Помоги проекту - поделись книгой:
Наверху я вытаскиваю рисунок, нарисованный уличным художником, который Кортни привезла мне из своей поездки по Европе. Я храню его, завернутым в вощеную бумагу, в коробке. Я прикасаюсь к красному зонтику кончиком пальца. Раньше Кортни говорила, что я ее красный зонтик. Когда у нее были неприятности, все, что ей было нужно, просто подойти и встать рядом со мной, и я отгоняла их от нее. Это не совсем правда. Я подвела Кортни, подвела своего отца, и занята тем, что подвожу Калеба.
Я засовываю рисунок обратно в коробку и вытираю слезы, стекающие по моим щекам. Услышав, что Эстелла проснулась и заплакала, я беру себя в руки, делаю глубокий вдох и отправляюсь к ней.
Глава 14
Мы поругались в день, когда случилась авария. Можете себе представить? Ваш парень чуть не погиб, а за пару часов до этого вы сказали ему, что хотите расстаться. Я не имела это в виду. Это был шантаж — «делай мне предложение или сваливай отсюда» — жестокая попытка подтолкнуть его к браку. Только вот не стоит ставить Калебу Дрэйку ультиматум. Я вспоминаю, как выглядело его лицо, когда эти слова слетели с моих губ: брови приподняты, челюсть сжата. За день до того, как он уехал в командировку в Скрантон, мы поругались на эту же тему. Я хотела чертово кольцо. Калеб хотел убедиться, что я та, на чей пальчик он хочет это кольцо надеть.
Затем случился тот звонок. Я была на работе, когда изысканный голос Луки раздался на линии. У нас с Лукой нестабильные отношения: иногда между нами все отлично, а иногда мне хочется облить ее голову керосином и чиркнуть спичкой. Она говорила что-то о больнице и потере памяти. Я не понимала, пока она не сказала: «Лия, ты меня слушаешь? Калеб в больнице! Он не помнит собственного имени!»
— Больница? — переспросила я. Калеб должен покупать мне кольцо в ювелирном магазине.
— Несчастный случай, Лия, — повторила она. — Мы вылетаем утром.
Закончив разговор с Лукой, я сразу же начала проверять рейсы. Если я улечу сейчас, буду там к полуночи. Она полетит утром, вместе со Стивом, отчимом Калеба. Мне хотелось оказаться там первой. Мне надо посмотреть ему в глаза и заставить его вспомнить меня. Отец зашел в мой офис, держа в руках пачку документов. Курсор моей мышки завис над кнопкой оплаты. Ему всегда нужно, чтобы я что-то подписывала.
— Что ты делаешь? — он посмотрел на меня поверх оправы очков.
— Калеб попал в аварию, — ответила я. — У него сотрясение мозга и он не помнит, кто он.
— Ты не можешь уехать, — безапелляционно заявил отец. — У нас пробный запуск в разгаре. Ты нужна мне здесь.
Он бросил бумаги на мой стол и направился к двери. Я моргнула, глядя ему в спину, не уверенная, что он меня правильно расслышал.
— Папочка?
Он замер у двери, но так и не повернулся ко мне лицом. Вот такие у нас отношения: я разговариваю с его спиной, склоненной головой или газетой.
— Калеб нуждается во мне, и я еду к нему. Я нажала на «
Я не смотрела на него, пока шла к двери, где он застыл на месте, глядя на меня.
— Джоанна …
— Не называй меня так. Меня зовут Лия.
Протиснувшись мимо него, я с силой оттолкнула его от двери. Выглядела я храбрее, чем чувствовала себя на самом деле — в этом я хороша. Я только что бросила вызов отцу — мужчине, любовь которого я всю жизнь пыталась выиграть, заработать… заслужить?
Мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы не обернуться и оценить силу его гнева. Я знала, если посмотрю на него, то побегу назад, вымаливая крохи его любви, как собачка. Он был в ярости… кипел. Иди, иди, иди — говорила я себе. Калеб нуждается во мне. Он — то хорошее, что у меня есть, и я не позволю ему забыть меня. Какое значение имеет эта работа? Мой отец? Калеб необходим мне больше, чем они.
