Мальчики в лодке

Однако оставался один досадный жизненный факт. Ни один вашингтонский тренер никогда ранее и близко не приближался к олимпийским играм. Принимая во внимание ту враждебность, которая в последнее время разгорелась между командными программами Вашингтона и Калифорнии, две золотые медали калифорнийской команды были для Албриксона ложкой дегтя. Но он с надеждой смотрел в 1936 год. Он хотел привезти «золото» домой, в Сиэтл, сильнее, чем можно выразить словами – и определенно сильнее, чем выражал он.

Албриксон понимал: чтобы это сделать, ему придется пройти через ряд внушительных препятствий. Несмотря на неудачи предыдущего года, главный тренер Калифорнии Кай Эбрайт все еще оставался невероятно коварным оппонентом, признанным интеллектуалом и знатоком гребного спорта. Он обладал почти сверхъестественной способностью приводить команды к победам на всех крупных гонках, на тех, которые были действительно важны. Албриксону было необходимо найти команду, которая сможет выиграть у лучших гребцов Эбрайта и оставлять их позади каждый раз, вплоть до 1936 года. Потом ему придется найти способ снова обойти все элитные восточные школы – а именно Корнелл, Сиракузы, Пенсильванию и Колумбию – на регате Межуниверситетской ассоциации гребли в Поукипси в 1936 году. Потом, на отборочных соревнованиях к Олимпиаде 1936 года, придется столкнуться с Йелем, Гарвардом или Принстоном – учебными заведениями, которые даже не соблаговолят приехать на Поукипси. В конце концов, Йель выиграл «золото» в 1924 году. Частные клубы академической гребли, а именно Пенсильванская спортивная ассоциация гребли и Нью-Йоркский спортивный клуб, скорее всего тоже будут представлены на отборочном туре 1936 года. И в конце, если удастся добраться до Берлина, его команде придется обойти лучших гребцов в мире – самых сильных британских ребят из Оксфорда и Кембриджа, хотя говорили, что и немцы под покровительством новой Нацистской системы воспитывают невероятно сильные и дисциплинированные команды, да и итальянцы едва не взяли «золото» в 1932 году.

И Албриксон знал, что все это начнется здесь, на этой пристани, вот с этими самыми парнями, которые удалялись от него в тускнеющем вечернем свете. Где-то среди них – среди этих еще зеленых и не испытанных на прочность парней – был тот костяк, из которого ему придется набрать и воспитать команду, способную пройти весь этот нелегкий путь. Тонкость была в том, чтобы найти тех ребят, у кого был потенциал силы, почти сверхчеловеческая выносливость, неукротимая сила духа и интеллектуальные способности, необходимые, чтобы усвоить все нюансы и мелочи гребной техники. Но еще сложнее было найти тех, кто, в добавление ко всему прочему, будет обладать самым важным качеством: умением игнорировать свое собственное честолюбие, способностью выкинуть свое самомнение за борт, оставить его болтаться в кильватере лодки и тянуть изо всех сил – не только ради себя, не только ради славы, но и ради своих парней в лодке.

Глава вторая

На этих лесных гигантов стоит посмотреть. Некоторые из них росли тысячи лет, и каждое дерево содержит в себе целую историю многовековой борьбы за выживание. Глядя на годичные кольца дерева, можно сказать, какие времена оно пережило. В особо засушливые годы оно почти умирало, и рост практически прекращался. В хорошие годы дерево росло гораздо быстрее.

Джордж Йеоманс Покок

Тот путь, который преодолел тем днем 1933 года Джо Ранц – через лужайку, к лодочной станции, – был только последней сотней метров гораздо более длинного, тяжелого и временами очень мрачного пути, который он уже преодолел за свою жизнь.

Началась его жизнь очень неплохо. Он был вторым сыном Гарри Ранца и Нелли Максвелл. Гарри был крупным мужчиной, ростом под метр девяносто, с широкими ладонями, большими ногами и тяжелыми костями. У него было простое открытое лицо с правильными и приятными чертами. Женщины находили его привлекательным. Он всегда смотрел собеседнику прямо в глаза, своим честным и искренним взглядом, а за внешним спокойствием скрывался невероятно живой ум. Он был мастером своего дела, изобретателем, любителем электроники и технических приборов, создателем различных механизмов и большим мечтателем. Он легко преодолевал сложные проблемы и гордился тем, что мог придумывать новые нестандартные решения, такие, о которых другие люди никогда бы в жизни не подумали.

Гарри был в том возрасте, который порождает смелые мечты и бесстрашных мечтателей. В 1903 году пара умельцев-самоучек, таких же, как Гарри – Уилбур и Орвилл Райт недалеко от города Китти-Хок, в Северной Каролине, сели в устройство, которое сами сконструировали, поднялись на нем над землей на три метра и пробыли в воздухе целых двенадцать секунд. В том же году калифорниец по имени Джордж Адамс Вайман за рулем своего мотоцикла преодолел расстояние от Сан-Франциско до Нью-Йорка. Он был первым человеком, которому удалось пересечь континент на моторном средстве передвижения, и его путешествие продлилось пятнадцать дней. Через двадцать дней Горацио Нельсон Джексон вместе со своим бульдогом Бадом приехал туда же из Сан-Франциско на грязном побитом «Уинтоне», став первым, кто проделал этот путь на автомобиле. В Милуоки друзья Билл Харли и Артур Дэвидсон – молодые парни, двадцати и двадцати одного года от роду – присоединили двигатель, собранный ими самостоятельно, к модифицированному велосипеду, повесили вывеску над мастерской и открыли свое дело, продавая мотоциклы собственного производства. И 23 июля того же года Генри Форд продал доктору Эрнсту Пфеннингу сверкающий красный автомобиль Модели Эй, первый из 1750 машин, которые он продаст в течение следующих полутора лет.

Гарри, Фред и Джо Ранцы. 1917 год

Во времена таких технологических триумфов Гарри быстро понял, что человек, обладающий определенным уровнем изобретательности и здравого смысла, может совершить практически что угодно, и он не хотел пропускать этот новый вид золотой лихорадки. Уже к концу года он сам спроектировал и построил из разных кусков металла свою собственную версию автомобиля и, к изумлению своих соседей, гордо ездил на ней по улице, используя для управления машиной не руль, а рычаг.

Женился он по телефону, в 1899 году, только из-за того, что это было ново и необычно – обменяться священными клятвами, находясь в разных уголках страны, с помощью такого невероятного изобретения. Нелли Максвелл была учителем фортепиано, дочерью важного министра-протестанта. Первый сын молодой пары, Фред, родился в том же, 1899 году. В 1906 году они стали искать место, где Гарри смог бы заняться своим делом, поэтому молодая семья покинула Уильямспорт, штат Пенсильвания, и направилась на запад, в штат Вашингтон, город Спокан.

Во многом Спокан недалеко ушел от того суматошного и беспорядочного городка, каким он был в девятнадцатом веке. Он был расположен в том месте, где прохладная и чистая река Спокан взбивалась белоснежной пеной, проходя через гряду небольших порогов, и был окружен высокими сосновыми лесами и широкими долинами. Летом здесь было жарко, и сухой воздух наполнялся ванильным ароматом коры орегонских желтых сосен. Осенью с западных пшеничных полей сюда часто приносило вздымавшиеся над землей пылевые бури. Зимы здесь были суровыми и затяжными, а весны – недолгими. Каждый субботний вечер дешевые забегаловки по всему городу наполнялись ковбоями и дровосеками, которые пили виски, дрались и потом, еле волоча ноги, бродили по ночным улицам городка.

Но с конца девятнадцатого века рядом со Споканом пролегла Североатлантическая железная дорога, которая привозила сюда десятки тысяч американцев, впервые попавших на северо-восток. Таким образом, население Спокана перевалило за сто тысяч, и новое, более благородное и воспитанное общество начало формироваться по соседству со старым, потрепанным городишкой.

Процветающий центр торговли расположился на южном берегу реки: здесь возвышались величественные кирпичные отели, суровые банки с толстенными известняковыми стенами и огромное разнообразие магазинов, лавок и других почтенных торговых учреждений. На северном берегу реки теперь раскинулись жилые районы с небольшими деревянными домиками, аккуратно расставленными на квадратных газонах. Гарри, Нелли и Фред Ранц поселились в одном из этих домиков, на улице Ист Нора Авеню, номер 1023, и в марте 1914 года здесь родился маленький Джо.

Гарри вскоре открыл свою автомастерскую. Он мог починить практически любой автомобиль, который привезли или притащили к дверям его гаража. Однако в основном он специализировался на создании новых автомобилей, иногда самостоятельно собирал популярный в то время одноцилиндровый мотоцикл с коляской – «Макинтайр Имп», иногда изготавливал новые модели своего собственного изобретения. Вскоре он и его партнер, Чарльз Холстед, также приобрели местное торговое агентство для продажи гораздо более солидных машин – новеньких «Франклинов», и так как город очень быстро разрастался, у них было столько работы, что они едва справлялись – как в мастерской, так и в агентстве.

Каждое утро Гарри вставал в половине пятого и отправлялся в мастерскую, домой он возвращался только после семи вечера. Нелли давала уроки фортепиано соседским ребятам, а все остальное время посвящала Джо. Она бережно заботилась о мальчиках, внимательно следила за их воспитанием и своим долгом считала уберечь их от греха и человеческой глупости. Фред ходил в школу и помогал отцу в мастерской по субботам. Каждое воскресное утро они всей семьей ходили в Центральную христианскую церковь, где Нелли была главной пианисткой, а Гарри пел в хоре. В воскресный день они отдыхали – иногда выбирались в город за мороженым, иногда уезжали на пикник на озеро Медикал Лейк, что к западу от города, или прогуливались в прохладной тени парка Нататориум, среди трехгранных тополей, растущих вдоль реки. Здесь они предавались развлечениям – лениво играли в любительский бейсбол, беззаботно катались на новой, сверкающей яркими красками карусели или посещали концерты Джона Филипа Суза, проводившиеся на эстраде парка. В общем и целом это была жизнь, близкая к идеальной – по крайней мере, отчасти напоминала ту мечту, ради которой Гарри ехал сюда, на запад.

Но не таким помнил Джо свое раннее детство. Вместо этого у него в голове был калейдоскоп разрозненных событий начиная с весны 1918 года, когда ему только исполнилось четыре. Он помнил, как они с мамой стояли на разросшемся поле, и она очень сильно кашляла в платок, на котором медленно разрастались кровавые пятна. Он помнил врача с черной кожаной сумкой и запах камфоры, долгое время витавший в доме. Он помнил, как сидел на жесткой церковной скамье, болтая ногами, и свою мать, которая лежала в коробке перед церковью и все никак не вставала. Он помнил, как лежал на краю кровати со своим старшим братом Фредом, в верхней комнате дома на Нора Авеню. Он помнил, как весенний ветер завывал в окнах, а Фред спокойно рассказывал о смерти и об ангелах, об учебе в университете и о том, почему он не сможет поехать с Джо в Пенсильванию. Он помнил, как тихонько сидел в поезде много дней и ночей, совсем один, а мимо него за окном мелькали голубые горы, влажные зеленые поля, ржавые железнодорожные станции и темные города, утыканные дымовыми трубами. Он помнил толстого темнокожего лысого мужчину в накрахмаленной голубой униформе, который присматривал за ним в поезде, приносил сэндвичи и подтыкал его одеяло перед сном. Он помнил встречу с женщиной, которая назвалась ему тетей Альмой. И потом, почти сразу, он помнил лихорадку, которая объяла его лицо и грудь, больное горло, высокую температуру, и еще одного доктора с еще одной черной кожаной сумкой. А потом он помнил дни, растягивающиеся в недели, когда он лежал на кровати в неизвестной чердачной комнатке с постоянно задернутыми шторами – ни света, ни движения, ни звука, за исключением свиста редких поездов, проносящихся где-то вдали. Ни мамы, ни папы, ни Фреда. Только редкий звук поезда и эта странная комната, вращающаяся вокруг него. И еще возникало какое-то новое ощущение – тупая боль, мрачное предчувствие, тяжесть сомнения и страха, которая давила на его маленькие плечи и постоянно ноющую грудь.

И пока он лежал, больной скарлатиной, на чердаке женщины, которую едва знал, в Спокане окончательно исчезали остатки его прошлой жизни. Его мать, ставшая жертвой рака горла, лежала в одинокой, оставленной без ухода могиле, Фред уехал, чтобы закончить институт. Мечты его отца, Гарри, были разрушены, и он сбежал в канадские леса, так и не сумев справиться с тем, что он видел в те ужасные последние минуты жизни его жены. Он мог лишь сказать, что в этих воспоминаниях было больше крови, чем, как он думал, может уместиться в человеческом теле, и больше, чем он когда-нибудь сможет смыть из своей памяти.

Прошло чуть больше года, и летом 1919-го пятилетний Джо второй раз в своей жизни сел на поезд, но на этот раз он ехал на восток, к брату. С тех пор как Джо уехал в Пенсильванию, Фред окончил университет, и хотя ему был только двадцать один год, он устроился на работу школьным инспектором в городе Нецперс, штат Айдахо. Кроме того, Фред успел жениться на Телме Лафоллет, одной из сестер-близнецов, дочери зажиточных вашингтонских фермеров-земледельцев. И теперь он надеялся обеспечить своему младшему брату хоть что-нибудь похожее на тот безопасный и уютный дом, в котором оба они жили до того, как умерла их мать, а убитый горем отец сбежал на север. Когда носильщик помог Джо слезть с поезда в Нецперсе и опустил его на платформу, он едва вспомнил Фреда и понятия не имел, чего ждать от Телмы. На самом деле он подумал, что она – его мама, и ринулся навстречу, чтобы обнять ее ноги руками.

Этой осенью Гарри Ранц внезапно вернулся из Канады, купил клочок земли в Спокане и начал строить себе новое жилье, пытаясь по кускам собрать свою жизнь. Так же, как и его старший сын, он хотел жениться, чтобы из этого жилья сделать настоящий дом, и, как и его сын, нашел то, что искал, во второй из сестер Лафоллет. Сестра Телмы, Тула, в свои двадцать два была милой, стройной девушкой с миниатюрным лицом, причудливой копной черных кудряшек и очаровательной улыбкой. Гарри был старше ее на семнадцать лет, но ни его, ни ее это не останавливало. Было понятно, почему она нравится Гарри. А вот интерес Тулы к нему был гораздо менее понятным, и ее семье казался неестественным.

Вероятно, Ранц-старший казался ей фигурой романтической. Она жила далеко от города, в одиноком деревенском доме, окруженном полями пшеницы, и у нее было не так уж много развлечений, разве что звук ветра, шелестевшего каждую осень в высохших после сенокоса стеблях. Гарри был высоким и симпатичным, с горящими глазами. В то же время он был опытным, практичным и наполненным неугасающей энергией, невероятно изобретательным во всем, что касалось техники, но больше всего он казался мечтателем. В обычном разговоре он заставлял собеседника представлять воочию те вещи, о которых никто другой и помыслить не мог.

События разворачивались очень быстро. Гарри закончил постройку дома в Спокане. Он и Тула уехали в штат Айдахо, где поженились на берегу озера Кер д’Ален в апреле 1921 года, к великому неудовольствию родителей Тулы. В мгновение ока Тула стала свекровью своей сестры.

Для Джо вся эта свадебная суета означала только новое место жительства и необходимость заново адаптироваться. Он уехал из Нецперса и перебрался в дом к отцу, которого едва знал, и молодой мачехе, которую не знал вообще.

Какое-то время казалось, что все пришло в норму и вернулось в прежнее русло. Дом, который построил его отец, был большим и светлым, в нем витал приятный запах свежеспиленного дерева. На заднем дворе стояли качели с широким сиденьем, на которых все трое, он, его отец и Тула, могли уместиться и кататься теплыми летними вечерами. Он ходил в школу пешком, срезая путь через поле, где время от времени мог стащить спелую дыню, чтобы пообедать после школы. На свободном клочке земли, граничащем с их домом, он проводил долгие летние дни, выкапывая тщательно продуманные подземные тоннели – прохладные, темные укрытия от обжигающей сухой жары Спокана. И так же, как и старый дом, в то время, когда была жива его мать, новый всегда был наполнен музыкой. Гарри оставил у себя самое драгоценное сокровище Нелли – ее небольшой рояль, и ему очень нравилось садиться за него вместе с Джо и громко играть и петь популярные мелодии. Джо радостно исполнял вместе с отцом «Мы всё веселимся», «Там-парам-бурум», «Великолепна, как цветок» или любимую песенку Гарри «А у нас нет бананов».

