Волшебники Гора

— Что, если я умру от страха, даже не посмев приблизиться к нему?

— Я готов пойти на такой риск, — заверил её я.

— Господин! — возмутилась она. — Я серьёзно!

— Сомневаюсь, что Ты сможешь умереть от страха при подобных обстоятельствах, — усмехнулся я, — но если у тебя это всё же получится, то мне просто придётся найти на эту роль другую девку.

— Я поняла, — вздохнула рабыня.

— Так, теперь успокойся, — сказал я ей. — Как видишь, больше нет ничего, из-за чего стоило бы волноваться.

— Я уже почти успокоилась, — заверила меня она.

— Кто Ты? — спросил я, присев перед ней.

— Рабыня, — ответила она.

— Что-то ещё? — уточнил я.

— Только это. Рабыня, и ничего больше.

— Именно это Ты должна помнить, — тихо, но твёрдо сказал я ей. — Когда он приблизишься к нему, просто помни о том, в уме, в сердце и в животе, что Ты — рабыня, и ничего больше.

— Я понимаю, Господин, — попыталась улыбнуться она сквозь слезы.

— Я не сомневаюсь, что у тебя всё получится, — заверил её я, — но если у тебя не получится, то уже Ты можешь не сомневаться, что дома тебя ждёт суровая порка.

— Теперь я не думаю, что потерплю неудачу, Господин, — через силу улыбнулась Лавиния.

— Молодец, — похвалил я, вставая на ноги.

— Вы так добры, — сказала она, и мне послышалась некая издёвка в её голосе.

— Кажется, Ты действительно хочешь быть избитой, — заметил я.

— Нет, Господин! — поспешила заверить меня она.

— Хватит терять здесь время, рабыня, — рявкнул на неё я и, махнув рукой вдоль по улице Авлоса в обратную от паланкина сторону. — Пошла отсюда! Займись своими обязанностями!

— Да, Господин! — воскликнула она и, вскочив на ноги, торопливо посеменила назад по Авлос.

Я решил, что для неё будет лучше нести письмо под туникой, чтобы оно не привлекало внимания. Например, свободный мужчина заметил его. Было волне разумно нести послание в руке, когда мы надеялись, что Лавиния окажется в состоянии доставить его немедленно, скажем, на заднем дворе театра, но теперь-то выяснилось, что ей придётся немного подождать, как минимум пока наш артист не доберётся до тупика Тарна. Впрочем, если я предприму кое-какие действия, то он там окажется довольно скоро.

Повернувшись, я посмотрел на паланкин, и уже через пару мгновений я был подле него.

— А ну в сторону, — бросил я красивому собеседнику дамы, стоящему там.

— Ой! — вскрикнула женщина, сидевшая внутри, отпрянув от занавески.

— Этого-то я и боялся, — сказал свободный мужчина тот, с которым я говорил на улице, всего несколькими енами раньше.

Красавчик, конечно, спорить не стал, и просто отступил в сторону. А если бы я решил настоять, то он бы ещё и на колени должен был встать передо мной. В конце концов, он был рабом.

— Что всё это значит! — воскликнула женщина, торопливо поднимая вуаль, и удерживая ей перед лицом.

— Вот этот приятель, — заявил я, ткнув пальцем в мужчину, в перепалке с которым я совсем недавно поучаствовал, — помешал государственной рабыне исполнять обязанности.

— Подите прочь! — возмутилась женщина в паланкине.

— Просто я подумал, что вам неплохо было бы знать об этом, — объяснил я.

— Избейте его! — приказала она своим сопровождающим.

— Это может быть не разумно, — сообщил ей один из них, поглядев на второго, который, судя по их обмену взглядами, полностью подтверждал это предположение.

— Что, никто не защитит свободную женщину? — возмущённо спросила она.

