Волшебники Гора

— Ты не согласна, Лавиния? — осведомился я.

— Нет, Господин, — заплакала она.

— И не тебе возражать против этого, — бросил я рабу. — Не Ты ли, если я не ошибаюсь, достаточно часто выступал в роли раба-соблазнителя? Так что то, что судьба теперь повернулась к тебе другой стороной, и то, что теперь Ты, если можно так выразиться, оказался тем, кто попал в сети что, лично я считаю торжеством справедливости.

Мило не мог оторвать своих глаз от Лавинии.

— Она действовала согласно вашим распоряжениям? — поинтересовался он.

— Конечно, — усмехнулся я, заставив его застонать. — Согласись, это была отличная шутка! Ты, раб-соблазнитель ответственный за первый ошейник оказавшийся на её симпатичной тонкой шейке, сам оказался в цепях благодаря ей. Разве не справедливо то, что она, теперь рабыня, стала той, кого я использовал для твоего собственного приобретения?

— Да, Господин, — не стал спорить Мило.

— Несомненно, она считает свой триумф роскошным и забавным, — предположил я.

— Пожалуйста, Господин, можно мне говорить? — взмолилась Лавиния.

— Нет, — отрезал я, и женщина разочарованно зарыдала. — Ты отлично выполнила свою работу, моя смазливая маленькая рабыня-соблазнительница.

— Пожалуйста, Господин! — попросила она.

— Нет, — повторил я.

— Я надеялся, что Ты любишь меня, — вздохнул Мило.

Лавиния запрокинула голову. Я видел, как ей мучительно больно.

— Я надеялся, что Ты любишь меня, — продолжил мужчина. — Я так и не смог забыть тебя!

Женщина поражённо посмотрела на него.

— Ты выглядела такой нежной, настоящей и беспомощной! — вздохнул он.

— Уверен, что как человек имевший опыт сцены, — заметил я, — Ты можешь понять такое.

— Она была отзывчива! — сказал он.

— Она должна быть такой, — заверил его я. — Рабынь специально дрессируют для развития в них беспомощной реакции. Например, они могут потечь, в течение ина.

— Она ответила мне! — воскликнул актёр.

— Она — рабыня, — пожал я плечами. — И в ней горят сильные, раз за разом вспыхивающие потребности. По большому счёту, она — пленница и жертва этих потребностей. Почему она не должна была использовать тебя, чтобы на время пригасить их?

— Пожалуйста, Господин, — прорыдала Лавиния.

— Нет, — осадил я её.

— У тебя хорошо получилось обмануть меня, — сказал он женщине, смотревшей на него с мукой в глазах. — Но я не виню тебя. Ты должна была делать то, что приказал твой владелец.

Про себя я улыбнулся, несмотря на все мои замечания и объяснения, раб нисколько не сомневался в подлинности слов Лавинии, её заявлений и действий. Подлинность слов рабыни и её реакций, конечно, подтверждается множеством физиологических деталей, многие из которых не осознаваемы и не управляемы. Достаточно внимательный рабовладелец, особенно спустя некоторое время, может легко определить являются ли слова, чувства и реакции рабыни подлинными или нет. Фактически гореанской рабыни предоставляется небогатый выбор, стать подлинной рабыней или умереть. Достаточно интересно, что понимание этого, особенно со стороны женщины ставшей жертвой антибиологических программ обработки сознания, каковыми являются многие из земных женщин, может стать освобождением и радостным открытием, позволяющим им с чистой совестью уступить своей женственности, чего они зачастую сами так долго жаждали. Впрочем, большинство женщин, конечно, включая и землянок доставленных на Гор в качестве рабынь, а это обычная причина, по которой они сюда попадают, особо не нуждаются в столь суровых побудительных мотивах. Большинство настолько рады тому, что оказались в мире, где правят законы природы, где их красота, их характер и чувства столь значимы, что они сами с трудом могут дождаться того, чтобы им позволили выпустить на волю их глубинную сущность, и, наконец стать женщинами, кем они собственно и являются в своих сердцах и животах, и кем они всегда хотели быть.

— Её не трудно было обольстить, не так ли? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — признал Мило.

— Но раз уж, Ты сам занимался её обольщением, — заметил я, — то, Ты не должен возражать против того, что я использовал Лавинию для той же цели.

— Нет, Господин, — не стал спорить со мной раб.

— В таком случае, — усмехнулся я, — возможно, Ты даже одобряешь мою проницательность и великодушие.

— Да, Господин, — сказал он.

— Теперь, вы оба принадлежите мне, — подчеркнул я, и они повернули ко мне свои лица, а потом дикими глазами посмотрели друг на друга. — И я ожидаю, моя рабыня-соблазнительница, что он хорошо послужит для твоей дисциплины. Если я не буду до конца доволен тобой, то, возможно, я брошу тебя ему.

— Да, Господин! — зарделась Лавиния. — Закуйте меня в цепи и бросьте меня ему. Позвольте мне стать его, чтобы он мог сделать со мной всё, что ему понравится!

У раба даже дыхание перехватило, настолько он был поражён мыслью о такой власти над этой красоткой.

— Но, с другой стороны, — усмехнулся я, — не знаю, стоит ли мне разрешать такие развлечения среди моих рабов.

Казалось, Мило просто пил красоту Лавинии, словно хмельное вино.

— Отведи взгляд от неё, — приказал я, пока он окончательно не захмелел.

Мужчина даже застонал, столь тяжело ему было оторвать глаза от рабыни.

— Разумеется, мне ничего не стоит поступить и наоборот, — сказал я, — позволить вам видеть друг друга, приковав к противоположным стенам, или даже оставив достаточно слабины, чтобы вы могли сблизиться, но не дотянуться друг до друга. А ещё я мог бы приказать ей танцевать перед тобой беспомощно сидящим на цепи, обнажённой, чтобы затем отправить её в конуру.

Судя по тому, как поникла его голова, даже мысль о подобной пытке доставляла ему немалые страдания.

— Нет, — бросил я Лавинии, видя какой мукой перекосило её лицо.

Она снова прижала ладони к бёдрам. Слезы заливали её лицо, и с влажных дорожек на щеках капали на грудь.

— Ты, конечно, не мог не отметить, когда увидел её этим утром, — обратился я к Мило, — что она пришла не в одежде государственной рабыни.

— Конечно, Господин, — кивнул он.

— Как и её ошейник, который, к слову она сама удалить не могла, не был похож на тот, который государство надевает на своих невольниц.

— Да, Господин, — согласился Мило.

— Это не возбудило твоего любопытства? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — ответил мужчина. — Дело в том, что сегодняшнее утро предполагалось как утро свидания, и я предположил, что это могла быть маскировка, предписанная её госпожой, чтобы любопытные, увидев рабыню по соседству с ней, не связали бы её с Центральной Башней.

— Это было логичным предположением с твоей стороны, — признал я.

— Несомненно, тем, на которое рассчитывал Господин, — предположил он.

— Верно, — кивнул я.

— Всё что меня действительно волновало в тот момент, — сказал Мило, — это то, что я увидел ее не в серой одежде государственной рабыни, а в лёгкой тунике с раздевающим узлом, которую она носила.

— У неё хорошо получилось сбросить тунику? — полюбопытствовал я.

— Да, Господин, — заверил меня он. — Из неё получилась великолепная рабыня-соблазнительница.

Лавиния всхлипнула, а раб, посмотрев на меня, сказал:

— Я — актёр. А господин, кажется, не имеет отношения к театру.

— Нет, — признал я. — К театру я действительно не имею никакого отношения.

— Тогда я не понимаю, зачем господину всё это, — растерянно сказал он, — зачем он сделал так, что я оказался в его собственности. Для какой надобности я могу служить господину?

— Например, я мог продать тебя в каменоломни или в поля, — предположил я. — Или можно отвести тебя на Воск или на побережье, чтобы продать какому-нибудь шкиперу. Ты неплохо смотрелся бы, прикованным цепью к скамье галеры.

— Не думаю, что господин купил меня для такой цели, — покачал головой Мило.

— Ты думаешь, что Ты настолько ценен? — уточнил я.

— Уверен, что господин тоже так думает, — сказал он. — Ведь я слышал, как Вы сами предположили, что есть женщины в Аре, готовые заплатить тысячу золотых монет за меня.

— Да, а ещё есть мужчины, — усмехнулся я, — которые тоже с радостью выложат полторы тысячи.

— Да, Господин, — согласился Мило, но при этом опустил голову, и сжал кулаки, правда, потом снова посмотрел на меня и продолжил: — Однако господин не стал продавать меня, и даже не предположил возможности моей продажи. Но ведь я, конечно, был куплен для спекуляции, для перепродажи, не так ли?

— А вот это тебя не касается, — усмехнулся я.

— Неужели господин, действительно, намеревается надолго оставить меня в его собственности? — спросил раб.

— Не лезь не в своё дело, — предупредил я.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Любопытство не подобает кейджерусу, — намекнул я.

— Да, Господин, — вздохнул Мило.

Вообще-то это было перефразированная, распространённая гореанская поговорка, в оригинале звучащая как любопытство не подобает рабыне или кейджере. Кстати, здесь наглядно прослеживается один из примеров влияния земного языка, в данном случае латыни на гореанский. Я имею в виду формирование окончаний у существительных единственного и множественного числа. Кейджерус — наиболее распространённое слово в гореанском обозначающее раба-мужчину, как кейджера — рабыню-женщину. Множественное число для рабов мужчин, или если подразумевается, что среди них имеются особи обоих полов звучит как — «кейджери». Множественное число для рабынь — «кейджерае».

— Поправь свой ошейник, — бросил я Лавинии.

Женщина моментально, с некоторым смущением и застенчивостью, взметнула руки к ошейнику. Через мгновение она уже озадаченно смотрела на меня. Само собой, это выглядело почти великолепно. Затем рабыня, демонстративно застенчиво и скромно, но с явной провокацией показывающей себя рабыни, вздёрнула подбородок, выпрямила спина, расправила плечи, и изящно приподняв ошейник обеими руками, отрегулировала его так, чтобы замок оказался сзади точно посередине шеи. Это движение подняло груди женщины, продемонстрировав их во всей красе.

— Ты опять пялишься на неё? — уточнил я у раба.

— Простите меня, Господин! — отозвался тот.

— Согласен, — усмехнулся я, — трудно не смотреть на неё.

— Да, Господин, — признал Мило, опустив голову.

Лавиния тоже склонила голову, довольно улыбаясь при этом.

— Как я уже сказал, — решил я вернуться к более важным вопросам, — Ты неважно выглядишь. Понимаю, что это результат побоев. Кстати, судя по отметинам, подозреваю, что посох Аппания был залит свинцом. Поэтому сейчас, Ты встанешь и выйдешь в переулок. Подыши там воздухом, разомнись, а потом возвращайся. В соседней комнате найдётся вода и полотенце. Сполоснись и разотрись. Как закончишь, вернёшься сюда и встанешь на колени на то же место. Понятно?

— Да, Господин, — кивнул Мило, вставая на ноги.

На мгновение Марк загородил ему дорогу, но встретившись со мной взглядом, отступил.

— Я должен был пойти с ним, — процедил юноша, когда актёр вышел через дверь чёрного хода.

— В этом нет нужды, — отмахнулся я.

— Думаешь, он вернётся? — осведомился он.

— А куда он денется? — усмехнулся я. — Не думаю, что ему хочется бегать по Ару голым. Он слишком известен и его, несомненно, немедленно повяжут.

Нагота зачастую используется на Горе в качестве униформы, если можно так выразиться, для пленников и рабов.

— Кроме того, — добавил я, — сомневаюсь, что он хочет улыбаться горлом.

— Возможно, Ты прав, — пожал плечами Марк.

— Я могу говорить, Господин? — осведомилась Лавиния.

— Можешь, — разрешил я.

Пусть её язык теперь будет свободен. В данный момент это было приемлемо для меня.

— Вы, правда, это сделали бы? — спросила женщина.

— Можешь не сомневаться, — заверил её я.

Она отпрянула и побледнела.

— Он мог бы попытаться добраться до дома Аппания, — предположил Марк.

— Его остановят и свяжут не дальше двух кварталов отсюда, — отмахнулся я.

— А теперь, давай предположим, что он добрался до дома Аппания, — не отставал юноша.

— И что? — полюбопытствовал я.

— Если не ошибаюсь, Аппаний будет только рад его возвращению.