Я поехала домой и закинула вещи в дорожную сумку. К тому моменту, как я приехала в аэропорт, меня трясло. Дальше все как в тумане — проверка службы безопасности, поиск своего выхода. Когда я добралась до него, оставалось еще тридцать минут до вылета. Я встала так близко к сотруднице, проверяющей билеты, насколько это было возможно. Бегущая строка над ее головой гласила «Скрантон», но там вполне могло быть написано и «Калеб». Как только объявили начало посадки, я первая протянула свой билет. Усевшись на свое место, я прижала кончики пальцев к глазам, чтобы сдержать слезы. Вытащив свой Айфон, чтобы отвлечься, я погуглила
Когда, наконец, пришло время приземляться, я едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не побежать в переднюю часть самолета. Я подумала обо всем, что могло пойти не так. Лука упомянула в разговоре, что потеря памяти Калеба классифицирована как ретроградная амнезия — это означает, что он не в состоянии вспомнить ничего из того, что случилось до аварии. Как можно просто… забыть все о своей жизни? Не верю в это. Не может быть, что он забыл меня. Мы были вместе каждый день… он любит меня.
Самое худшее в любви то, что как бы сильно ты не старался, забыть человека, владеющего твоим сердцем, не получится. До Калеба я не знала, что это означает. Я была королевой, которая встречалась с парнями и с легкостью их бросала.
Очередь продвинулась вперед, и я побежала от терминала к киоску по аренде машин. Тридцать минут спустя, включив обогрев в Форд Фокусе, я уже неслась к больнице, и подушечка правого большого пальца прижималась и прижималась, и прижималась к ногтям. За окном шел снег. А я взяла с собой только легкую куртку и пару легких свитеров. Придется померзнуть.
Прогулка до больничной палаты была самой долгой за всю мою жизнь. В груди болело, так как я беспокоилась, вспомнит он меня или нет. Его доктор — индиец с добрым лицом — встретил меня в коридоре.
— У него было небольшое кровотечение в мозгу, которое мы смогли остановить. Он стабилен, но пребывает в замешательстве. Не расстраивайтесь, если он не узнает вас.
— Но что вызвало амнезию? Тысячи людей получают сотрясение мозга, но не теряют память, — спросила я.
— Этому нет объяснений. Все, что вы можете сделать — быть терпеливой и оказать ему поддержку, в которой он нуждается. С таким типом потери памяти потребуется некоторое время, но память вернется.
Я испуганно посмотрела на дверь его палаты. Это действительно произойдет. Я войду в эту дверь, и единственный мужчина, которого я позволила себе любить, не узнает меня.
— Могу я увидеть его?
Доктор кивнул.
— Не тревожьте его сильно. Для него, это будет первый раз, когда он вас увидит. Если вы хотите обнять его, сначала попросите разрешение.
Я сглотнула комок в горле. Поблагодарив доктора, я тихонько постучала в дверь.
Я услышала, как он сказал:
— Войдите.
Войдя, сначала я увидела симпатичную медсестру, которая проверяла его капельницу. Она флиртовала с ним. Моим первоначальным порывом было подойти прямо к Калебу и поцеловать его. Моя территория. Вместо этого я робко стояла у двери и ждала, когда он заметит меня.
Пожалуйста… пожалуйста…
Он поднял голову. Я улыбнулась.
— Привет, Калеб, — я подошла на несколько шагов ближе. В его глазах не отразилось ни капли узнавания. Каждую секунду мое сердце вздрагивало от осознания, что не будет никакого чуда, когда он увидит мое лицо: мои прекрасные рыжие волосы не вернут его воспоминания. Но я сделана из стали. Я сумею справиться с этим.
— Я — Лия.
Он перевел взгляд на медсестру, которая делала вид, что не замечает меня, и она кивнула, слегка коснувшись его руки, прежде чем отойти к двери.
— Привет, Лия, — ответил он.
— Ты — я оборвала себя на полуслове, прежде чем сказать что-то еще. Я не буду спрашивать, помнит он меня или нет — нет — я покажусь неуверенной. Я просто объясню, кем прихожусь ему, и буду настаивать, чтобы он принял это.
— Я твоя девушка. Странно, объяснять все это тебе.
Он улыбнулся прежней улыбкой Калеба. Я выдохнула воздух, который сдерживала в легких. Боже, мне нужна сигарета.
Я приблизилась к его кровати. Ему прилично досталось. Над правым глазом пять швов, а лицо напоминает живопись Кандинского.
— Я так испугалась, — призналась я ему. — Я сразу приехала.
Он кивнул и посмотрел на свои руки.
— Спасибо.
Мускулы его челюсти напряглись, когда он сжал зубы. Я моргнула, неуверенная, что сказать дальше. Мы что, снова начинаем все с начала? Разве я не объяснила ему, кем приходимся друг другу?
Успокойся, мое сумасшедшее сердце.
— Могу я… могу я обнять тебя? — меня трясло, пока ждала его ответа. Я дрожала от страха, представляя, какую потерю буду ощущать, если он откажет мне.