Её смазливый собеседник, в этот момент, как мне показалось, проявил неуверенность. Возможно, он даже рассматривал вариант своего вмешательства. Во избежание нежелательных, так сказать, последствий, хотя это и было довольно грубо с моей стороны, учитывая его несомненную известность и талант, хотя последнее могло бы быть спорно, я просто скомандовал:

— На колени!

Мило выполнил мою команду немедленно.

— Ох! — выдохнула женщина в тревоге, увидев своего красавчика на коленях.

Двое его сопровождающих, которые оба были свободными мужчинами, в этот момент начали понемногу двигаться в нашу сторону, но мне хватило одного угрожающего взгляда, чтобы они, посмотрев друг на друга, решили сыграть роль статистов. В конце концов, с какой стати они должны были возражать против законного приказа, озвученного свободным человеком тому, кто по большому счёту был всего лишь рабом?

— Атакуйте его! — потребовала женщина от своих свободных сопровождающих.

— Он вооружен! — сообщил ей тот, с которым я уже свёл знакомство.

Честно говоря, на самом деле, как раз сегодня я вооружен не был. Всё же, я вышел в город не в униформе и без нарукавной повязки служащего вспомогательной стражи. Это было бы не разумно, поскольку могло привлечь лишнее внимание. Но зато возникала опасность быть остановленным стражниками, как кадровыми, так и вспомогательными, и подвергнуться аресту за нарушение официального запрета относительно несанкционированного ношения оружия в городе, того самого запрета, который бросил горожан во власти любого вооруженного, кому на этот запрет было наплевать. Когда я сунул руку под тунику, я просто хотел создать у моего противника впечатление, что там у меня скрыто оружие. И тот не замедлил именно это и предположить. Разумеется, будь я вооружён на самом деле, я не стал бы демонстрировать им этого.

— Подите прочь! — снова закричала на меня женщина. — А то я прикажу своим носильщикам избить вас!

— Ты натравишь на меня своих рабов? На свободного человека прямо на улице? — уточнил я.

Ей глаза блеснули яростью.

— Ты кто? — спросил я.

— Это не ваше дело! — закричала женщина.

— Просто, как мне кажется, стражникам это было бы интересно, — усмехнулся я.

— Убирайтесь! — потребовала она.

— Они наверняка захотят установить, кто мог приказать рабам напасть на свободного человека, причём виновного только в том, что он решил сообщить о проступке, — заметил я.

— Прочь! — заверещала обитательница паланкина.

— Кроме того, — добавил я, — если я выпущу кишки нескольким из этих приятелей, как Ты тогда домой вернёшься? Не думаю, что тебе захочется идти пешком по улицам. Так ведь и тапочки можно испачкать.

Такие тапочки были обычной обувью свободных женщин. Зачастую это было целое произведение искусства, прекрасно выделанное и украшенное замысловатыми вышивками. С другой стороны, рабыни чаще всего ходят по улицам босиком, иногда с чем-нибудь на лодыжке, обычно на левой. Это могут быть несколько петель шнура, ножной браслет, тонкая цепочка и так далее.

— А ещё у меня появился вопрос, — усмехнулся я, — о чём это Ты тут общалась с рабом?

— Ох! — задохнулась она от гнева.

— Не думаешь, что гвардейцы могут заинтересоваться и этим? — поинтересовался я.

— Животное! — возмущённо бросила женщина.

— Но тогда возможно, Ты тоже рабыня, — предположил я.

— Животное! — закричала она на меня.

— Ты часом не заклеймена? — решил уточнить я.

— Нет! — возмутилась она.

— А почему нет? — спросил я.

— Слин! Слин! — запричитала женщина.

— Ага, значит, всё-таки не заклеймена, — усмехнулся я.

— Конечно, нет, — заявила сидевшая в паланкине, — я не заклеймена!

— Понятно, — кивнул я. — Ты просто рабыня без клейма.

— Слин! — в бессильной злобе заплакала она.

— Нисколько не сомневаюсь, что таких как Ты много, — заметил я.

— Слин! Слин! — заверещала женщина.

Но в этот момент я дотянулся до её вуали, и сдёрнул с неё этот лоскут ткани, обнажив лицо женщины. Она отчаянно вцепилась в свою вуаль, оказавшуюся в моей руке, но я держал её крепко, и у неё не было никаких шансов. Более того, пытаясь вырвать вуаль, женщина не могла воспользоваться капюшоном для того, чтобы хоть как-то прикрыть своё лицо, руки были заняты. Она, недоверчиво и ошарашено уставилась на меня, её глаза сверкали от ярости. Лицо, кстати, хотя и было искажено гневом, оказалось небезынтересным, прекрасно сформированным и изящным.

— А Ты смазливая, рабыня, — сообщил я ей.

Женщина, с криком обиды и гнева, выпустила вуаль, сжалась в паланкине и закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от меня. Ее голова теперь была склонена к полу паланкина, а колени плотно сжаты. Лицо-то она скрыла, зато натянувшиеся одежды сокрытия превосходно обрисовали её фигуру.

— И с фигурой у тебя всё в порядке, — констатировал я. — Было бы интересно посмотреть, как она могла бы выглядеть в лоскутке рабского шёлка.

— Домой! — выкрикнула женщина. — Несите меня домой!

Один из свободных мужчин, её сопровождающих, тот самый, с которым, я уже имел возможность пообщаться, махнул рукой носильщикам, и те подняли паланкин и начали движение. Уже на ходу мужчина задёрнул занавески, но я не сомневался, но что он, прежде чем сделать это, успел заглянуть внутрь и составить своё мнение относительно особенностей фигуры женщины находившейся внутри, и того, как они могли бы смотреться если были подчёркнуты рабским шёлком.

— Окинув взглядом мужчину стоявшего передо мной на коленях, я бросил:

— Ты можешь подняться.

Он встал, что интересно.

— На колени, — зло прорычал я, не скрывая своего раздражения.

Мужчина немедленно снова опустился на колени. Было заметно, что он немало поражён происходящим.

Двое его сопровождающих дёрнулись было к нам, но тут же замерли как вкопанные, остановленные моим предупреждающим взглядом.

— Вы что, не знаете, кто это? — удивлённо спросил один из них.

— Раб, — констатировал я, и повернувшись к Мило сказал: — А теперь давай попробуем ещё раз. Ты можешь подняться.

— Да, Господин, — ответил он. — Спасибо, Господин.

Сказав это, мужчина поднялся на ноги, и кротко встал рядом со мной. Кажется, многие из присутствовавших при этой сцене, потеряли дар речи.

Насколько я понял, и для самого Мило это не было повседневным опытом. Раб, конечно, не должен устно отвечать на всякое разрешение или распоряжение, но ожидается, что его поведение будет находиться в соответствии с определённым этикетом повиновения.

— Можете продолжать свой путь, — бросил я всем троим, освобождая их от моего присутствия.

— Пойдём, — сказал один из тех двоих мужчин рабу, и они, держась плотной группой, не теряя времени даром, направились вдоль по Авлос.

Краем я отметил, что актёр не стал почтительно отвечать на призыв сопровождающего, но затем, я решил, что это было не моим делом. Если эти двое были склонны относиться к рабу так, словно он мог бы не быть рабом, то, какое мне до этого дело. Я решил, что мне не стоит беспокоиться по этому поводу, ведь в данной ситуации взаимодействия со мной лично не было. Кроме того, за время пребывания в этом мире мне приходилось, хотя, что и говорить, довольно редко наблюдать ситуации, в котором рабыни казались мне, по меньшей мере, недостаточно почтительны к своему хозяину. В таких случаях, конечно, далеко не каждый захочет узурпировать прерогативы владельца, даже если тот оказался слабаком. Всегда есть надежда на то, что он, в конечном итоге, поймет, что должно быть сделано и возьмётся, наконец, за плеть. Само собой любая гореанская рабыня рано или поздно, возможно после возрождения мужественности в её владельце, или после очередной продажи, или даже пройдя через несколько рук, оказывается под безупречной дисциплиной. Так это обычно бывает на Горе. Только один может быть господином. Актёр, кстати, один раз оглянулся и довольно озадаченно посмотрел на меня, а потом продолжил свой путь держась рядом со своими сопровождающими. Подозреваю, что ему уже течение очень долгого времени никто не напоминал о том, что он был рабом. Похоже, что Аппаний позволил этому выскочить из его головы. По-моему, это было бы грубой ошибкой с его стороны. Но в любом случае я не видел причины вмешиваться в их дела, особенно в свете моих планов. Теперь они не должны были потратить много времени на то, чтобы добраться до тупика Тарна. Между прочим, я укоротил их беседу со свободной женщиной в паланкине, а, следовательно, сэкономил им несколько енов. Впрочем, я не ожидал и ни желал от них какой-либо благодарности за это. В какой-то момент в памяти всплыло лицо свободной женщины в паланкине. Уверен, благодаря мне у неё появился повод кое о чём подумать. Возможно, сейчас её терзало любопытство относительно того, на что она могла бы быть похожей стоя на сцене аукциона, и какого характера могли бы быть предложения цены за неё.

Лавиния была хорошо осведомлена об обычном маршруте Мило от театра до дома Аппания, и она должна была перехватить его по пути, у тупика Тарна. Повернувшись на восток, я быстрым шагом направился к вдоль по Авлос. Таким образом, я, казалось бы, двигался бы в направлении противоположном тому, в котором ушёл Мило и два его компаньона. Впрочем, я намеревался, сделав короткую петлю по параллельной улице, снова возобновить контакт с ними, и продолжать двигаться на некотором расстоянии позади, чтобы проконтролировать, как пройдёт из встреча с женщиной предположительно являющейся государственной рабыней, по крайней мере, исходя из её одежды. Через несколько енов я подошёл к тупику Тарна, почти не отставая от актёра при этом. Свернув с улицы Авлос, и возможно уверившись, что их никто не преследует, они явно замедлились. Тупик Тарна — улица достаточно широкая, или, точнее будет сказать, достаточно широкая для улицы гореанского города. Она расположена в нескольких кварталах к востоку от Авлос, и с утра до полудня превращалась в своеобразный овощной и фруктовый рынок. Разнообразные лотки и прилавки жались к южной стороне улицы, представлявшей собой практически одну сплошную решётку, густо увитую плетями винограда. По ту сторону этих решёток располагались дома богатых горожан. Тень от ограды предоставляла защиту от палящих лучей солнца для разложенных на прилавках продуктов, а также и для продавцов и пешеходов. Многие улицы гореанских городов, кстати, почти всегда погружены в полумрак из-за их узости и нависающих стен зданий. Результатом этого становится то, что далеко не всегда можно понять в какой стороне находится солнце и, соответственно, легко потерять ориентацию, причём как в пространстве, так и во времени суток. Да ещё и тот факт, что не у всех улиц есть общепринятые или как-либо отмеченные названия, добавляет путаницы. Для того кто живёт в данном районе, это, конечно, больших неудобств не представляет, но для чужака, или просто для человека незнакомого с районом, это становится чрезвычайно запутывающим обстоятельством. В подобной ситуации достаточно интересным кажется то, что большинство гореанских муниципалитетов не только не пытается привнести некий порядок этот кажущийся хаос, но и вполне намеренно сопротивляется даже попытке этого. Однако здесь всё просто, и дело даже не столько в типичном почтении гореан перед традициями, сколько в том что этот беспорядок, по крайней мере, как предполагается, предоставляет некоторое преимущество с точки зрения обороноспособности. Например, бывали случаи, когда отдельные отряды армии вторжения в том или ином городе, буквально терялись в лабиринтах улиц, в итоге оказываясь неспособными собраться, сконцентрироваться и достичь поставленных целей. Рассказывают даже о ситуации, когда вражеская армия уже покинула город, в то время как некоторые из групп всё ещё оставались в городе, потеряв связь с основными силами, не один день бродя по переулкам и пытаясь выбраться. Нет нужды объяснять, что во время войны такие изолированные контингенты — зачастую ожидает незавидная судьба. Многие из таких заблудившихся групп больше никогда не воссоединились со своими товарищами, уничтоженные обороняющимися. Разумеется, захватчики обычно стараются найти проводников, знакомых с городом. Кстати, во многих городах попытка вынести карту города за его пределы считается преступлением. Немало народу попало в каменоломни, шахты или скамьи галер пойманные с такими картами.

Я держался примерно ярдах в пятидесяти позади группы из трёх интересовавших меня мужчин, которые неспешно приближались к тупику Тарна с востока. За всё время я так и не обнаружил никаких следов Лавинии. Но вот, наконец, среди мешанины света и теней, мне удалось вычленить её фигурку, стоявшую около стены где-то в семидесяти ярдах впереди и справа, перед восточным краем ряда зарешеченных оград, вдоль которых обычно шумел утренний рынок. Очевидно женщина, после того, как проскочив переулками обогнула группу Мило с юга, поспешила сюда. Таким образом, она гарантировала, что не разминётся с нашим другом. Кроме того, у неё появилось время, чтобы подготовиться и вернуть самообладание. Лавиния стояла на коленях у стены, около рабского кольца. Как ей и подобало. К тому же, это добавляло нюанс к тому эффекту, который её внешность оказывала на всех мужчин, которые видели её и могли по достоинству оценить её красоту, ошейник и рабское кольцо, располагавшееся на одном уровне с шеей рабыни. К таким кольцам, рабовладельцы зачастую привязывают или приковывают цепью своих невольниц, если им необходимо уделить внимание своим дела в другом месте. Меня порадовало, что у Лавинии хватило ума на то, чтобы не притвориться, что бы она была прикреплена к кольцу «желанием господина», поскольку в этом случае её отход от кольца, мог бы вызвать удивление или ненужные вопросы. Есть много способов прикрепить девушку к кольцу «желанием господина». Один из них, довольно типичный состоит в том, чтобы поставить её спиной к стене, протолкнуть её правую рука сквозь кольцо и обхватить ей левое запястье. В другом, не менее типичном случае, рабыню ставят на колени боком к стене, и аналогичным образом расставляют пропустить правую кисть через кольцо и обхватить левую руку. Однако самым простым и возможно самого распространённым способом «связывания желанием господина», причём не только к кольцу, можно считать простой приказ девушке схватить левое запястье правой рукой за спиной. Нет нужды говорить, что каким бы развлечением, удовольствием или удобством это не представлялось её хозяину, сама рабыня будет вынуждена в отчаянии и страхе стремиться удержать это положение, причём даже в то время, как мужчина уделяет ей внимание, типичное для доминирования. Кстати, большинство рабовладельцев, в такой ситуации, предпочло бы просто связать или сковать невольнице руки за спиной. Этот способ недвусмысленно даёт ей понять, что её сопротивление окажется бесполезным, что она беспомощна и у неё нет ни единого шанса на побег, и теперь она может без боязни и колебаний, полностью открыть себя для радости покорения, восторга завоевания и счастья капитуляции.

Когда компания трёх человек, красавчика актёра и двух его сопровождающих, оказалась в нескольких ярдах от рабыни, она легко и изящно поднялась на ноги. Мужчины, конечно, отметили это движение, как несомненно и то, что обратили внимание на женщину ранее. Конечно, довольно трудно для стоящей на коленях рабыни, да ещё для такой красотки, даже учитывая то мельтешение света и тени в этом месте стены, быть незамеченной и проигнорированной. Их глаза на мгновение встретились, а затем женщина быстро опустила голову. Однако этого короткого контакта хватило, чтобы мужчины остановились. Своим взглядом Лавиния смогла передать им, что она ждала их и хотела бы приблизиться к ним. Двое сопровождающих Мило удивлённо посмотрели друг на друга. Ожидавшая их девушка несомненно была государственной рабыней. Такая вполне могла бы доставить сообщение от кого-то из Центральной Башне, скажем, даже от одной из многих свободных женщин из окружения Убары. Не исключено также и то, что они могли вспомнить, что она следовала за ними от самого театра. Понятно, что рабыня не могла располагать своим временем по своему усмотрения. Людей вокруг было немного. Фактически, можно было сказать, что улица была пустынна. Продавцы уже свернули рынок. Жарко было даже под затянутыми виноградом решётками. Держась на приличном удалении от них, я прислонился к ограде, в нескольких ярдах от дверного проема. Не думаю, что меня было бы легко рассмотреть, а тем более узнать, в том камуфляже света, теней и свисавших вокруг меня виноградных плетей. К тому же между мной и ими, оставались несколько столбов, державших решётки.

Меж тем Мило что-то сказал своим компаньонам и те немедленно отступили. Признаться, это заинтриговало меня. Могло показаться, что он не хотел, чтобы к этой встрече было обращено какое-либо официальное внимание, или, по крайней мере, желал, чтобы содержание разговора оставалось в секрете, хотя бы в теории.

Я не сводил глаз с женщины, шагнувшей к рабу. Быстрыми семенящими шажками кротко опустив голову Лавиния приблизилась к Мило. Руки она держала по бокам, ладонями назад, немного разведёнными в стороны. Оказавшись около него, она немного приподняла голову, похоже, едва осмеливаясь встретиться с ним глазами, а затем опустилась перед ним на колени, и как перед господином исполнила почтение, уткнувшись головой в мостовую прямо перед его позолоченными сандалиями. Конечно, проявление подобного уважения было не совсем подобающим, в конце концов, они оба были рабами, но, раз уж она была женщиной, а он мужчиной, то такое почтение можно быть расценивать просто как преклонение женского начала перед мужским. Однако в данном случае прекрасно исполненное почтение, естественное почтение рабыни перед её владельцем, было сделано перед мужчиной, который не только не был её владельцем, но и сам был рабом. Я нашёл это весьма интересным. Она что, решила, что принадлежала ему? Вообще-то она не должна была выполнять такое почтение в данном контексте. Прежде всего, этого не требовали ни обычаи, ни законы. К тому же, поскольку Мило ей не владел, не ожидал встречи с нею, то у него не было возможности обговорить детали её отношения к нему, например, он не мог предупредить мою рабыню о своих предпочтениях относительно манеры появления перед ним, характера ритуалов уважения или подчинения, которые он мог бы ожидать от неё и так далее. В конце концов, он был всего лишь рабом, и в этом плане недалеко ушёл от неё самой. В действительности, рабыни зачастую ведут себя довольно жестоко по отношению к рабам-мужчинам, насмехаясь над ними или дразня. Правда после этого рабыне остаётся только надеяться, что она не окажется закованной в наручники и брошенной ему в клетку, с плетью, привязанной к её шее, ибо в таком случае он превращается в её господина.

Лавиния посмотрела на актёра, и в её глазах блеснули слёзы. Судя по его реакции в этот момент он явно узнал стоявшую перед ним рабыню. Похоже, Мило хорошо запомнил её, прежде свободную женщину, которую он лично соблазнил и завлёк в сети своего владельца, Аппания. Мужчина казался ошеломлённым. Я не знал, чем именно было вызвано его состояние. Было ли это просто удивление от того, что он встретил Лавинию здесь снова, столь неожиданно. Или его удивил её ошейник. А возможно причиной его реакции было внезапное осознание невероятного преобразования, которое произошло в ней, того, что простая свободная женщина, которую он завёл в ловушку, вдруг стала столь удивительно возбуждающей и красивой. Не исключено, что имели место все причины. Внезапно Лавиния, по-видимому, не в силах преодолеть искушения, задрожав, легла перед ним на живот, и потянулась губами к его сандалиям, а затем робко и просительно, словно боялась, что её могут ударить или пнуть, принялась покрывать поцелуями и облизывать ноги Мило. Не знаю, кто из нас в этот момент был более поражён я сам, или тот товарищ, которому было адресовано это внимание. Вообще-то я ожидал, что рабыня просто встанет перед ним на колени и передаст ему послание. И всё! Честно говоря, я до конца не был уверен, что ей позволят сделать даже это. Я не исключал того, что её могли просто отбросить ударом со своей дороги, если не сам Мило, то кто-нибудь из его сопровождающих. В конце концов, она было всего лишь рабыней. Если бы всё произошло именно так, то я бы даже не стал вмешиваться, поскольку это могло бы дать повод связать меня с ней, чего я, на данном этапе всячески стремился избежать. Конечно, я не ожидал, что она могла бы быть подвергнута чему-либо большему, чем это является естественным или соответствующим для рабыни. Однако я был готов вмешаться в случае, если бы мне показалось, что есть шанс того, что она могла бы быть обезображена или получить серьёзную травму. В конце концов, она обладала определённой ценностью на рынке, и мне бы не хотелось, чтобы с ней произошло нечто, что могло бы снизить её цену.

Лавиния медленно перетекла в положение в коленях, но держа голову внизу, продолжила облизывать и целовать ноги стоящего перед ней мужчины. Затем она начала подниматься выше, перенеся внимание на его голени и икры. На мгновение женщина оторвалась от своего занятия и снова посмотрела вверх. Казалось, что Мило не мог даже пошевелиться, настолько он был ошеломлён и поражён происходящим. Даже с того места где стоял я был заметен блеск слёзы в глазах и на щеках рабыни. Не получая отпора рабыня положила руки на его ноги и начала целовать его колени, и затем и выше. Теперь она стояла на коленях перед ним, почти выпрямившись, почти прижимаясь к нему, её руки любовно обхватили его ноги, её голова была покорно склонена, её тело тряслось, словно от рыданий. Она снова подняла лицо и посмотрела в глаза мужчины. Похоже, что в мире не существовало никакого другого места, в котором ей так страстно хотелось бы очутиться. Лавиния опустила голову, и вернулась к прежнему занятию. Теперь она изысканно целовала и облизывала бока его бёдер. Казалось единственным в её жизни желанием, её счастьем, предназначением и судьбой, было служить ему и дарить удовольствие. Интересно, она, правда, подумала, что была его рабыней? Тогда женщина снова подняла на него глаза, на сей раз умоляющие. Я заметил, что те двое, что остались не у дел, обменялись встревоженными взглядами. Этот красавчик, что был в какой-то опасности? Какой риск мог быть вовлечён в происходящее, который мог бы быть ясен для них, но не заметен для других? Лавиния прижалась лицом к пурпурной ткани сбоку, целуя и облизывая бёдро мужчины, обрисовывая губами и языком нижнюю кромку туники. В этот момент один из сопровождающих рванулся вперёд и с сердитым криком схватил рабыню за волосы.

— Похотливая рабыня! — рявкнул он, отшвыривая женщину в сторону.

Она с криком боли упала на бок на мощёную камнем улицу. Мужчина, однако, не успокоился и, подскочив к ней, свернувшейся в калачик и старавшейся стать как можно меньше, пнул ещё дважды. При каждом ударе Лавиния отчаянно вскрикивала. Когда тот оставил её в покое, женщина приподнялась на правом бедре, опираясь ладонями в мостовую, и посмотрела на них. Наш красавчик, по-прежнему не шевелился. Он оставался там, где стоял, казалось, впав в ступор.

— Прочь, похотливая рабыня! — прорычал один из компаньоном Мило.

— Убирайся! — заорал на неё второй.