не более того. Обычно ведь греческие иерархи не писали в Россию на листах такого формата, их обращения к царю или патриарху имели вид грамоты, большого широкого листа. Здесь же Феофан, как можно предполагать, изложил свою просьбу к Михаилу Федоровичу на листе, похожем по своей форме на русские челобитные. Эта особенность документа Феофана в какой-то мере указывает на место его возникновения, хотя, разумеется, не может служить решающим аргументом в пользу его московской локализации.

Чтобы завершить рассмотрение технических деталей нашего издания челобитной, обратим внимание на замечание Л. А. Тимошиной относительно приводимых нами размеров документа – 600 х 230. Поскольку это замечание находится внутри большого фрагмента текста рецензии, где противопоставляются наши неточности и недосмотры удачным и верным приемам другого издателя данного письма Феофана – В. Г. Ченцовой, мы можем легко понять, что указываемые последней размеры документа, 225 х 598, являются более точными (Рец. С. 600]. Разница вроде бы невелика, а все же! Данный пассаж рецензии свидетельствует, как это ни удивительно, о незначительном опыте кодикологической работы Л. А. Тимошиной с документами (не чтения документов, а изучения материальной стороны документальных источников]. В противном случае, ей было бы хорошо известно, что при обмере документов (не говоря уж про измерение листов рукописных книг] такого рода незначительные расхождения – обычное дело, ибо результат такой работы зависит как от инструмента (линейка, рулетка], так и от места его приложения к измеряемому листу. Нужно было бы скорее удивляться совпадению показаний, чем их разнице.

Наконец, еще один штрих, характерный для нашего рецензента. Встретив у нас на с. 19 фразу о нескольких приездах Феофана в русскую столицу, Л. А. Тимошина недоумевает: «Не очень понятно, о каких “неоднократных" посещениях Москвы… идет речь…» (Рец. С. 608]. Между тем, на с. 18 мы пишем о том, что будущий палеопатрасский митрополит до 1645 г. уже дважды побывал в Москве, и отсылаем за подробностями к примеч. 61, где указаны шифры соответствующих документов. Прямо скажем, на редкость «внимательное» отношение к рецензируемому труду.

Перейдем теперь к рассмотрению Л. А. Тимошиной более важных вопросов. Здесь ее жизнь значительно облегчается появившимися за несколько лет до нашей книги двумя статьями В. Г. Ченцовой, посвященными той же челобитной митрополита Феофана: в противном случае, откуда бы рецензент, будучи совершенно «посторонним» по отношению к работе с такими документами, к исследованию возникающих в связи с этим вопросов, стал бы – ни с того ни с сего – заниматься локализацией, местом создания челобитной, временем ее написания, даже почерком ее текста? А так у Л. А. Тимошиной появилось широкое поле для ее критической деятельности, для сравнения нашей и В. Г. Ченцовой позиций при решении отдельных трудностей, для целого ряда упреков в наш адрес (Рец. С. 599–609). И в самом деле, не будь В. Г. Ченцовой, как бы Л. А. Тимошина пришла к заключению о том, что вопрос о месте написания челобитной является «спорным» (Рец. С. 605)? Ведь в самом документе место его создания не указано, а судя по его содержанию, по всем деталям его истории получается, что челобитная была написана митрополитом Феофаном в Москве. Откуда у Л. А. Тимошиной появилась бы фантазия относительно «бросающихся в глаза особенностей “предыстории" документа» (Рец. С. 606)? Разве самой ей пришло бы в голову, да и достало бы возможностей заниматься деталями взаимоотношений греков, группировавшихся вокруг вселенского престола? Как бы самостоятельно истолковала Л. А. Тимошина временной, почти в два с половиной месяца, разрыв между приездом Феофана в Москву и подачей им в Посольский приказ своей челобитной?

Перед нами – в высшей степени интересное явление: не имея никакой подготовки, никаких знаний для того, чтобы разобраться в исследованиях В. Г. Ченцовой, рецензент тем не менее отзывается о них с исключительным одобрением, соглашается с методикой ее работы, признает результаты; с другой стороны, находясь полностью вне эллинистики и не имея возможности вникнуть в наши работы, Л. А. Тимошина отвергает их результаты и считает для себя возможным быть строгим критиком.

Мы не собираемся в данном случае спорить с рецензентом, сопоставлять свою позицию с позицией В. Г. Ченцовой, что-то доказывать. Из нескольких опубликованных нами рецензий работ В. Г. Ченцовой, из того, что нами сказано выше в этом «Ответе рецензенту», совершенно ясно, что полемике здесь – не место: возражать еще раз против фантазий В.Г. Ченцовой, опровергать ее «палеографические» наблюдения, на основе которых создается фантасмагорическая картина политической и культурной жизни Христианского Востока, – нет никакого смысла. Поэтому многие упреки Л. А. Тимошиной в наш адрес мы оставляем без ответа: уж если мы считаем бесполезным занятием лишний раз анализировать труды В. Г. Ченцовой, то вовсе нет никакого смысла реагировать на ту тень, которую они отбрасывают, будучи пропущенными через восприятие Л. А. Тимошиной.