Пламя над тундрой

— Большевик Мандриков будет в наших руках…

— Это я слышал от вас, Виктор Николаевич, уже много раз. А результаты все одни и те же, — перебил Фондерат, не открывая глаз. — Много слышал, но результат, увы, печальный.

— Вы меня знаете с четырнадцатого года, — напомнил Усташкин. — У нас были трудные операции, но, поверьте, Мандриков — это особое дело. Если бы я не видел его фотографии, то, возможно, подумал, что он — мираж! Призрак!

— Смею напомнить вам, что этот призрак дважды бежал из-под стражи, а сейчас разгуливает по Владивостоку.

— Больше не будет разгуливать, — руки Усташкина сжались в кулаки. — Сегодня я его возьму!..

Полковник отнял от глаз руку, открыл темные плоские глаза.

— Точнее: где, когда, как?

Усташкин медленно поднялся с кресла, одернул английский френч и подошел к плану Владивостока, висевшему на стене кабинета:

— Вот окраина Владивостока, так называемая Голубиная падь. Здесь две станции почтовых голубей. Там живут рабочие военного порта и Дальзавода. Вокруг — сопки. Падь удобна для блокирования…

Фондерат встал из-за стола. Поскрипывая сапогами, он подошел к капитану.

— Голубиная падь… Красивое название. Так, по-вашему, здесь, под этим голубиным крылом, и притаился этот Мандриков? Где же? — полковник легко, негромко застучал носком сапога по ковру.

— Час назад мне доложили, что Мандриков обнаружен в доме… — Капитан достал из нагрудного кармана записную книжечку, полистал ее и прочитал: — В доме мастера Дальзавода Третьякова Константина Георгиевича. Третьяков давно уже на подозрении. Был в Красной гвардии.

— Хорошо, — полковник снял пенсне и направился к столу. — Мандрикова берите немедленно! И хозяина дома конечно.

Фондерат снял телефонную трубку:

— Соедините с подполковником Грязновым.

В трубке послышался мужской голос:

— Подполковник Грязнов слушает!

— Федор Васильевич! Капитан Усташкин сегодня возьмет Мандрикова. Дайте ему роту. Да, район большой… Падь… Голубиная. Капитан сейчас зайдет к вам…

Полковник опустил трубку и, не снимая с нее руки, посмотрел на Усташкина:

— Наблюдение за квартирами, где скрывался Мандриков, не снимать даже после его ареста. Явки большевиков могут дать неплохой урожай.

Усташкин нагнул голову, щелкнул каблуками желтых английских ботинок и вышел из кабинета.

Заложив руки за спину, полковник неторопливо шагал по ковру. Мысли вновь вернулись к разговору у Хорвата. Фондерат почувствовал тревогу. Генерал перечислил все дела, с которыми контрразведка топчется на месте. Случайно ли это? Или Хорват намеревается представить его Розанову как слабого начальника контрразведки, чтобы оправдаться самому? Как же он об этом раньше не подумал! Хотя еще не поздно. Если Розанов решит его заменить, то Фондерат уйдет к генералу Грэвсу[12]. Американцы охотно возьмут его в свою разведку. А как быть с Усташкиным? Впрочем, и его пристрою. Полковник стал спокойнее.

Фондерат прекрасно знал, что положение колчаковской армии далеко не блестяще. Народ почему-то с большевиками или сочувствует им. Люди идут добровольно в Красную Армию, в партизаны. Почему? В чем сила большевиков? Взять хотя бы этого Мандрикова. Фондерат достал папку «Дело Мандрикова» и стал листать его. Сын крестьянина, во время службы на Балтийском военном флоте попал под влияние эсеров. После службы работал слесарем в портовых мастерских. Спасаясь от ареста за участие в подпольных собраниях, бежал на Дальний Восток. Работал кузнецом и слесарем во Владивостокском военном порту, потом в союзе приамурских кооперативов.