Нахмурившись, он посмотрел на меня и кивнул. Это был один из тех великолепных моментов облегчения, которые я никогда не забуду. Внутреннее напряжение спало, и я нагнулась к нему, обвивая его шею руками и рыдая у него на груди. Несколько секунд, только я обнимала его, но затем почувствовала, как его руки мягко легли на мою спину. Я заплакала сильнее. Все так запутано. Я должна утешать его, а вместо этого плачу.
Если бы он умер… о Боже… я бы осталась одна. Его мать сказала мне, что водитель машины погиб. Я встречалась с ним раз или два по работе Калеба.
Отстранившись от него, я не могла встретиться с ним глазами. Я вытащила пачку салфеток из сумочки и повернулась к нему спиной, вытирая слезы.
Я должна быть собранной. Думать позитивно. Скоро все закончится и будет похоронено в прошлом. Сейчас я должна быть тут, с ним. Вместе нам так хорошо. Даже если у него нет воспоминаний о прошлом, он узнает об этом вновь. Я должна заставить его понять. Я подавила рыдание. Почему это произошло? Прямо тогда, когда наши отношения, наконец, двинулись вперед.
— Лия.
Я замерла. Мое имя, произнесенное его голосом, звучало непривычно, будто он делает это впервые, осторожно произнося его по слогам. Я смахнула слезы и посмотрела ему в лицо… улыбаясь.
— Ты…? Боже… — он сжал кулаки, когда увидел мои влажные глаза. — Мне жаль.
Казалось, будто он тоже собирается заплакать, так что я села на край кровати, увидев в этом возможность быть полезной.
— Не переживай за меня, — произнесла я. — Я в порядке, пока ты в порядке.
Он нахмурился.
— Но я не в порядке.
— Значит, и я нет, но мы не в порядке вместе.
Глава 15
Я сижу в гостиной и листаю журнал «Вог», а Калеб готовит ужин. Ребенок спит наверху, а по телевизору показывают какой-то мерзопакостный новостной канал. Звук включен достаточно громко, чтобы Калеб мог слышать. Я подумываю переключить канал и включить «Топ Модель по-американски», но вдруг слышу ее имя. Я вскидываю голову. Оливия Каспен. Вижу ее на экране: она стоит, в окружении репортеров. Я хватаю пульт, но не для того, чтобы сделать громче, наоборот, чтобы успеть переключить канал, прежде, чем Калеб увидит это.
— Не смей, — слышу позади себя его голос. Зажмуриваюсь и, пожав плечами, увеличиваю громкость звука. Диктор — женщина. Помню, как-то раз я читала статистику, что шестьдесят процентов мужчин не слушают дикторов-женщин. К несчастью для меня, Калеб не относится к их числу. Он подходит поближе к телевизору, все еще держа в руке нож. Костяшки на руках побелели. Взглядом я изучаю его руки и затем поднимаю глаза к лицу. Ниже носа, все будто высечено из мрамора. Все, что выше, готово взорваться от обуревающих его эмоций. Брови нахмурены, а в глазах такое выражение, будто он — заряженное ружье, готовое выстрелить в любой момент. Я перевожу взгляд на телевизор, так как боюсь, что если буду продолжать смотреть на него, то расплачусь.
— Судебный процесс над Добсоном Скоттом Очардом начнется на следующей неделе. Его адвокат, Оливия Каспен, которая до этого момента молчала о своем клиенте, недавно сделала заявление, сообщив, что взялась за это дело после того, как обвиненный в похищении и серии изнасилований связался непосредственно с ней и попросил стать его представителем в суде. Велика вероятность, что Оливия, которая получила степень бакалавра в том же колледже, что и одна из жертв, будет выдвигать заявление о «невиновности в связи с невменяемостью».
Шоу прерывается на рекламу. Я откидываюсь на спинку дивана. Изображение Оливии, которое они показали, было зернистым. Хорошо видны были только ее волосы, которые сейчас намного длиннее, чем были во время суда надо мной. Я медленно поворачиваю голову и вижу лицо Калеба. Он неподвижно стоит позади меня — глаза слегка прищурены — и неотрывно смотрит рекламу туалетной бумаги, как будто он не доверяет их трехслойной гарантии.
— Калеб? — зову я. У меня пропал голос, и я прочищаю горло. Слезы жгут глаза, и мне приходится использовать всю силу воли, чтобы они не покатились по щекам. Калеб смотрит на меня так, словно меня здесь нет. Меня тошнит. Насколько хрупок мой брак, если все, что ему нужно — посмотреть на нее, и я перестаю существовать? Выключаю телевизор и резко встаю, уронив то, что лежало у меня на коленях на пол. Хватаю сумочку, пытаясь нащупать, где спрятала свои сигареты в ночь, когда ездила с Сэмом в «Матушку Готель». Вытаскиваю их, не заботясь, замечает ли он… желая, чтобы он заметил.