Тула считала эту музыку, которая так нравилась Гарри и Джо, вульгарной, и ей не слишком-то приятно было иметь в своем доме рояль Нелли, так что она считала ниже своего достоинства присоединяться к ним. Она получила образование по классу скрипки и очень неплохо играла. В родительском доме ее талант так высоко ценили, что ей никогда не приходилось мыть посуду из страха, что ее нежные пальцы пострадают от мыла и воды. Тула и ее родители вынашивали идею, что однажды она будет играть в большом оркестре, возможно, в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе, а может, даже в Берлине или в Вене. И теперь днем, когда Джо был в школе, а Гарри – на работе, она играла по несколько часов подряд великолепные классические произведения, которые то взмывали до небес, то опускались на пыльные улицы города.

В январе 1922 года у Гарри и Тулы родился первый совместный ребенок, Гарри-младший, а в апреле 1923 года у них появился и второй сын, Майк. К тому времени, когда родился Майк, жизнь в доме семьи Ранц начала разваливаться. Время больших мечтаний проходило мимо Гарри. Генри Форд придумал, а затем внедрил на своем заводе систему производства автомобилей с движущейся линией сборки, и скоро остальные последовали его примеру. Массовое производство, дешевая рабочая сила и большой капитал стали лозунгами того времени. И Гарри оказался на стороне дешевой рабочей силы. Весь последний год он жил и работал на золотодобывающем руднике в Айдахо, проезжая каждую пятницу двести с лишним километров по извилистой горной дороге домой, в Спокан, на своем длинном черном четырехдверном «Франклине» и возвращаясь обратно каждый воскресный вечер. Гарри был рад, что у него есть эта работа. Она приносила стабильный доход и позволяла ему использовать свои технические навыки. Для Тулы, однако, эти изменения означали только длинные, мрачные недели одиночества в доме, где некому было ей помочь, некому с ней поговорить тяжелыми вечерами, некому посидеть за обедом – только трем шумным мальчишкам – еще совсем крошечному младенцу, годовалому ребенку и невероятно осторожному и бдительному пасынку.

Однажды, сразу после того как родился Майк, в один из выходных приездов Гарри, посреди темной, безлунной ночи, Джо внезапно проснулся от запаха дыма и звука пламени, трещавшего где-то в доме. Он сгреб в охапку малыша, схватил Гарри-младшего за руку, вытянув его из кровати, и выбежал из дома вместе с ними. Через несколько мгновений его отец и Тула так же выскочили из дома в опаленной пижаме, растерянно выкрикивая имена своих детей. Когда Гарри увидел, что его семья не пострадала, он бросился обратно, в дым и пламя. Прошло несколько долгих минут, прежде чем его силуэт опять появился на фоне огня, в гаражном проеме дома. Он толкал рояль Нелли – единственную вещь, которая осталась от их брака. На его блестящем от пота лице застыла гримаса муки, каждый его мускул был напряжен, пока он упирался в большой рояль, грубо выталкивая его из дома, сантиметр за сантиметром, через широкие ворота. Когда инструмент был вне досягаемости огня, Гарри Ранц и его семья столпились вокруг него и, охваченные страхом, смотрели, как догорает их дом.

Стоя в мерцающем свете огненных бликов, глядя, как остатки крыши падают в огонь, Тула Ранц, вероятно, удивлялась, почему, во имя Всех Святых, Гарри решился рисковать своей жизнью, чтобы спасти именно рояль. Джо, которому на тот момент было девять, стоял рядом, и в нем опять проснулось то же чувство, которое впервые появилось еще на чердаке его тетушки, в Пенсильвании, пять лет назад – тот же холод, страх и чувство близкой опасности. Ему начинало казаться, что дом – это не то убежище, на которое всегда можно рассчитывать.

У Гарри Ранца просто не было другого выхода – он усадил всю семью в свой большой автомобиль и поехал на северо-запад, в сторону рудника, где последний год работал главным механиком. Основанная в 1910 году человеком по имени Джон М. Шнаттерли, шахта была расположена в самой северной части штата Айдахо, практически на границе с Монтаной, где река Кутеней текла на юг с земель Британской Колумбии. Сначала фирма называлась «Компания по добыче золота и радия в Айдахо», после того, как Шнаттерли заявил, что нашел радиевое месторождение, которое стоило миллионы. В итоге радия так и не обнаружили, и государство приказало Шнаттерли перестать называть шахту радиевой, и он, обрадовавшись, переименовал ее в «Компанию по добыче золота и рубинов Айдахо». Рубинами он называл небольшие гранаты, которые изредка находили среди отходов с шахты. К началу двадцатых годов в руднике добывалось совсем немного золота, рубинов или даже гранатов, если вообще добывалось хоть что-то. Это, однако, не останавливало Шнаттерли, и он все активнее привлекал неиссякаемый поток состоятельных восточных инвесторов, заманивая их вечеринками на своей роскошной яхте на пути в Кутеней, в свою шахту, и, в конце концов, каким-то образом уклонялся от возврата миллионов инвестированных долларов. Пока он занимался этими махинациями, он нажил себе много врагов, участвовал в трех перестрелках и получил три пулевых ранения за свои старания еще до того, как умер из-за взрыва на собственной яхте. Так никто и не узнал, был ли это несчастный случай или месть, но скорее дело попахивало последним.

Около четырех десятков рабочих вместе со своими семьями жили в шахтерском лагере Шнаттерли, который назывался Боулдер-Сити. Его обветшалые постройки, соединенные сетью деревянных дорожек – тридцать пять маленьких одинаковых и грубо построенных хижин с пристройками, кузня, мастерская, ночлежка для одиноких мужчин, церковь, водяная лесопилка и скромная самодельная гидроэлектростанция – прилипли к склону горы вдоль ручья Боулдер-Крик. Маленький школьный домик с одним учебным классом, обшитый кедровой дранкой, стоял среди сосен на плоском куске земли над лагерем, там было очень мало детей, они редко и нерегулярно посещали школу. Изрытая колеями грязная гужевая дорога ныряла вниз по склону – от школы, сквозь длинную гряду подъемов и спусков, потом она выпрямлялась и пересекала мост через Кутеней, уходя на другой берег реки, в штат Монтана, где стояли фабричная лавка и полевая кухня.

Это было довольно унылое поселение, но для Гарри это был рай: здесь он применял свое мастерство и пытался забыть Спокан. Обладая великолепными познаниями в механике, он с рвением принялся чинить и обслуживать лесопилку, функционирующую на водяном колесе, электрическую камнедробильную фабрику, речной экскаватор весом в 45 тонн и множество других необычных машин, работавших на шахте.

Джо, Гарри, Тула, Майк и Гарри-младший в шахте по добыче золота и рубинов

Для девятилетнего Джо городок Боулдер-Сити предстал идеальным во всем своем изобилии развлечений. Когда его отец работал на огромном речном экскаваторе, Джо устраивался на задний край машины и катался на ней, как на карусели, пока Гарри вращал разрывающую реку громадину круг за кругом. Когда это наскучило Джо, Гарри однажды вечером из остатков материалов в городской лавке смастерил ему небольшую легкую машинку-тележку. На следующий день Джо старательно тащил ее наверх по гужевой дороге, на вершину холма, потом, стоя на вершине, направил новое изобретение вниз по склону, сел в него и снял с тормозов. Он пронесся вниз по дороге на головокружительной скорости, накреняясь на крутых виражах и крича во все горло от восторга на пути к реке через мост. Потом он выбрался из тележки и побрел обратно, на холм, и повторял весь этот процесс снова и снова, до тех пор, пока темнота не опустилась на землю, так что невозможно было разобрать дороги. Он постоянно находился в движении, на свежем воздухе, ветер бодрил его, и благодаря этому он чувствовал себя живым, стиралась та тревога, которая понемногу, но неустанно грызла его душу с тех пор, как умерла мать.

Когда наступила зима и склон холма припорошило снегом, Гарри достал где-то сварочное оборудование и собрал для Джо сани, на которых он мог кататься по гужевой дороге на еще более бешеной скорости. И вскоре Джо обнаружил, что, пока никто не видит, он может взять с собой на холм Гарри-младшего, посадить его на расшатанные подмостки металлических санок, потом оттолкнуться, запрыгнуть в них самому и опять прогреметь вниз по холму на сумасшедшей скорости вместе с маленьким сводным братом, сидящим перед ним и визжащим от удовольствия.

Кроме того, что он катался на машинке или санках, помогал на пилораме и ходил в небольшую школу над лагерем, Джо еще изучал лес и иногда забирался на двухкилометровую гору в национальном заповеднике Каниксу, на западе. Он выискивал оленьи рога или другие лесные сокровища, плавал в реке Кутеней и периодически ухаживал за грядкой, которую сам разбил внутри частокола, окружавшего хижину семейства Ранц.

Для Тулы, однако, Боулдер-Сити был самым жалким городишкой, который только можно найти. Там было невыносимо пыльно и душно летом, мокро и слякотно весной и осенью, и почти весь год очень грязно. Но зима была хуже всего. Наступал декабрь, и суровый, холодный воздух приходил с долины Кутеней, с Британской Колумбии, задувая в каждую щель и трещинку в стенах хрупкой лачуги Тулы, пробирая ее сквозь кучу слоев одеял и простыней, в которых она старалась спрятаться от холода. У нее на руках все еще был вечно кричащий младенец, старший ребенок, скучающий здесь, и приемный сын, и по мере того, как Джо рос и выходил из-под ее контроля, Тула все чаще воспринимала его как неприятное напоминание о предыдущем, слишком уж счастливом браке ее мужа. Ухудшало ситуацию то, что Джо брал гавайскую гитару и, чтобы развеяться, пел и насвистывал песенки, которые они с отцом так сильно любили. Еще сильнее усугублялось все тем, что Гарри, приходя домой с работы, часто заносил машинное масло и опилки в дом. Тула решила бороться с этим, когда одним холодным вечером, устало взобравшись на холм после тяжелого рабочего дня, Гарри пришел домой в своем пропитанном машинным маслом комбинезоне. Когда он зашел в хижину, Тула взглянула на него один раз, взвизгнула и вытолкала его за дверь.

– Сними это грязное шмотье, пойди к ручью и вымойся хорошенько, – скомандовала она.

Гарри виновато присел на бревно, снял ботинки, разделся, оставив на себе только длинные хлопковые бриджи, и босиком, запинаясь, побрел по каменистой тропе к Боулдер-Крик. С тех пор, вне зависимости от погоды и времени года, Гарри покорно купался в ручье и приходил домой, держа свои ботинки и рабочую одежду в руках.

Когда Тула росла у родителей, вся семья ее холила и лелеяла – не только за красоту, которой она во многом превышала Телму, и за неординарный талант скрипачки, но и за изящество ее вкуса и утонченность натуры. Она была настолько чувствительна, что все в семье считали, что у нее есть «особый дар ясновидения», и эта мысль особенно крепко укоренилась после одного случая. Когда ее семья читала утреннюю газету 15 апреля 1912 года, все были поражены. Ведь прошлой ночью Тула внезапно проснулась, крича что-то об айсбергах, огромном тонущем корабле и о людях, зовущих на помощь.

Тула была образованной и артистичной и намеревалась заниматься в жизни более утонченными вещами, чем могла предложить ей земледельческая ферма. А теперь она застряла здесь, в Боулдер-Сити, а то общество, которое ее окружало, состояло из измотанных тяжелым трудом и необразованных жен рабочих и шахтеров. Все больше и больше росло в ней чувство неудовлетворенности, ведь сейчас она была настолько далека от исполнения своей мечты – гордо восседать в центре симфонического оркестра в качестве первой скрипки, – насколько было возможно. Сейчас Тула едва могла играть. Зимой ее пальцы слишком мерзли, чтобы выплясывать вверх и вниз по грифу; летом они настолько сильно трескались от сухого воздуха Айдахо и болели, что она едва могла держать смычок. Чаще всего ее скрипка теперь покоилась на полке, как будто издеваясь и смеясь над ней, пока Тула мыла несметные горы посуды и стирала грязные пеленки. Это была та домашняя работа, к которой готовили Телму, а не ее. Однако Телма сейчас жила в удобном и уютном доме в Сиэтле. И чем больше она думала о несправедливости своего положения, тем больше нарастало напряжение в их доме.

В конце концов одним летним вечером это напряжение вышло из-под контроля. Тула была беременна уже третьим ребенком. Она потратила большую часть дня, ползая на коленках, чтобы оттереть сосновый пол хижины, и ее спину пронизывала боль. По мере приближения обеденного времени она начала свои повседневные дела, стала колдовать над горячей печью, кидая хворост в растопку и стараясь получить достаточно пламени для того, чтобы огонь пошел в трубу. Дым вздымался из-под конфорки и попадал ей прямо в глаза. Когда ей наконец удалось разжечь костер, она начала стряпать ужин для Гарри и мальчиков. Учитывая очень ограниченный бюджет и скудный выбор продуктов, которые были доступны в местном магазинчике, ей было сложно подавать хороший ужин на стол каждый вечер. И еще сложнее было найти достаточно еды. Джо рос не по дням, а по часам, и он поглощал блюда с той же скоростью, с которой Тула их готовила. Она постоянно волновалась, что остальным ребятам не хватит поесть.

Она злобно начала расталкивать сковородки на плите, пытаясь освободить место и все еще размышляя, что можно приготовить, когда внезапно она услышала крик с улицы, а потом протяжный вопль боли – голос маленького Майка. Тула уронила горшок на печь и ринулась к входной двери.

Днем Джо был на улице, на овощной грядке, и пропалывал ее, стоя на четвереньках. Его садик был для него священным, ведь там он, а не Тула, был главным, и был источником его огромной гордости. Когда он приносил в хижину корзину спелых томатов или горсть кукурузы, а вечером видел их за ужином на столе, то чувствовал, что вносит свой вклад в семью, помогая Туле, и может быть, исправляя тем самым то, что он натворил за последнее время, то, что ее раздражало. Работая на грядке тем днем, вырывая сорняки, он повернулся и увидел, как полуторагодовалый Майк идет следом и повторяет за ним, радостно выдергивая еще не поспевшую морковку из земли. Джо развернулся и в ярости рявкнул на него, а Майк издал душераздирающий вопль. Через секунду Джо поднял глаза на крыльцо и увидел Тулу с красным лицом, кипящую от гнева. Она сбежала вниз по ступенькам, сгребла в охапку Майка, запихнула его в лачугу и захлопнула за собой дверь.

Когда Гарри поздно вечером вернулся домой, Тула ждала его в дверях. Она потребовала, чтобы Гарри забрал Джо и увел подальше от ее глаз, хорошенько где-нибудь спрятал. Вместо этого Гарри отвел Джо наверх, усадил его на стул и долго с ним разговаривал. Тула взорвалась. Она считала, что это было недостаточным наказанием для мальчика. Чувствуя себя загнанной, почти отчаявшейся, она заявила, что не будет жить с Джо под одной крышей, что либо он, либо она, что Джо придется переехать, если уж ей придется остаться здесь, в этом Богом забытом месте. Гарри никак не мог ее успокоить, но ему была невыносима сама мысль потерять еще и вторую жену, тем более такую красивую, как Тула. Он опять поднялся наверх и сказал своему сыну, что ему придется съехать из дома. Джо на тот момент было десять.

Рано утром отец повел его на вершину холма, по гужевой дороге, в обшитое дранкой школьное здание. Он оставил Джо сидеть снаружи, на крыльце, а сам зашел внутрь, чтобы поговорить со школьным учителем. Джо сидел и ждал в утреннем свете солнца, рисуя палкой круги в дорожной пыли и угрюмо глядя на черноголовую сойку, которая примостилась на ближней к нему ветке и начала чирикать на него, как будто ругаясь. Через какое-то время его отец и учитель вышли из школы и пожали руки. Они заключили сделку. За спальное место в здании школы Джо должен был рубить достаточно хвороста и колоть достаточно дров, чтобы поддерживать огонь в огромной школьной печи день и ночь.

Так началась для Джо жизнь в изгнании. Тула больше не готовила для него, так что каждое утро перед школой и каждый вечер после он плелся вниз по гужевой дороге в полевую кухню у подножия холма, чтобы поработать у местного повара, матушки Кливленд, в обмен на завтрак и ужин. Его работой было носить тяжелые подносы с едой, на которых друг на друга по утрам были наставлены тарелки с блинчиками и беконом, а по вечерам – с тонкими кусками мяса и дымящейся картошкой. Он таскал их из кухни в смежную с ней столовую, где работники шахты и пилорамы в грязных комбинезонах сидели за длинными столами, покрытыми белым плотным пергаментом, громко говорили и жадно ели. Когда мужчины заканчивали трапезу, Джо нес их грязные тарелки обратно в кухню. Вечерами он взбирался обратно на гору, к школе, чтобы опять колоть дрова, учить уроки, а потом уснуть крепким сном.

Он сам себя содержал и стал самостоятельным, но его мир потускнел, стал более одиноким и грустным. В лагере не было мальчиков его возраста, с которыми он бы мог подружиться. Его самыми близкими соратниками и единственными товарищами с тех пор, как он уехал из Боулдер-Сити, всегда были отец и Гарри-младший. Теперь же, живя в школьном доме, он тосковал по тем временам, когда они, все трое, создавали своего рода союз сопротивления против нараставшей язвительности Тулы: изредка прокрадывались за лачугу, чтобы покидать мяч между лесных деревьев, устраивали кучу-малу в пыли или сидели за роялем, выкрикивая их любимые песни, когда она была на безопасном расстоянии. Еще сильнее он скучал по тому времени, когда они оставались с отцом вдвоем и играли в карты за кухонным столом, пока Тула играла на скрипке, или рылись под капотом «Франклина», затягивая и проверяя все части двигателя, и отец объяснял ему назначение и функции каждой из них. Но больше всего он скучал по тем временам, когда они вдвоем сидели поздно вечером на крыльце лачуги и глядели на изумительную воронку звезд, мерцавших на черном небосводе Айдахо, сидели молча, просто наслаждаясь обществом друг друга, дыша холодным воздухом, и ждали падающую звезду, чтобы загадать желание.

– Не переставай смотреть, – всегда говорил отец, – держи глаза открытыми. Ты ведь не знаешь, когда ей вздумается упасть. Ты не сможешь увидеть звезды только тогда, когда перестанешь смотреть на небо.

Джо скучал по этому, ужасно скучал. Сидя ночью на крыльце школы и глядя в небо в одиночестве, он переживал совсем другие чувства.

Джо сильно вырос за то лето, в основном в высоту, хотя из-за постоянных походов с горы и на гору у него быстро стали расти мышцы на ногах и бедрах, а из-за постоянной работы топором на дворе школы и таскания тяжелых подносов на кухне стала формироваться верхняя часть его тела. Он жадно ел у матушки Кливленд, однако никогда не наедался досыта, и мысли о пище редко выходили из его головы.

Одним осенним днем учитель взял Джо и остальных студентов в лес, на урок естествознания. Он подвел их к старому, трухлявому пню, на котором рос большой белый гриб – круглая, витая масса сочных складок и морщин. Учитель сорвал гриб с пня, поднял его в воздух и назвал его грибной капустой – Sparassis radicata. Как заверил учитель, гриб был не только съедобным, но и очень вкусным, если его потушить на медленном огне. Это открытие громом поразило Джо, ведь он теперь мог найти бесплатную еду, просто сев на пень в лесу. В ту ночь он лежал на своей койке в здании школы и, глядя наверх, на темные опорные балки, думал. Это было больше, чем школьный урок естествоведения и открытие нового гриба. Если просто держать глаза открытыми, оказалось, можно найти кое-что ценное в самых непредсказуемых местах. Загвоздка была в том, чтобы распознать хорошую вещь, когда ее увидишь, не важно, насколько бесполезной она может показаться на первый взгляд, и не важно, кто уже прошел мимо, не удостоив ее даже взглядом.

Глава третья

Любой хороший тренер по гребле, каждый по-своему, прививает своим парням тот вид самодисциплины, который необходим для достижения максимальной отдачи от мозга, сердца и тела. И поэтому каждый бывший спортсмен скажет вам, что получил более важные и фундаментальные знания, сидя в лодке, а не сидя за партой.

Джордж Йеоманс Покок

Соревнования по гребле – это событие невероятной красоты и величия, которому предшествуют недели и месяцы жестоких лишений. В отличие от большинства других видов спорта, в которых в основном напрягается какая-то определенная группа мышц, в гребле постоянная и очень сильная нагрузка ложится почти на всю мускулатуру тела человека, несмотря на то, что гребец, как любил говорить Албриксон, «борется с самим собой». И в гребле это напряжение мускулов происходит не случайными интервалами, а быстрыми повторениями в течение продолжительного промежутка времени, следующими без остановки. Однажды, понаблюдав за тренировкой первокурсников Вашингтона, журналист «Сиэтл Пост-Интеллиженсер» Роял Броухэм так восхищался суровостью этого спорта: «Никто еще никогда не брал тайм-аутов в гонке по гребле, – заметил он. – Здесь нельзя остановиться и сделать желанный глоток воды или глубоко вдохнуть прохладного, освежающего воздуха. Ты просто останавливаешь взгляд на красной, потной шее сидящего впереди парня и гребешь до тех пор, пока тебе не скажут, что все закончилось… Друзья, эта игра не для слабаков».

При гребке основные мышцы на руках, ногах и спине – а именно квадрицепсы, трицепсы, бицепсы, дельты, широчайшие мышцы спины, пресс, сухожилия и ягодицы – делают большую часть тяжелой работы, продвигая лодку вперед, преодолевая неумолимое сопротивление воды и ветра. В то же самое время сумма усилий более мелких мышц – в шее, кистях, руках и даже стопах – постоянно отлаживает и регулирует движения, поддерживая тело в постоянном равновесии, сохраняя абсолютный баланс, необходимый, чтобы держать лодку шириной всего полметра, что ненамного шире, чем талия взрослого мужчины – на ровном киле. В результате усилий всех групп мышц – как больших, так маленьких – тело спортсмена сжигает калории и потребляет кислород в огромном количестве. По этим показателям гребля несравнима практически ни с одним другим видом деятельности человека. Ученые-психологи подсчитали, что двухкилометровая гонка – Олимпийский стандарт – требует столько же физической энергии, сколько и два баскетбольных матча, сыгранных подряд. Притом что эта энергия расходуется всего за шесть минут.

Независимо от пола, гребец в хорошей форме, выступающий на высоком уровне, должен потреблять не менее восьми литров кислорода в минуту; среднестатистический мужчина в состоянии переработать четыре, максимум пять литров. С каждым вдохом организм олимпийского гребца перерабатывает столько же кислорода, сколько и породистая скаковая лошадь. Это невероятное количество потребления кислорода само по себе немыслимо. Семьдесят пять – восемьдесят процентов энергии, которая вырабатывается за двухкилометровую гонку – это аэробная энергия, топливом для которой является кислород, однако гонки всегда начинаются, да и заканчиваются, очень сильными, мощными рывками. Эти рывки требуют такого напряжения сил, которое превышает способности человеческого тела производить именно аэробную энергию, вне зависимости от количества потребления кислорода. Вместо этого организму тут же приходится вырабатывать анаэробную энергию. Это, в свою очередь, в больших количествах производит молочную кислоту, которая быстро и эффективно растит мышечную ткань. В итоге мышцы начинают гореть от боли, практически с самого начала гонки и до самого ее конца.

Но болят не только мышцы. Вся опорно-двигательная система, к которой эти мышцы присоединены, также выдерживает невероятную нагрузку. Без надлежащих тренировок и хорошей физической формы – а иногда даже с ними – гребцы во время соревнований подвержены широкому ряду травм коленей, бедер, плеч, локтей, ребер, шеи и всего позвоночника. Эти травмы и заболевания могут быть очень разные – от простых мозолей до тяжелых повреждений сухожилий, воспалений тканей, сорванных позвонков, дисфункции плечевого сустава и усталостных переломов, в частности перелома ребер.

И общий знаменатель у всех этих условий гонки – невыносимая боль. Это, вероятно, первая и самая основная вещь, которую все новички должны усвоить о состязательной гребле в высших эшелонах спорта: боль – это одно из основных условий сделки. Вопрос даже не в том, будешь ли ты ее испытывать и насколько сильна она будет, а в том, какие действия и насколько хорошо ты будешь исполнять, постоянно пытаясь с ней справиться.

Все это быстро стало понятно Джо Ранцу и другим парням, которые надеялись попасть в команду первокурсников Вашингтонского университета осенью 1933 года.

Каждый день после занятий Джо проходил длинный путь к лодочной станции. На тренировки он надевал свитер и шорты. Ежедневным ритуалом было взвешивание. Эта процедура проводилась, с одной стороны, чтобы напомнить ребятам, что каждый лишний грамм веса в лодке должен быть оправдан с точки зрения произведенной энергии, и, с другой стороны, дабы убедиться, что парни не тренировались слишком яростно и их вес не падал ниже оптимального. Каждый день Джо смотрел на доску, где было написано, в какую команду его записали сегодня, и присоединялся к толпе мальчишек, собиравшихся у деревянного пандуса перед лодочной станцией, чтобы послушать речь тренера Боллза перед началом тренировки.

Первые несколько недель Боллз каждый день говорил о разных вещах, в зависимости от того, как менялась погода в Сиэтле, и от того, какие технические неточности он отметил в предыдущую тренировку. Скоро Джо заметил, что две большие переплетающиеся между собой темы неизбежно всплывали в его речах. Парни слышали снова и снова, что они не могли и представить себе, насколько труден был тот путь, который они выбрали. Что их физические и моральные характеристики будут испытаны в течение следующих месяцев. Что только немногие из них, те, кто обладает сверхчеловеческой физической выносливостью и моральной стойкостью, смогут доказать, что достойны носить знак «W» на груди. Что к рождественским каникулам большинство из них сдадутся, возможно, чтобы заниматься спортом менее напряженным как с физической, так и с моральной точки зрения, например футболом. Но иногда Боллз говорил и о выборе, кардинально меняющем жизнь. Он говорил о шансе стать частью чего-то большего, чем они есть сейчас, о поиске внутри себя вещей, о существовании которых они еще не подозревали, о превращении из мальчишки в мужчину. Временами он понижал голос, немного менял тон и скорость речи и говорил о волшебных моментах на воде – о минутах славы, ликования и глубокой привязанности к своим товарищам по команде, о тех моментах, которые они будут помнить, лелеять и о которых в старости будут рассказывать своим внукам. О тех моментах, которые приблизят их к Всевышнему.

Джордж Покок, «Расти» Кэллоу, Кай Эбрайт, Эл Албриксон

Иногда, в то время пока Боллз произносил речь, парни замечали фигуру человека, спокойно стоящего сзади и слушавшего очень внимательно. В возрасте немного за сорок, он был высоким, как почти все, стоявшие на пандусе, на нем были очки в роговой оправе, за которыми блестели внимательные, проницательные глаза. У него был высокий лоб, и он носил необычную прическу «под горшок» – его темные, волнистые волосы были отпущены сверху, но пострижены над ушами и вокруг, за головой, так что уши казались слишком большими. Почти всегда на нем был неизменный столярный фартук, покрытый красными деревянными опилками и завитками кедровой стружки. Он говорил с очевидным британским акцентом, очень аристократическим, который можно было услышать за стенами Оксфорда или Кембриджа. Многие парни знали, что его зовут Джордж Покок и что он строит гоночные лодки на верхнем этаже их станции – не только для Вашингтона, но и для гребных программ по всей стране. Однако никто из них пока не знал, что многие фразы, которые говорил Боллз – самая суть и душа этих речей, – происходили из спокойной философии и глубоких размышлений британца.

Джордж Йеоманс Покок родился с веслом в руках. Он появился на свет в городе Кингстон-апон-Темс 23 марта 1891 года, на расстоянии вытянутой руки от одного из самых лучших водоемов для гребли в мире. Его семья насчитывала много поколений лодочных мастеров. Его дедушка по отцовской линии зарабатывал на жизнь тем, что строил шлюпки для профессиональных лодочников, которые ходили по Темзе в Лондоне, предоставляя услуги перевозки и переправы так же, как и их предшественники на протяжении многих веков.

С начала девятнадцатого века лондонские лодочники придумали себе новый вид развлечений – гонки на шлюпках и организовали импровизированные соревнования. Это были абсолютно неорганизованные мероприятия. Друзья участников иногда специально выезжали на больших лодках или баржах на путь соперника или забирались на мост над маршрутом гонки для того, чтобы кидать тяжелые камни в лодки участников, когда те проплывали под ними. С 1715 года наиболее искусные гребцы стали также проводить гораздо более организованное и изысканное мероприятие – ежегодную гонку от лондонского моста до Челси, призом в которой было право носить яркий эффектный и очень характерный британский знак отличия: ярко-малиновый мундир с серебряной эмблемой размером с обеденную тарелку, вышитую на левом предплечье, а также подходящие к костюму малиновые бриджи и белые чулки до колена. До сих пор эта гонка, регата Догетта, с большой пышностью и размахом проводится на Темзе каждый июль.

Дедушка Джорджа по материнской линии тоже работал в торговле и изготовлении лодок, сам придумывал конструкции и построил невероятное количество судов, среди них и «Леди Элис», изготовленную им по специальному заказу секционную лодку, на которой сэр Генри Стенли отправился искать доктора Давида Ливингстона в Центральной Африке в 1874 году. Дядя Джорджа, Билл, построил первую бескилевую лодку в своей мастерской под лондонским мостом. Его отец, Аарон, также занимался семейным делом и строил гоночные лодки для Итонского колледжа, где сыновья благородных джентльменов занимались греблей с конца восемнадцатого века. И как раз здесь, в старом лодочном ангаре Итона, прямо напротив возвышавшегося над берегами реки замка Виндзор, и рос маленький Джордж. Когда ему было пятнадцать, он подписал бумаги, документально подтвердив свое поступление в подмастерья к отцу, и следующие шесть лет они работали бок о бок, искусно орудуя плотницкими инструментами и увеличивая и без того немалый флот Итонского колледжа.

Но Джордж не только строил лодки, он также научился ими управлять и делал это очень хорошо. Он прилежно изучал стиль гребли лодочников Темзы – стиль, характеризующийся короткими, сильными ударами с быстрыми погружениями и быстрыми подъемами весел – и адаптировал их под гоночную академическую лодку. Этот стиль гребка, который он сам разработал, скоро доказал свою чрезвычайную эффективность по многим параметрам по сравнению с традиционными более длинными гребками, которые преподавали в Итоне. Отдыхая на берегах Темзы после официальной тренировки, молодые аристократы из колледжа скоро увидели, что Джордж и его брат, Дик, хотя и были социально ниже по статусу, в гребле оставляли их далеко позади себя. И очень скоро братья Покок стали неофициально давать уроки гребли молодому Энтони Идэну, сиамскому принцу Пражадипоку, и лорду Гросвенору, сыну герцога Вестминстерского.

Джордж Покок, в свою очередь, тоже научился кое-чему у высокородных парней Итона. По природе он был идеалистом и хотел делать все, за что брался, на самом высшем уровне – например, научиться ловко орудовать каждым из инструментов в мастерской отца, понять, как выполнить самый эффективный гребок, построить самую элегантную и самую подходящую для соревнований лодку. Теперь же, остро чувствуя всю тяжесть британского разделения на классы, размышляя и сравнивая, как говорили он и его отец, и как обращались к ним студенты, Джордж решил направить свои усилия на то, чтобы разговаривать грамотно, не с естественным акцентом лондонских кокни, но ясным, «высокообразованным» языком тех парней, которым они прислуживали. Ко всеобщему изумлению, ему это удалось. Его четкая, грамотная речь, доносившаяся из ангара, скоро стала выделяться, но он не выставлял свои способности напоказ, наоборот, это было для него предметом гордости и демонстрацией его глубокой привязанности идеям изящества и утонченности, и в итоге стремление к идеалу стало делом его жизни.

Впечатленный упорством Джорджа, а также его невероятными способностями на воде, Аарон Покок записал сына на профессиональные гонки – спортивный гандикап в Патни, на Темзе, когда тому было семнадцать. Он сказал Джорджу, что тот может построить собственную лодку для соревнований из кусков бревен и остатков древесины из ангара Итона, и дал ему совет, который Джордж помнил потом всю жизнь: «Никто не спросит, сколько времени ушло на постройку лодки, но все захотят знать, кто ее построил». Итак, Джордж не торопился, бережно и тщательно сколачивая одиночную гоночную шлюпку из норвежской сосны и красного дерева. В Патни он столкнул свою лодку на воду, налег на весла и за три тура опередил в общей сложности пятьдесят девять спортсменов. Он вернулся домой с целым состоянием, ему вручили пятьдесят фунтов призовых денег. Вскоре после этого его брат Дик улучшил этот результат, взяв самый крупный из призов в гребном спорте – двухсотлетний мундир на регате Доггета.

Джордж только начал тренироваться, чтобы и самому выступить на регате, когда в 1910 году его отца внезапно уволили из Итона, из-за его репутации – считалось, что он был слишком мягок с подчиненными. Внезапно и без веских на то причин Аарону пришлось скитаться по Лондонскому побережью в поисках какой-нибудь судостроительной работы. Джордж и Дик, не желавшие быть обузой для отца, быстро решили эмигрировать в западную Канаду, где, как они слышали, можно было получать по десять фунтов в неделю, работая на вырубке лесов. Они собрали свои вещи и некоторые столярные инструменты и потратили выигранные в гонках деньги, чтобы купить места в третьем классе на пароходе «Тунизиан», который отправлялся в Галифакс из Ливерпуля.

Через две недели, 11 марта 1911 года, проехав через всю Канаду на поезде, братья Покок прибыли в Ванкувер, и на двоих у них осталось всего сорок канадских долларов. Немытые, уставшие и голодные, они побрели пешком от железнодорожной станции до каменного центра Ванкувера под холодным проливным дождем. Это был двадцатый день рождения Джорджа. Дик был всего на год старше. Неожиданно и внезапно выброшенные в водоворот жизни, неуверенные в завтрашнем дне, они оба чувствовали себя неуютно в этом примитивном приграничном городке, так непохожем на спокойные и уютные окрестности Итона. И хотя они были еще во владениях Британской короны, казалось, что они приземлились на другую планету. Братья в конце концов нашли грязную комнатушку в одном из городских домов, сняли ее за восемнадцать долларов в неделю и тут же принялись искать заработок. Так как денег у них оставалось только на две недели оплаты за жилье, они принимались за любую работу, какую только могли найти. Дик стал работать плотником в местной психушке, в учреждении для душевнобольных в окрестностях Кокуитлама. Джордж устроился на лесозаготовительное предприятие на реке Адамс, в окрестностях Ванкувера, где каждый день ему приходилось бродить туда-сюда, с горы и на гору, удовлетворяя неослабевающий механический аппетит парового насоса дровами и водой. Через месяц работы, где он только и делал, что яростно пилил лес и постоянно таскал от реки по два тяжеленных оловянных ведра, он уволился и вернулся в Ванкувер и там нашел место на судостроительном заводе, со сравнительно неплохой оплатой – здесь ему хотя бы не приходилось работать со скоростью парового двигателя. Но это была довольно опасная работа, которая стоила ему двух пальцев руки.

В 1912 году дела у братьев Покок стали налаживаться. Клуб гребли Ванкувера, узнав об их репутации в Англии, поручил парням построить две одиночные шлюпки, за каждую заплатив по сотне долларов. Братья устроили мастерскую в старом заброшенном ангаре, который плавал в гавани Кол Харбор на деревянных брусьях в пятидесяти метрах от берега. Они наконец начали заниматься тем, что в итоге станет делом всей их жизни – созданием хороших гоночных судов. Ребята без устали работали в своей мастерской на нижнем этаже, прекращая работу только ночью, чтобы поспать в холодной комнатке наверху.

Условия были далеко не идеальными. Дневной свет просачивался сквозь крышу, а ветер и дождь без труда проникали сквозь широкие просветы между досками в стенах. Для того чтобы помыться, им приходилось нырять из окна своей спальни в холодные воды гавани. Чтобы набрать питьевой воды, надо было плыть к общественному фонтану в парк Стэнли. Время от времени ангар срывался с якоря и бесцельно дрейфовал ночами среди прибывавших в гавань и отчаливавших океанских лайнеров, пока братья Покок спали. Во время отлива ангар садился на илистую отмель, накреняясь на двадцать пять градусов от носа до кормы. Когда вода возвращалась, раскисшие от воды балки, на которых покоилось все сооружение, набухали и прилипали к илу, не давая ангару всплыть. Позже Джордж писал об их ежедневных бедствиях: «Вода поднималась в мастерской, и мы спасались от нее наверху, пытаясь прикинуть, что будет дальше. Внезапно бревно со свистом и хлюпаньем отлипало от ила, все здание выплывало наверх, как поднимающаяся из глубин субмарина, а вода лилась со всех сторон дома из дверей и окон. Потом мы могли снова продолжить работу – до следующего отлива». Тем не менее, когда братья закончили лодки, молва об их мастерстве распространилась по всей Канаде, и они начали получать новые заказы. К середине 1912 года оба они – одному двадцать, другому – двадцать два – начали наконец вставать на ноги.

Однажды пасмурным ветреным днем, когда Джордж Покок посмотрел из окна своей плавающей мастерской, он увидел долговязого и неуклюжего человека с копной рыжеватых, начавших седеть волос, развевающихся на ветру, который греб в их сторону так яростно, что видны были одни локти и колени. Он молотил веслами, «как разъяренный краб» – вспоминал потом Джордж. Мужчина, видимо, пытался добраться до них, но у него это плохо получалось. На самом деле его движения в лодке были настолько неуклюжими и беспомощными, что братья решили, что он пьян. В конце концов они отыскали багор, подцепили им лодку неизвестного и подтянули ее к борту мастерской. После того как они осторожно помогли ему выбраться из шлюпки, мужчина ухмыльнулся, вытянул большую руку и прогремел: «Меня зовут Хирам Конибер. Я тренер Вашингтонского университета по гребле».

Конибер, которого впоследствии нарекут отцом Вашингтонской гребли, стал тренером гребной команды только потому, что никого другого, подходящего на эту должность, просто не было, а не потому, что он знал о гребле хоть что-то. Он был профессиональным велосипедистом – еще в те времена, когда восемь человек могли забраться на один многоместный велосипед и маневрировать по неровным грязным гоночным трекам в яростной борьбе за первенство, которая часто заканчивалась кровавыми столкновениями. Он решил двигаться дальше и стал спортивным тренером университетской команды по футболу и легкой атлетике, а совсем недавно, в 1906 году, обзавелся титулом тренера мировых чемпионов – бейсбольной команды «Чикаго Уайт Сокс». Когда в 1907 году он приехал в Вашингтон в качестве тренера по легкой атлетике, к тому моменту греблей он занимался только четыре недели своей жизни – летом 1905 года, когда тренировался на четырехвесельной барке на озере Чатоква в Нью-Йорке. Тем не менее в 1908 году он заступил на пост командного тренера, можно сказать, по умолчанию, заменяя пару временных тренеров.

Конибер был, по словам тех, кто хорошо его знал, «простым, прямым и бесстрашным». Он с головой ринулся в новую работу – как позже сказал Джордж Покок, с «неукротимым энтузиазмом». Не имея никаких навыков тренера по гребле, он бегал туда-сюда по берегу озера Вашингтон, крича на своих парней через мегафон, яростно перемешивая бейсбольный сленг с терминологией гребли и обильно сдабривая свою речь ругательствами. Он ругался так часто, громко и живо, что оскорбленные до глубины души жители округи скоро стали жаловаться в университет. Таким образом его убедили, что преподавание гребной техники должно быть более научным, и он стал корпеть над книгами по анатомии и физиологии. Потом он стащил скелет человека из кабинета биологии, закрепил его в лодке, привязал руки к черенку метлы и внимательно наблюдал за движениями костей, пока его помощники-студенты управляли скелетом, симулируя различные виды гребка. Как только он решил, что встал на правильный путь изучения механики этого вида спорта, то сосредоточил свое внимание на самих лодках. Вашингтон в то время тренировался на самодельных лодках, большинство из которых были очень пузатые и медленные, а некоторые даже разваливались, если на них слишком уж быстро гребли. У одной из этих лодок было настолько круглое дно, и она так часто переворачивалась, что Гомер Кирби, загребное весло команды 1908 года, как-то пошутил, что для того, чтобы держать эту лодку на ровном киле, волосы необходимо зачесать исключительно на ровный пробор, а жевательный табак распределить поровну за обе щеки.

Теперь Конибер хотел найти лодки, подобные тем, которые делали в Англии: длинные, гладкие, элегантные лодки. Быстрые лодки. И когда он узнал, что пара английских мастеров обосновалась на севере, в Ванкувере, то отправился на их поиски.

Когда он в итоге нашел плавающую мастерскую в Коул Харбор, то сказал братьям Покок, что планирует создать настоящую гребную флотилию. Ему только надо было купить сами суда, вероятно не менее пятидесяти, но уж точно никак не меньше двенадцати восьмиместных лодок. Он хотел, чтобы парни немедленно переехали в Сиэтл, где он сможет обеспечить мастерскую на территории университета – сухое помещение на твердой земле, – в которой они будут строить тренеру флот.

Удивленные, но обрадованные размерами потенциального заказа, братья приехали в Сиэтл, а потом послали телеграмму отцу в Англию, уговаривая его поторопиться в Вашингтон, так как они нашли работу, которой хватит на троих. И когда Аарон уже пересекал Атлантику, Джордж и Дик получили отрезвляющее письмо от Конибера. Оказалось, он давал им несколько преждевременные обещания. У него, как выяснилось, было достаточно средств, чтобы купить только одну лодку, а не двенадцать. Когда Аарону рассказали о неудаче с заказом, он сухо ответил сыновьям: «Вам следовало учесть, что мистер Конибер – американец».

Несмотря на заметно снизившиеся ожидания, семья Покок скоро устроилась на территории Вашингтонского университета, и Хирам Конибер вскоре понял, что в лице Джорджа он приобрел гораздо больше, чем просто хорошего столяра. Когда Джордж увидел вашингтонских гребцов во время тренировок, он быстро приметил те неточности в механике весельных ударов, которые не исправят и сотни экспериментов со скелетом. Сначала он не вмешивался, так как по природе своей не был склонен давать непрошеных советов. Но когда Конибер стал интересоваться мнением братьев о гребле студентов, Джордж понемногу стал говорить. Он начал учить Конибера тем элементам гребка, которым сам научился у лодочников Темзы в детстве и которым потом обучал парней Итона. Тренер же внимательно слушал, быстро учился, и скоро из этих уроков родилось то, что впоследствии назовут «гребком Конибера». В отличие от общепринятого стиля, он характеризовался слабым прогибом, быстрым ударом весла и коротким, но очень сильным толчком от воды. Такая техника позволяла спортсменам в конце каждого гребка занимать более прямую позицию тела, что подготавливало их к скольжению вперед на сиденье и началу следующего гребка быстрее и с меньшими затратами усилий. Он заметно отличался от более длинных гребков, принятых в восточных школах (в том числе и в Итоне), с усиленным отклонением назад и более долгим возвращением на исходную позицию. Практически сразу же первые крупные победы Вашингтона стали результатом новой, улучшенной техники. Вскоре и восточные школы стали замечать «гребок Конибера» и пытались понять, как стиль, столь отличающийся от общепринятого, может быть таким успешным.

Конибер умер всего через несколько лет, в 1917 году, когда, собирая сливы у себя в саду, слишком далеко забрался на ветку дерева и вниз головой свалился с нее. К тому времени, однако, команда Вашингтона стала серьезным соперником на Западном побережье, достойным оппонентом для Стэнфорда, Калифорнии и Британской Колумбии, почти такой, как мечтал, собирая команду, Конибер: «Корнелльский университет Тихого океана».

После Великой войны Дик Покок переехал на восток, чтобы строить лодки для Йельского университета, а Джордж остался в Сиэтле, и заказы на его искусно изготовленные лодки стали стекаться со всей страны. За следующие несколько десятилетий поколения тренеров и команд Вашингтона поняли, что британец, тихо работавший на чердачном этаже их лодочной станции, многому может их научить. Они приходили посмотреть на него, как на какое-то чудо, и на современном жаргоне его можно было назвать «фанатиком гребли». Его понимание всех деталей спорта – физики воды, ветра и дерева, из которого состояли доски лодки, а также биомеханики мыщц и костей человека – было выдающимся.

Но влияние Покока не заканчивалось на технических деталях спорта. Здесь оно только начиналось. Многие годы он наблюдал, как менялись поколения успешных гребцов, и он видел, как невероятно сильные и гордые мальчишки стараются преодолеть все трудности этого спорта. Пока Джордж работал с ними, давал им советы, он слышал, как парни рассказывали о своих мечтах и признавались в недостатках, и многое понял о сердцах и душах молодых людей. Он научился видеть надежду там, где парням казалось, что надежды нет, видеть навыки там, где они были затуманены самомнением или страхом. Он наблюдал за тем, насколько хрупка уверенность и сильно доверие друг другу. Он понял силу тех тонких нитей привязанности, которые иногда возникали между парой молодых парней или между целой командой, вместе прилагавшей все усилия, чтобы достичь одной цели. И постепенно он пришел к пониманию того, как эти практически волшебные связи доверия и привязанности, если их правильно направить, могут поднять всю команду над обыденностью, переместить ее на тот священный уровень, где девять парней становятся одним целым – целым, границы которого невозможно постичь, целым, которое было настолько в гармонии с водой, землей и небом над ней, что тяжелый труд гребного спорта заменялся практически наслаждением. Это было очень редким и почти священным явлением, в которое стоило верить. И за то время, которое он провел здесь, в Вашингтоне, Джордж Покок потихоньку стал первосвященником этой религии.

Через много лет рулевой вашингтонской команды выразит одной фразой чувства сотен мальчишек, на которых он оказал свое влияние: «В его присутствии гребцы команды Вашингтона всегда стояли, так как он был тем символом, в присутствии которого дети Господа не могут сидеть».

Каждый день, после того как Том Боллз заканчивал свою речь, Джордж Покок поднимался обратно в свою мастерскую, а парни брали со стоек длинные весла с белыми лопастями, несли их к воде и готовились к заплыву. Они еще не были готовы сесть в изящную гоночную академическую лодку, так что они ждали очереди на посадку в школьный тренировочный баркас под названием «Олд Неро». Судно – широкий ял с плоским дном, длинным проходом посередине и лавками для шестнадцати гребцов-новичков – служило начальным этапом испытаний для первокурсников с 1907 года, то есть уже практически тридцать лет, с того момента, как у Вашингтона появилась программа гребли.

Пока первокурсники 1933 года молотили веслами по воде, в первые несколько дней Том Боллз и Эл Албриксон каждую тренировку прогуливались туда-сюда по проходу «Олд Неро» в серых фланелевых костюмах и фетровых шляпах. Албриксон чаще всего просто молча наблюдал за мальчиками, пытаясь составить о них свое окончательное мнение. Боллз, наоборот, постоянно командовал ими – взять весла так, а не эдак, погружать лопасти в воду ровно, выпрямить спину, согнуть колени, разогнуть колени, налегать сильнее, потом слабее. Все это приводило ребят в замешательство и казалось им каторжным трудом. «Олд Неро» отчасти был создан для того, чтобы те парни, которые по темпераменту не были способны выступать в команде гребцов – Албриксон звал таких «тряпками», – быстро это поняли и смирились с этим, прежде чем начнут ломать дорогое академическое снаряжение. Ребята напрягались, толкали лодку веслами, шумно и глубоко дыша, но, несмотря на все усилия, «Олд Неро» двигалась медленно и неравномерно, выходя из залива Кат на покрытые рябью просторы озера Вашингтон. Они очень старались усвоить уроки, перенять новый опыт и добиться синхронности усилий, но постоянно боялись совершить одну из тех грубых ошибок, на которые им указывал Боллз.