Фондерат недоумевал: как это полуграмотный матрос вдруг стал руководителем союза, завоевал такую огромную популярность среди крестьян, что они избрали его депутатом в Учредительное собрание? Тогда Мандриков еще не был большевиком. Но в Петрограде он покинул Учредительное собрание, слушал Ленина — вожака большевиков и из столицы слал телеграммы своим избирателям с призывом поддержать Советы, бороться за них. Перелистывая подшитые документы, Фондерат задержался на вырезках из владивостокских газет. Вот вырезка из газеты кадетов «Голос Родины». Красным карандашом подчеркнуто название статьи «Неожиданный поворот» и дата 21 января 1918 года. Фондерат начал читать газетные столбцы:

«Что же теперь мы видим? — г. Мандриков в присылаемых телеграммах призывает всех подчиниться большевистскому правительству, а на местах — Советам солдатских и иных депутатов… В одной из телеграмм г. Мандриков уверяет, что собравшийся на место разогнанного Учредительного собрания съезд Советов даст народу все, что ему нужно, а главное — немедленно объявит социализацию земли… Вот кого вы выбрали, граждане крестьяне Приморской области, вот кто оказался ваш излюбленный человек…»

Привлекла внимание Фондерата и другая вырезка. Она была из газеты «Крестьянин и рабочий» за 27 февраля того же года. Мандриков, вернувшийся во Владивосток, отвечал руководителю областной продовольственной управы эсеру Соловьеву, который обвинял его в измене:

— Вы утверждаете отсутствие стойкости моих убеждений. Вы забыли… что в самый критический момент русской революции я остался на стороне баррикады вместе с трудящимися, вы же еще сейчас не перестаете кричать вместе с Корниловым, Семеновым, Пуришкевичем «Вся власть Учредительному собранию!», несмотря на то, что этот лозунг сама жизнь сделала контрреволюционным.

Полковнику захотелось увидеть Мандрикова, услышать его голос, самому удостовериться в той убежденности, силе, которая веяла от этих слов. Фондерат вернулся к началу дела, где были фотографии Мандрикова. На него смотрел молодой человек с пышной густой копной черных волос, с пристальным взглядом из-под несколько нахмуренных бровей. Лицо решительное, сильное, лицо человека упорного и настойчивого. Но оно говорило Фондерату меньше, чем слова Мандрикова. Вот запись его выступления на заседании Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов!

«Настал, граждане, час экзамена всем тем, кто называет себя убежденным социалистом. Настал час смертельной опасности. Тут сегодня я слышал лозунг об Учредительном собрании. Пусть те, кто выкидывают этот лозунг, не забывают, что Учредительное собрание не было способным совершить социалистическую революцию. В то время, когда обсуждался в Петрограде вопрос о мире и войне, я был там. Этот вопрос обсуждался три дня в присутствии 2000 человек… Заключение мира есть закрепление революции. Ленин только к этому стремился…»

Фондерат разыскал взглядом пометку о дате: «февраль, 1918 год». А в марте Брестский мир был большевиками подписан. Какая прозорливость, какое убеждение у этих большевиков. Откуда они? И везде, где бы они ни были, всегда продолжают свою агитацию, доказывают и убеждают людей, и люди идут за ними.

Вот этот Мандриков такой же. После чехословацкого мятежа Временное правительство автономной Сибири арестовало Мандрикова и других большевиков, но ему удается бежать из концлагеря и его прячут в селе Владимиро-Александровском. Фондерат вспомнил донесения оттуда. И там Мандриков призывал крестьян помогать партизанам. Около пятидесяти человек ушло из села в сопки. Мандриков снова арестован и снова бежит и вот скрывается где-то во Владивостоке. Удастся ли его сегодня схватить?

Фондерат перевел взгляд на план города: где, в каком доме скрывается этот большевик? Черты лица Фондерата заострились — он выдвинул ящик стола, раскрыл металлическую коробочку и, взяв щепотку белого порошка, с наслаждением втянул его жадно дрогнувшими ноздрями и откинулся на спинку кресла.

Несколько минут Фондерат сидел неподвижно, с закрытыми глазами, потом рывком поднялся. Его зрачки расширились, лицо стало розовым. Он шумно захлопнул дело Мандрикова. Хватит листать мертвые бумаги! Он сегодня поговорит с живым Мандриковым! Он узнает и адрес подпольной типографии большевиков. Сегодня этот мальчишка все ему скажет. Пусть Розанов убедится, что начальник контрразведки еще кое-что стоит.

Фондерат подошел к вешалке, взял со столика лайковые перчатки и вышел из кабинета. Не обращая внимания на вытянувшихся встречных офицеров и солдат, он спустился в подвальную, небрежно побеленную комнату. При входе полковника со скамьи у дверей соскочили и вытянулись два солдата крепкого телосложения, с тупыми лицами.

Под отсыревшим потолком тускло горели две электрические лампочки. Плохо отмытый кирпичный пол, низкий дощатый топчан с металлическими захватами для рук и ног в пятнах крови. В углу стояла металлическая печка. От нее шел горьковатый запах угара и тлеющих углей. Из открытой конфорки торчали длинные металлические стержни с деревянными ручками. На стене — набор плеток, клещей…

— Введите мальчишку! — приказал Фондерат и натянул перчатки.

Где-то в глубине коридора загрохотала железная дверь, послышалась возня, отрывистая ругань, глухие удары. Через несколько минут солдаты втащили в подвал Антона с опухшим от побоев лицом, в кровоподтеках. Изорванная в клочья рубашка едва держалась на нем. Антон с ненавистью смотрел на Фондерата.

— Ну, сегодня будешь говорить? — тихо, почти ласково спросил Фондерат, похлопывая ладонями.

Антон отрицательно покачал головой. И с этой минуты он перестал слышать полковника. Он в такие моменты думал об отце, о Наташе, о Новикове, матери, и боль была уже не так нестерпима.

— Так кто тебе дал листовки? Где они печатаются? Где типография?

Мохов молчал. Фондерат не выдержал и закричал:

— Клади мерзавца! — Антона бросили на топчан. Щелкнули захваты.

Мохов лежал и безучастно смотрел в отсыревший потолок. У полковника задергалось лицо.

— Молчишь? Сейчас заговоришь… — он выхватил из печки раскаленный стержень и, подойдя к Антону, крикнул: — Скажешь?..

Началась очередная зверская пытка.

…Фондерат устал… Действие кокаина прошло, и движения стали вялые, замедленные. Он стянул запачканные в крови перчатки и, швырнув их к печке, указал головой на лежавшего без сознания Мохова.

— Убрать!..

Солдаты бросились к распростертому Антону, а Фондерат вышел из камеры допроса с ощущением проигрыша. Да, этот мускулистый парень оказался сильнее его. Он ничего не сказал, не назвал ни одной фамилии, кроме имени «Наташа», которое приводило полковника в бешенство… «Это какой-то фанатик», — думал Фондерат и признался себе, что таких пыток не выдержал бы. В конце концов жизнь дороже всяких там убеждений, принципиальности, дурацкого понятия о долге, честности.

— Черт возьми! Сколько же времени я потерял. Меня ждет Колдуэлл. Опаздываю! — вспомнил Фондерат и почти вбежал в кабинет, когда там надрывался тревожной трелью телефон. Полковник снял трубку и услышал мягкий голос американского консула:

— Ну, что же, мой дорогой полковник? Ждем вас.

— Выезжаю, выезжаю, — торопливо-извиняюще ответил Фондерат, уловив в голосе консула недовольные нотки. Окончательно обессиленный, он снова принял кокаин и несколько минут лежал в кресле, пока не пришла нервная жажда действовать, говорить. Он отправился к консулу.

Темнота уже окутывала город. Машина Фондерата медленно двигалась по улице, запруженной потоком экипажей. Полковник с трудом сидел. Ему хотелось что-то делать. Он посматривал на тротуары, где текла густая река людей. К консулу он вошел быстрым упругим шагом, и никто не поверил бы, что всего полчаса назад он едва мог говорить и двигаться.

— Добрый вечер, мой дорогой! — Навстречу из глубокого кожаного кресла поднялся тучный, уже начинающий седеть консул. — Наконец-то!

Колдуэлл крепко потряс руку полковника и даже слегка хлопнул его по локтю, стараясь создать дружескую атмосферу. Фондерат, ответно улыбаясь консулу, с изумлением увидел, что Колдуэлл не один. С ним был не кто иной, как новый начальник Анадырского уездного управления Громов, с которым он встречался как-то у Хорвата.

«Что он здесь делает?» — подозрительно подумал Фондерат и понял, что приглашение его к Колдуэллу связано с Громовым. Он любезно протянул ему руку:

— Очень рад вас видеть.

— Я также, — чуть приподнялся в кресле Громов. Лицо его было надменным, замкнутым и не располагающим к себе. Его крепкую фигуру тесно облегал наглухо застегнутый френч с коричневыми костяными пуговицами. Гладкая прическа казалась приклеенной к круглому черепу. Маленький рот был немного приоткрыт, словно Громов собирался что-то сказать. Колдуэлл внимательно следил за ними, делая вид, что всецело занят разливанием коньяка. Указывая на рюмки, он пригласил:

— Такая погода, как сегодня, очень опасна для здоровья. Коньяк — лучшее лекарство от инфлюэнцы. Прошу, мистеры!

Они выпили, и Колдуэлл с наигранной прямолинейностью сказал:

— Не будем терять времени, мистеры. Мой отец любил говорить, что время, которое мы имеем, это деньги, которых мы не имеем, — он раскатисто засмеялся. — Так будем экономить время! — Колдуэлл сделал паузу и сел за стол. Громов и Фондерат сидели в низких креслах, и консул возвышался над ними. Им приходилось смотреть на него снизу.

— Я повторяю, что мы друзья, и наши интересы одни. Так ведь?

Фондерат и Громов кивнули головами в знак согласия. Колдуэлл внутренне усмехнулся. Оба сидевших перед ним русских были скорее его слугами, но с ними надо умело обращаться. И он продолжал:

— Мистер Громов едет в Анадырь, чтобы там представлять власть верховного правителя России адмирала Колчака. Америка довольна этим. Мы, верные друзья русских, переживаем вместе с вами, когда у вас где-то начинаются непорядки, и всегда во всем помогаем. Наши войска на железной дороге почти до Хабаровска, на шахтах Сучана. Но в далеком Анадырском уезде анархия. Этим могут воспользоваться большевики. Этого нельзя допустить. Мы, к сожалению, не можем послать туда свои войска. Сейчас международное положение таково, что это вызвало бы ненужный резонанс. Поэтому я, как ваш друг, искренне советую, мистеры, особое внимание уделить милиции в Анадырском уезде.

Фондерат был поражен. Сегодня с ним второй раз ведут об этом разговор. Хорват хочет иметь начальником милиции человека, который бы защищал интересы японцев, служил им. Колдуэлл просит человека для себя. Ну что же, ему можно помочь, на этом можно хорошо заработать.

— Да, мне нужен такой начальник милиции, который бы помог мне быстро навести порядок в далеком крае, — самодовольно проговорил Громов. — Я уничтожу там красную заразу, господа, выжгу каленым железом!

Громов говорил слегка заикаясь и волнуясь. Его честолюбивые замыслы шли далеко. Чукотка представлялась ему тем краем, где он станет хозяином, будет распоряжаться судьбой всех его жителей, всеми богатствами. В это смутное время умный человек многого сможет достичь. К тому же Чукотка — край пушнины и золота. Громову уже рисовались счета в иностранных банках.

Там торгуют американская фирма Свенсона, русские купцы, много рыбопромышленников. Все пойдут к нему. И каждый принесет «подарки». А если Колчак не остановит большевиков и побежит к океану, то нетрудно будет оказаться на другом берегу Берингова пролива. Он заранее сделает все, чтобы там его хорошо встретили.

«Долг платежом красен» — говорит пословица. А за американцами уже кое-что есть. Громов вспомнил беседу, которая состоялась с Колдуэллом до приезда Фондерата. Консул прямо просил Громова содействовать американским промышленникам и их представителям на Чукотке. Он заверил, что помощь Громова будет по достоинству оценена.

— Никакой пощады большевикам, — громко сказал Колдуэлл и оторвал Громова от приятных дум. Они есть везде, маскируются. Следите, не стесняйтесь в выборе средств, расстреливайте!

— О, конечно! — воскликнул Громов, и Фондерат понял, что между начальником Анадырского уезда и Колдуэллом уже все обговорено. Это задело полковника, но он свое возьмет. Он им нужен. Вот Колдуэлл спрашивает:

— Кого бы вы, мистер Фондерат, могли послать начальником милиции? Вы же знаете всех людей, годных для этого трудного и ответственного поста.

Фондерат не торопился отвечать. Игра начиналась крупная. И Колдуэлл понял его:

— Прошу вас, подумайте. Ваш совет и помощь мы оценим по достоинству.

— Завтра я назову вам фамилию. — Фондерат думал об Усташкине. Мысль пришла как-то неожиданно, но она обрадовала его. Усташкин будет его глазами, ушами и руками там, на Севере…

3

В последние дни Мандриков плохо спал. Бездействие, неизвестность изматывали его. Он с нетерпением ждал появления Новикова, Михаил Сергеевич лежал на спине, положив под голову руки. В домике было тихо. За окном шелестел дождь. Из спальни доносилось ровное дыхание хозяйки. Муж ее опять в ночной смене. Сон не шел. Мандриков про себя начал ругать слишком осторожных, по его мнению, товарищей из подпольного комитета. С такой осторожностью не быстро-то с Колчаком и интервентами справимся. Мандриков стал дремать, но тут же вскочил с диванчика.

Во дворе тявкнула Плошка и радостно заскулила. Михаил Сергеевич бросился к окну. От калитки к дому кто-то шагал. По силуэту Мандриков узнал Новикова и обрадовался. «Наконец-то», — Михаил Сергеевич бросился в коридор, растворил дверь:

— Николай Федорович…

— Тише, — остановил его Новиков. Уходить надо. Колчаковцы и чехи в падь пришли. Все дороги патрулями заставили. Кажется, выследили. Одевайся.

Из спальни вышла жена Третьякова. С ней заговорил Новиков. Михаил Сергеевич быстро оделся, пристегнул воротник, подтянул галстук, взял из-под подушки и сунул в карман браунинг. Движения у него были спокойные и точные. Но весь он был напряжен. Так было всегда в минуты опасности.

— Как будем уходить?

— Я добирался оврагом. Весь, как черт, в грязи, дождь-то идет. Ручей взбух, но придется идти по нему. Э-э, да ты в штиблетах!

— Может, сапоги мужнины оденете? — спросила Евдокия Николаевна.

— Нет, негоже, — отклонил предложение Новиков. — Сергеичу надо форму выдержать. В городе буду его ховать.

— Ну, с богом! — напутствовала хозяйка. — А я тут приберу. Придут если, следа не найдут… Сохрани вас бог…

Новиков и Мандриков вышли из дома в мокрую темноту. В пади стоял мрак, и только в некоторых домиках тусклыми желтыми пятнами светились окна. Лаяли собаки.

— Собаки волнуются, — сказал рабочий, — беляки уже зашуровали.

Они вышли со двора и, скользя по мокрой траве, стали подниматься по склону сопки.

Было слышно, как тяжело дышал Новиков. Мандриков огляделся. Если бы не огоньки, сверлившие мрак, молено было подумать, что они единственные в огромной черной пустыне. Наконец подъем кончился. Новиков прошептал:

— Собаки, слышь, не унимаются. Плохо это. Ну, идем, Держись правее, а то в каменоломню бухнешься.

Мандриков чувствовал, что мрак полон опасности. Он как будто даже ощущал на себе вражеские взгляды. Из-под ног Новикова вывернулся камень, загрохотал и с шумом упал в невидимую воду. В ту же секунду из темноты раздался угрожающий, с нотками страха, окрик:

— Стой! Кто идет? Стрелять буду!

Клацнул затвор. Новиков и Мандриков присели. В руках у них были браунинги. Новиков, горячо дыша, зашептал на ухо Мандрикову:

— Засада! Уходи вправо. Не стреляй. Уходи в город и жди меня у «Иллюзиона». Ну, прощай.

— Я с тобой…

Новиков почти злобно сказал:

— Приказ комитета. Уходи! Ну! О деле забыл?.. Быстро вправо!.. Я вывернусь.

Мандриков, пригибаясь, побежал по мокрой траве, росшей среди мелких камней. Где-то сбоку снова раздался окрик:

— Стой!

Мандриков рванулся в сторону. Вновь начался подъем, а за ним светилось тусклое зарево. Еще несколько шагов — и перед ним внизу был залитый огнями город. Там, в городе, сейчас для него спасение. Михаил Сергеевич оглянулся на Голубинку, по-прежнему глухую, темную. «Как там Новиков? Ушел ли?» Как бы ответом на этот немой вопрос Мандрикова прозвучал винтовочный выстрел. На него откликнулись два револьверных. «Новиков!» — Мандриков рванулся назад, но тут же остановился. В его ушах как будто прозвучал сердитый голос старого рабочего: «Уходи! О деле забыл?»