— Ты серьезно?
Его голос спокоен, но я вижу в его взгляде неистовую злость.
— Ты не владеешь мной, — сообщаю я небрежно, но моя рука дрожит, когда я подношу зажигалку к сигарете. Это ложь. Калеб владеет каждой моей мыслью и действием последние пять лет. Почему? Была ли я всегда такой продажной в любви? Сделав затяжку, я вспоминаю другие свои отношения. Нет, во всех отношениях до Калеба власть была у меня в руках. Я выдыхаю дым в его направлении, но он уже ушел. Я гашу сигарету. Почему я почувствовала нужду сделать это? Боже.
Я не иду спать. Сижу на диване всю ночь и пью ром прямо из бутылки. В самоанализе я не очень-то и преуспеваю. Вижу себя словно тщательно обработанную в фотошопе. Если начать соскабливать слои того, что я подавляю в себе, скрываю под красивой картинкой — все будет выглядеть довольно страшно. Не люблю думать о том, какая я на самом деле, но одиночество и алкоголь ослабляют мою сдержанность. Я звоню Сэму, чтобы отвлечься. Когда он отвечает, на заднем плане я слышу музыку.
— Погоди, — говорит он.
Он возвращается через несколько секунд.
— Эстелла в порядке?
— Да, — отвечаю я раздраженно и слышу вздох облегчения.
— Я плохая мать, — объявляю я. — Видимо, хуже, чем моя эгоцентричная мать, которая любит критиковать и пить джин с тоником.
— Лия, ты пьяна?
— Нет.
Я отставляю бутылку рома в сторону. Промахиваюсь мимо столика, и она падает на пол. Хорошо, что она пуста. Я вздрагиваю.
— Тебе лучше прийти в себя, прежде чем ты отправишься к ребенку, — добавляет он.
Из моих глаз текут слезы. Я, правда, плачу. Все вокруг так любят осуждать.
Он слышит, как я всхлипываю, и вздыхает.
— Ты, действительно, довольно плохая мать, да. Но, тебе не обязательно быть такой.
— А еще Калеб до сих пор испытывает сильные чувства к Оливии.
— Ты можешь хоть раз перестать думать о Калебе? Ты одержима. Давай поговорим об Эстелле …
Я прерываю его.
— Думаю, я всегда это знала, но не уверена. У меня десятки воспоминаний. В отдельном отсеке в моем мозгу, ключ к которому есть только у алкоголя. Большинство воспоминаний о взглядах, которыми он одаривал ее, а не меня, — я кусаю себя за коленку и начинаю раскачиваться из стороны в сторону.
— Знаешь что, мне пора идти, — говорит Сэм. — Увидимся завтра, — он сбрасывает звонок. Я швыряю телефон в сторону. Хренов Сэм.
На нее Калеб смотрит совершенно иначе. Будто видит то единственное, что имеет значение. Мне плохо от того, что я знаю, как он смотрит на Оливию, потому что так смотрю на него я. Когда я встаю, комната начинает вращаться. Я так пьяна, что едва ли понимаю собственные мысли. Я тащусь наверх и захожу в гардеробную. Вытаскиваю сумки и чемоданы, пока меня со всех сторон не окружает Луи Виттон и тонкий роскошный запах кожи. (
Я просыпаюсь на полу, вжимаясь в него лицом. С губ срывается стон, и я переворачиваюсь на спину, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний о прошлой ночи. Чувствую себя даже хуже, чем в тот день, когда рожала. Вытерев слюни с лица, я осматриваю беспорядок вокруг. Чемоданы и сумки валяются вокруг меня, будто мой шкаф сам высыпал их. Пыталась ли я достичь какой-то цели, когда делала это? К горлу подкатывает волна тошноты, и я мчусь в ванную, успевая как раз вовремя, чтобы опорожнить свой желудок прямо в унитаз. Я пытаюсь отдышаться, когда входит Калеб, от которого пахнет чистотой и свежестью. На нем шорты и футболка, что странно, учитывая, что сегодня он должен работать. Он не обращает на меня внимания, надевает часы на руку и проверяет время.
— Почему ты так одет? — мой голос звучит хрипло, будто я всю ночь кричала.
— Я взял выходной.
Он не смотрит на меня и это плохой знак. Я пытаюсь вспомнить, чем могла обидеть его и тут улавливаю запах своих волос. Дым. Я испускаю мысленный стон, когда вспоминаю события прошлого вечера. Это было так глупо.
— Зачем? — спрашиваю я осторожно.
— Мне надо подумать.
Поделиться книгой: