Аристократия и демос: политическая элита архаических и классических Афин

Прочности и стабильности олигархии, правившей Коринфом, вне сомнения, способствовало то обстоятельство, что вся коринфская высшая знать, по сути дела, представляла собой один огромный, чрезвычайно разросшийся клан Бакхиадов. Аристократам, ощущавшим себя родственниками (пусть и дальними), было, конечно, легче найти общий язык. Далеко не везде, однако, дело обстояло таким же образом. Так, в Афинах аристократическое правление, установившееся в начале архаической эпохи, не вылилось в господство одного знатного рода, а изначально приобрело форму соперничества различных группировок. Кстати, ситуация в Аттике (а именно этот регион греческого мира, естественно, больше всего интересует нас) осложнялась еще и тем, что, как известно, еще на закате микенской эпохи, в период дорийского нашествия, она стала прибежищем для многих представителей ахейской знати Пелопоннеса, изгнанной дорийцами. Иммигранты практически заняли в Афинах весьма влиятельное положение: именно из их среды выдвинулась последняя афинская царская династия – Медонтиды (Кодриды), а также столь известные аристократические роды, как Писистратиды, Филаиды, Алкмеониды. Наличие большого числа «чужаков» в рядах аристократии, и без того отнюдь не сплоченных, делало политическую борьбу только более острой, а соперничество – более болезненным. Понятно, что, например, лидер группировки педиеев в первой половине VI в. до н. э. Ликург из рода Этеобутадов, возводивший свою родословную к первым афинским царям-«автохтонам» (ср. Аполлодор, Мифологическая библиотека. III. 14. 8), не мог с иным чувством, кроме как с глубокой неприязнью, наблюдать за тем, как рвется к власти «выскочка» Писистрат, чьи предки жили в Аттике «всего лишь» каких-нибудь полтысячелетия. Характерно, что Писистрат, случалось, вступал в альянс с другим своим видным соперником – Мегаклом из рода Алкмеонидов, тоже потомком иммигрантов из Пилоса, но ни о каких соглашениях Писистрата с Ликургом источники не сообщают. Очевидно, такие соглашения были просто невозможными.

Следует подчеркнуть, что практически каждый аристократ (во всяком случае, если говорить о самом верхнем, действительно правящем слое) вполне готов был видеть в себе самом потенциального тирана, но в то же время, естественно, отказывал в таком же моральном праве всем своим собратьям по сословию. Среди афинской знати, насколько можно судить, почти не было принципиальных противников тирании как таковой, тем более что, как убедительно показал И. А. Макаров, сам феномен Старшей тирании и по социальным корням, и по своей идеологии был чисто аристократическим (Макаров, 1997; ср. Salmon, 1997). Однако, с другой стороны, в живой реальности эпохи каждый знатный лидер противился установлению тирании – постольку, поскольку он не мог допустить, чтобы тираном стал кто-то другой. Архаическое общество аристократов было обществом «равных», своеобразных «пэров», которые старались не допустить существования над ними «первого». Собственно, именно поэтому они и покончили с властью гомеровских басилеев. Отсюда – своеобразный аристократический «республиканизм», который, безусловно, внес свой вклад в формирование полисных структур. Одной из манифестаций этого «республиканизма» стало раннее появление остракизма – изгнания из полиса наиболее влиятельных граждан, не за какую-либо вину, а, так сказать, «для профилактики», во избежание потенциального захвата такими гражданами тиранической власти. В другом месте (Суриков, 2006, с. 182–228) мы стараемся аргументированно показать, что первые, еще институционально не очень развитые формы остракизма («протоостракизм», как мы их называем) возникли именно в эпоху архаики. К решениям об остракизме в то время еще отнюдь не привлекались массы демоса. Аристократы – пока чисто в своей среде, в укомплектованных ими органах управления (советах и т. п.) решали, кто из представителей их сословия стал слишком опасен для других и должен быть заблаговременно (именно заблаговременно, поскольку иначе могло стать уже поздно) удален.

* * *

Переходим непосредственно к Афинам и Аттике. Жители этой области принадлежали к ионийской субэтнической группе греческого этноса. На ранних этапах истории полиса, когда государство находилось еще в стадии формирования, гражданское население подразделялось по древнему родо-племенному принципу. Важнейшими и наиболее крупными единицами являлись четыре филы (племени); в состав какой-нибудь одной из них входил каждый афинский гражданин. Есть, впрочем, мнение, согласно которому древнегреческие филы были не племенами в привычном нам смысле слова, а образованиями, близкими к древнеиндийским варнам (Надь, 2002, с. 356; ср. Бенвенист, 1995, с. 193 слл.).

Фила делилась на фратрии – единицы более мелкого размера, объединения преимущественно культового характера. В состав фратрии, в свою очередь, входили роды. Однако членами родов являлись не все жители Аттики, а только аристократы; принадлежность к какому-нибудь роду являлась, таким образом, важным критерием знатного происхождения лица. В то же время постепенно начинали намечаться зачатки территориального деления полиса: каждая фила подразделялась на три триттии, а каждая триттия – на четыре навкрарии. Всего было 48 навкрарий, и эти небольшие округа являлись наименьшими территориальными единицами. Каждая навкрария обязана была за свой счет содержать военный корабль, и таким способом в течение архаической эпохи комплектовался афинский флот.

Афины существовали уже во II тыс. до н. э., являясь «дворцовым царством», но в то время были лишь одним из второстепенных центров микенской эпохи. Возрастанию их роли в известной мере способствовало то обстоятельство, что дорийское нашествие, сокрушившее микенскую цивилизацию, практически не коснулось Аттики, обошло ее стороной. В результате не произошло резких перемен в составе населения области (не считая наплыва ахейских иммигрантов, которые бежали в Аттику из Пелопоннеса, спасаясь от дорийцев), не появилось прослойки пришлых завоевателей, как в Спарте, и не сложилось типов зависимости, близких к илотской. Иными словами, можно говорить об относительном континуитете афинской истории между II и I тыс. до н. э.

Этот фактор, несомненно, сыграл свою роль в дальнейшем, и всеобщий упадок и регресс, характерные для Греции «темных веков», проявились в Аттике в меньшей степени. X–VIII вв. до н. э. были для Афин даже временем относительного процветания (разумеется, их положение может быть названо процветающим только на общем, крайне незавидном фоне тогдашнего греческого мира). Афины являлись одним из наиболее значительных центров в Элладе, особенно в экономическом отношении. В частности, пожалуй, лучшей в Греции по качеству была аттическая расписная керамика геометрического стиля. Впоследствии, однако, под воздействием ряда не вполне ясных причин преимущества Афин несколько снивелировались; к VII в. до н. э. наметилось замедление в развитии этого полиса. Афины как бы несколько отошли в тень, уступили «пальму первенства» нескольким другим крупным городам (таким, как Халкида и Эретрия на Эвбее, Коринф, ряд полисов Ионии) и стали лишь одним из рядовых, хотя и крупных, государств греческого мира.

Исключительно важную роль во всех сторонах жизни ранних Афин сыграла евпатридская аристократия. По удельному весу знати в составе населения афинский полис едва ли не превосходил все остальные. Одной из причин этого был приток в Аттику на рубеже II–I тыс. до н. э. беженцев-аристократов из завоевываемого дорийцами Пелопоннеса. Этих беженцев, насколько можно судить, радушно принимали в Афинах; они занимали там высокое положение. Знатные роды Филаидов, Саламиниев, Алкмеонидов и др. в дальнейшем возводили свое происхождение к таким иммигрантам. А один из родов, пришедших в Аттику из мессенского Пилоса (Кодриды или Медонтиды, как этот род обычно называют в исследовательской литературе), стал даже последней афинской царской династией. В период «темных веков» цари из этой династии разделили судьбу остальных раннегреческих басилеев: их власть, и изначально не слишком прочная, становилась со временем все более призрачной. Их полномочия сократились, был снижен срок пребывания царя у власти – с пожизненного до десятилетнего, а позже и до годичного. Должность царя из наследственной превратилась в выборную и стала доступной не только членам династии Медонтидов, но и представителям других евпатридских родов. Тому же ограничению власти басилеев служило введение других высших (архонтских) магистратур наряду с царской. В конце концов институт царской власти в Афинах раздробился, превратился в коллегиальную власть архонтов, то есть фактически монархия была ликвидирована. Власть постепенно, скорее эволюционным, чем революционным путем перешла к аристократам, которые отныне прочно держали в своих руках все ее рычаги.

В начале VII в. до н. э. сформировалась политическая система архаического афинского полиса как типичной аристократической республики (ее описание см.: Аристотель, Афинская полития. 2–3). Во главе государства стояла коллегия из девяти архонтов, занимавших свой пост в течение года. Между архонтами существовало определенное разграничение функций (хотя не думаем, чтобы оно предельно строго соблюдалось на столь раннем этапе развития государственности). Первый архонт (эпоним) считался высшим гражданским должностным лицом полиса; он давал свое имя году, на который приходилось его правление. Второй архонт (басилей) был, как видно из названия этой магистратуры, в наибольшей степени прямым наследником древней царской власти, но в эпоху архаики сохранял лишь полномочия верховного жреца полиса, руководителя религиозной жизни общины. Третий архонт (полемарх) являлся верховным главнокомандующим вооруженными силами. Остальные шесть архонтов (фесмофеты) контролировали функционирование неписаного права.

Чрезвычайно важную роль в управлении играл Совет Ареопага. Именно этот орган был главным оплотом власти аристократии. В его состав входили архонты, когда истекал срок их пребывания у власти, и оставались членами Ареопага пожизненно (таким образом, способ его комплектования напоминал способ комплектования римского сената). С другой стороны, именно Ареопаг имел прерогативу назначать граждан (естественно, исключительно аристократов) на должности архонтов, и таким образом он как бы постоянно воспроизводил собственный состав. Ареопаг, состоявший из нескольких сотен членов и пользовавшийся огромным авторитетом, осуществлял высший контроль над всей жизнью полиса («распоряжался большинством важнейших дел в государстве», как пишет Аристотель), а также являлся верховной судебной инстанцией, разбиравшей наиболее важные дела и следившей за соблюдением законов.

В ранних Афинах, конечно, существовало и народное собрание, но вплоть до VI в. до н. э., до реформ Солона, оно не играло сколько-нибудь значительной роли, к тому же, насколько можно судить, охватывало собой не весь гражданский коллектив: беднейшие граждане (так называемые феты) в его работе не участвовали, оставаясь, таким образом, неполноправными. В целом положение рядового афинского демоса, как и в других раннеархаических полисах, было довольно приниженным. Он полностью подчинялся традиционному влиянию аристократии и, кроме того, находился от нее в экономической зависимости, которая при этом имела тенденцию к усугублению и во второй половине VII в. до н. э. вылилась в настоящее закабаление знатью беднейших крестьян. Широкое распространение получила долговая кабала. Порой неоплатные должники обращались в настоящих рабов. Во всяком случае, такая картина встает со страниц трудов Аристотеля (Афинская полития. 2) и Плутарха (Солон. 13), описывающих положение в досолоновских Афинах. Насколько достоверна эта информация, на какие источники, помимо трудных для интерпретации стихов Солона, опирались в своих реконструкциях указанные авторы, отделенные от описываемых ими событий веками, – обо всем этом судить очень трудно. Природа кризиса (а кризис, безусловно, имел место, иначе не потребовались бы реформы) неясна; гипотез по этому поводу выдвигалось немало, но все они, как справедливо замечает К. Раафлауб, небесспорны (Raaflaub, 1993, p. 70).

В 636 г. до н. э. в Афинах впервые была предпринята попытка установления тирании. Власть попытался захватить молодой аристократ Килон, незадолго до того одержавший победу в Олимпийских играх. Встав во главе отряда сверстников, он занял Акрополь. Однако демос не поддержал Килона, и его мятеж был относительно легко подавлен властями полиса; при этом, правда, не обошлось без массовых убийств и кровопролитий. В расправе над мятежниками важную роль сыграли представители знатного рода Алкмеонидов, которому и впоследствии было суждено занимать очень видное место в афинском государстве. В частности, к этому роду принадлежал первый архонт 636 г. до н. э. Мегакл. Неудача заговорщиков показала, что Афины еще не созрели для тиранического режима, в отличие от соседних Мегар, Коринфа, Сикиона, где как раз в середине VII в. до н. э. власть перешла в руки тиранов. Значит, социально-политическая напряженность в полисе не стала еще столь острой, чтобы потребовать такого крайнего средства, как установление единоличной власти. Однако описанный инцидент повел к витку острой борьбы между аристократическими группировками. Убийство следовало за убийством, поскольку вступил в действие старинный обычай кровной мести.

Запустив этот механизм, его очень трудно было остановить. Пресечь междоусобные распри был призван первый в Афинах свод письменных законов, изданный в 621 г. до н. э. законодателем Драконтом, занимавшим должность архонта-фесмофета. Важнейшее место в этом своде занимал цикл законов об убийствах, которые должны были если не ликвидировать окончательно кровную месть, то, во всяком случае, поставить ее под контроль государства. Родственникам убитого не дозволялось отныне самовольно расправляться с убийцей; дело должно было быть передано на рассмотрение суда Ареопага или особой судебной коллегии эфетов.

Около того же времени (нам представляется наиболее вероятной датировка 615 г. до н. э.) состоялся судебный процесс над Алкмеонидами, расправившимися с участниками заговора Килона (Аристотель, Афинская полития. 1; Плутарх, Солон. 12). Впрочем, их обвиняли не в убийстве (они действовали от лица государства), а в преступлении сакрального характера, в том, что, перебив мятежников, находившихся на Акрополе под покровительством божеств, они осквернили полис. По приговору суда останки непосредственных виновников (которых уже не было в живых), в том числе Мегакла, были выкопаны и выброшены за пределы Аттики, а их потомки, во главе которых стоял сын Мегакла Алкмеон, осуждены на «вечное» изгнание. Удаление из государства целого рода (причем рода очень сильного и влиятельного), бесспорно, было симптомом глубокого политического кризиса.

Итак, два важнейших процесса наметились в жизни афинского полиса к рубежу VII–VI вв. до н. э.: постоянная межаристократическая борьба и растущее закабаление демоса, вызывавшее его естественное недовольство. Оба этих процесса серьезно подрывали стабильность и порядок в государстве; ситуация настоятельно требовала реформ. Эти реформы были проведены, и если в ближайшей перспективе достигли не всех своих целей, то, во всяком случае, в конечном счете, со временем, привели к другому, чрезвычайно важному результату: резко ускорили развитие Афин, ранее, как мы видели, шедшее средними темпами, превратили этот полис в один из самых динамичных в Элладе и уже к рубежу эпох архаики и классики сделали его наиболее значительным политическим, экономическим и культурным центром греческого мира. Уже этого достаточно для того, чтобы назвать государственного деятеля, осуществившего реформы, воистину гениальным. Речь идет о Солоне, появившемся на политической арене в нелегкое для афинского полиса время.

Лекция 5. Реформы Солона и их последствия

О реформах Солона нам уже неоднократно приходилось писать (наиболее подробно: Суриков, 2005, с. 72–150). Поэтому здесь мы остановимся на его деятельности достаточно кратко и только в тех контекстах, которые необходимо рассмотреть в рамках данного курса.

Великий законодатель сам принадлежал к кругам аристократии. Он был выходцем из рода Кодридов (Медонтидов), когда-то являвшегося царской династией. Мало кто в Афинах мог похвастаться более знатным происхождением, чем Солон. Нет сомнения, что этот факт прибавлял ему авторитета: не забудем о том, что одним из базовых критериев оценки индивида в афинском полисе, да и в целом в античной Греции, всегда оставалась его родословная. Правда, судя по всему, та ветвь обширного рода Кодридов, членом которой являлся Солон, к концу VII в. до н. э. уже обеднела, так что он был не очень богат.

Солон, как истый аристократ и выразитель аристократического мировоззрения, и в своих стихах крайне отрицательно относится к неправедно разбогатевшим людям, противопоставляет такое богатство подлинным доблестям. Тем не менее для улучшения своего материального положения он сам был вынужден заняться морской торговлей (Плутарх, Солон. 2). Впрочем, это сослужило ему хорошую службу. Много путешествуя, будущий законодатель и реформатор знакомился с нравами, обычаями, политическим устройством других государств, что, несомненно, должно было расширять его кругозор. Не случайно для всей последующей деятельности Солона было характерно сочетание двух начал: стремления к необходимым преобразованиям и здорового консерватизма. Аристократ, но аристократ отнюдь не закосневший в слепой приверженности традиционной системе ценностей, а в высшей степени мобильный и гибкий по всему складу своего ума, – таким предстает Солон из источников и прежде всего из его собственных элегий.

Эти стихи отличаются ярко выраженной политической направленностью, суровой критикой существовавшего состояния дел. Яркими и в то же время мрачными красками поэт живописал кризисные явления в афинском полисе (стремление «вождей народа», то есть, скорее всего, аристократов, к несправедливому обогащению, угроза гражданской смуты-стасиса, плачевное положение простого народа) и выдвигал как средство избавления от бед лозунг «благозакония» (eunomia).

Судя по всему, Солон благоволил к опальному роду Алкмеонидов, небезосновательно видя в них своих потенциальных сторонников, и использовал свой авторитет для того, чтобы добиться возвращения «проклятого» рода в Аттику. И в 594 г. до н. э. это возвращение последовало. В это время (а Солон получил уже чрезвычайные полномочия для проведения реформ), несомненно, по инициативе законодателя был принят закон об амнистии. Этот закон дошел до нас в передаче Плутарха (Солон. 19), цитирующего его дословно, и предписывает восстановить в гражданских правах всех ранее лишенных их лиц, за исключением тех, в отношении которых приговор был вынесен в нескольких специально оговоренных судебных органах (в Ареопаге, в коллегии эфетов или в Пританее). Алкмеониды не входили ни в одну из этих последних категорий (их осудила созданная ad hoc особая комиссия из 300 судей) и, следовательно, подпадали под амнистию.

Кстати, общее историческое значение той солоновской меры, о которой идет речь, трудно переоценить. Насколько известно, это была первая амнистия в афинской истории, а впоследствии к подобному средству разрядки напряженности во внутриполитической ситуации прибегали неоднократно (в том числе в 526-м, 480-м, 403 гг. до н. э.). Амнистия, проведенная Солоном перед началом его реформ, была направлена в первую очередь на то, чтобы расширить круг потенциальных сторонников готовящихся преобразований. Целями этой акции были преодоление раскола внутри гражданского коллектива, достижение примирения и компромисса, укрепление единства и стабильности полиса. В законе об амнистии, как в зеркале, отразился общий дух солоновской деятельности.

Солон со временем стал самым влиятельным и авторитетным политическим деятелем Афин во всех отношениях. Кроме этого, он имел то преимущество, что в условиях нарастающего конфликта между различными группами населения мог рассматриваться всеми социальными слоями как подходящая, компромиссная фигура. Группировки аристократов должны были видеть в нем «своего» ввиду его в высшей степени знатного происхождения; массы рядового демоса помнили о сочувственном отношении к беднякам, проявлявшемся в солоновских элегиях, о протестах поэта-политика против чрезмерного угнетения крестьян; торгово-ремесленная прослойка должна была принимать во внимание то обстоятельство, что Солон сам занимался торговлей. В общем, он больше, чем кто-либо из афинян, подходил для проведения реформ. Впрочем, какой характер будут иметь его преобразования – об этом, вероятно, мало кто имел ясное понятие. Демос или, во всяком случае, какие-то его представители считали, что Солон возьмет в свои руки тираническую власть и будет действовать примерно так же, как тираны соседних с Афинами городов, то есть преследовать знатную элиту полиса, изгонять аристократов и конфисковать их имущество, проводить радикальные экономические реформы (многие уповали даже на всеобщий передел земли на равных основаниях). Аристократы, со своей стороны, полагали, что Солон проведет лишь необходимый минимум преобразований, что им не придется делать почти никаких уступок народу и их власть останется практически незыблемой.

Как бы то ни было, справедливости ради следует сказать, что гражданский коллектив афинского полиса все-таки нашел в себе достаточно политического мужества и решимости, чтобы прибегнуть к такой мере, как облечение в конфликтной ситуации одного из граждан экстраординарными полномочиями. В 594 г. до н. э. Солон был избран эпонимным архонтом (Аристотель, Афинская полития. 5. 2; Плутарх, Солон. 14; Диоген Лаэртский. I. 62). Само по себе это мало что значило: архонт, хотя бы даже и первый в коллегии, был лишь одним из магистратов аристократического полиса, и должность еще не давала ему полномочий на проведение чрезвычайных мер. Солона, однако, избрали не только архонтом, но также, по словам Плутарха, «примирителем и законодателем», а по выражению Аристотеля вообще «вверили ему государство».

Одной из самых демократичных реформ Солона было введение суда присяжных – гелиеи. Этот народный суд имел значение прежде всего последней апелляционной инстанции: в него могло обратиться с жалобой лицо, которое было недовольно приговором, вынесенным по его делу разбиравшим его магистратом (Аристотель, Афинская полития. 9. 1; Плутарх, Солон. 18).

Участвуя в суде присяжных, рядовой гражданин мог с особенной силой ощутить свою реальную власть: за ним оставалось окончательное решение, он мог отменить любой приговор самого высокого должностного лица, а обратный порядок был невозможен. Не случайно впоследствии роль гелиеи все возрастала и возрастала. Вначале, следует полагать, апелляции в нее вряд ли были частыми и регулярными; суд по-прежнему вершили магистраты из коллегии девяти архонтов (за каждым из них был закреплен особый круг дел, находящихся в рамках его компетенции). Затем апелляция в гелиею стала обязательной. Наконец, в эпоху афинской демократии разбор дела магистратом хотя по традиции сохранялся, но был уже чисто формальным предварительным рассмотрением правомерности претензий обвинителя. Приговор же выносила коллегия гелиеи, а магистрат лишь председательствовал в заседании, причем, отметим специально, без права голоса.

Еще одним новым органом государственного управления, учрежденным Солоном, был Совет Четырехсот, названный так по количеству членов (Аристотель, Афинская полития. 8. 4; Плутарх, Солон. 19). Составлялся он на равных основаниях из представителей четырех аттических фил: каждая выдвигала по 100 булевтов. Совет Четырехсот, бесспорно, следует считать альтернативой древнему Ареопагу: в полисе фактически появились два института, которые если не дублировали друг друга, то все же не могли не вступать в некую коллизию, тем более что распределение функций между ними вряд ли с самого начала было вполне ясным и бесспорным. По сообщению Плутарха, Совет Четырехсот обладал пробулевтической прерогативой, то есть готовил и предварительно обсуждал проекты постановлений для народного собрания, а Ареопаг осуществлял «надзор за всем и охрану законов». Иными словами, до ликвидации политической роли аристократического Ареопага было еще очень далеко. Полномочия этого органа оставались весьма внушительными; он назывался «верхним советом» и занимал в иерархии власти более высокое положение, нежели Совет Четырехсот. И тем не менее монополии ареопагитов на принятие принципиальных решений был положен конец. Ареопаг не вырос в подобие римского сената, хотя в досолоновское время такую тенденцию, бесспорно, имел.

Реформы Солона представляют собой важнейшую веху истории архаических Афин, формирования афинского полиса. «Сверхзадачей» реформ был компромисс, упрочение единства внутри гражданского коллектива, попытка ликвидировать предпосылки стасиса. Тем не менее по истечении годичного срока деятельности Солона в качестве архонта, законодателя, посредника-примирителя обнаружилось, что он практически никому не угодил. Как и любой реформатор «центристского» толка, он нажил себе больше противников, чем сторонников (Аристотель, Афинская полития. 12; Плутарх, Солон. 16). Представители знати были недовольны тем, что их права оказались урезанными, демос же считал реформы недостаточно радикальными, сетуя прежде всего на то, что за кассацией долгов не последовал передел земель.

Солон, как известно, после своих реформ отправился в десятилетнее путешествие и около 583 г. до н. э. возвратился в Афины. Какую же ситуацию застал он на родине? Прежде всего законодатель мог убедиться, что за время его отсутствия законы остались в силе, не были ни отменены, ни изменены. Новый «солоновский» порядок – с четырьмя имущественными разрядами, с Советом Четырехсот и гелиеей, с запретом долговой кабалы – продолжал действовать. С другой стороны, надежды Солона на то, что его реформы обеспечат гражданский мир в полисе, покончат со стасисом, не оправдались. Междоусобные смуты продолжались еще несколько десятилетий. Они не прекращались во все время отсутствия Солона. Было даже несколько случаев, когда из-за напряженности в государстве не могли избрать эпонимного архонта (Аристотель, Афинская полития. 13. 1). А вскоре после прибытия реформатора Афины впервые после мятежа Килона оказались перед серьезной угрозой тирании: некий Дамасий, став архонтом, не слагал с себя полномочий более двух лет, и его пришлось отстранять силой (Аристотель, Афинская полития. 13. 2).

В 561 г. до н. э. в Афинах установилась тирания. Единоличную власть захватил родственник Солона Писистрат – знатный, амбициозный аристократ, уже прославившийся на полях сражений, начинал свою карьеру в рядах сторонников солоновских преобразований. Престарелый законодатель всячески пытался предотвратить такое развитие событий, протестовал, призывал к сопротивлению, но все было тщетно. Вскоре Солон умер.

Мы сталкиваемся с историческим парадоксом. Парадокс этот заключается в том, что реформы Солона не привели к консолидации. Гражданские смуты уже вскоре после его архонтата разгорелись с новой силой и в конечном счете породили-таки тиранию, которой так боялся афинский законодатель.

Так что же, Солон потерпел фиаско? Если ограничиться краткосрочной перспективой, то так оно и может оказаться. К полному и долгосрочному окончанию губительного стасиса Афины пришли лишь на исходе VI в. до н. э., в период демократических реформ Клисфена. Деятельность Солона, однако, имела другое, более важное значение, но значение, сказавшееся лишь с течением времени. В ее результате экономическое, политическое, культурное развитие Афин вышло на принципиально новый уровень. В досолоновскую эпоху афинский полис по большинству своих параметров (исключая разве что размеры) был, в общем, рядовым по греческим меркам. Его опережали – и подчас довольно сильно – и Коринф, и Милет, и полисы Эвбеи… В послесолоновское время ситуация начинает стремительно меняться. Афины делают такой резкий рывок вперед, что через какой-нибудь век становятся одной из двух, наряду со Спартой, «сверхдержав» греческого мира, претендентом на гегемонию в Элладе. Конечно, такой ход афинской истории – заслуга не одного Солона. Свой вклад в поступательное развитие этого процесса внесли впоследствии и Писистрат, и Клисфен, и – еще позже – Фемистокл. Но Солон был первым в этом ряду. Его с полным правом можно назвать «отцом-основателем» грядущего афинского могущества и процветания. Государственные деятели дальнейших десятилетий и веков шли уже по его стопам, по намеченному им пути.

* * *

Итак, деятельность примирителей и законодателей (даже таких выдающихся, как Солон) в архаических греческих полисах, при всем ее огромном историческом значении, далеко не всегда достигала своей непосредственной цели – прекращения смут и гражданских конфликтов. Подчас удавалось в лучшем случае на время смягчить противостояние, а затем оно вновь обострялось, и распри вспыхивали с новой силой. Слишком уж острыми были существующие противоречия между различными слоями гражданского населения и внутри них. Во многих полисах стасис принимал затяжной характер и продолжался, то затихая, то нарастая, целыми десятилетиями. Соперничали друг с другом различные аристократические группировки; периодически заявляла о своих требованиях (чаще всего экономических) и масса демоса. Все эти смуты развертывались на фоне растущего перенаселения в наиболее развитых областях Эллады, усугублявшего стенохорию («земельный голод»). Абсолютно необходимыми становились поиски каких-то выходов из положения.

В конце концов от стасиса было-таки найдено «лекарство», но лекарство это оказалось весьма горьким. Речь идет о режимах личной власти, которые начали появляться в наиболее развитых полисах примерно с середины архаической эпохи и получать все большее распространение. На сцену выступил новый исторический феномен – тирания.

Под тираном в греческой традиции понимался такой правитель, который не получил власть по наследству, законным путем, а добился ее собственными усилиями. Иными словами, по самой своей природе типичный тиран был узурпатором. Естественно, достигнув властного положения, тиран всячески стремился легитимировать его, используя различные способы (привязку с помощью генеалогической традиции к древним родам басилеев; прокламирование особых связей с богами; реформы полисных структур, позволявшие назвать тирана «новым основателем» города с присвоением статуса ойкиста и, соответственно, правителя; иногда, хотя и редко, – принятие тираном официального царского титула). Впрочем, легитимация такого рода практически никогда не становилась по-настоящему успешной. Единственным действительно легитимирующим средством была, по сути дела, личная харизма тирана. Стоило ей иссякнуть (обычно это происходило при сыновьях или внуках первого узурпатора) – и все попытки удержать власть оказывались тщетными. Слишком уж очевидно деятельность тиранов противоречила процессам формирования полиса, проходившим на протяжении архаической эпохи. Выше шла речь о двух характерных для этого времени тенденциях – коллективистской и индивидуалистической. Тирания, вне сомнения, стала одним из самых ярких проявлений второй из этих тенденций.

Об этом феномене написано немало, и, соответственно, о многих его важнейших чертах можно говорить с известной долей уверенности. Архаическая тирания зародилась в северо-восточной части Пелопоннеса, где в середине архаической эпохи уже существовал целый ряд весьма развитых в экономическом и политическом отношениях полисов, переживавших серьезные проблемы и разъедаемых гражданскими конфликтами. К несколько более позднему времени относится возникновение тираний в других областях – на ряде островов Эгейского моря, на западном побережье Малой Азии, на Сицилии и в Южной Италии (Великой Греции).

Архаическая тирания может быть вполне корректно охарактеризована как диктатура «сильных личностей». По своему происхождению тираны, как правило, принадлежали к слою аристократии. Собственно, это выглядит вполне естественным: выходец ни из какого другого слоя в архаической Греции заведомо не мог добиться такой степени политического влияния, которая позволила бы ему претендовать на единоличную власть. Политика в эту эпоху была всецело уделом знати. И тираны являлись аристократами не только по происхождению, но и по системе ценностей, по своей идеологии.

Для того чтобы добиться власти, будущему тирану необходимо было прежде всего стать известным, зарекомендовать себя в полисе разного рода славными деяниями. Подходила, например, для этой цели победа в чрезвычайно авторитетных панэллинских Олимпийских играх. Впрочем, статус олимпионика сам по себе далеко не всегда был достаточным для достижения нужной степени влиятельности. Афинянину Килону, как известно, не помогла его олимпийская победа: полис не принял его в качестве тирана.

Не худшим (а может быть, даже лучшим) средством прославиться была репутация полководца, руководство успешными военными операциями. Отнюдь не случайно, что многие тираны (Кипсел в Коринфе, Орфагор в Сикионе, впоследствии – Писистрат в Афинах) начинали свою деятельность именно как военачальники. Действия такого рода оказывались полезными в двояком плане. С одной стороны, они создавали будущему тирану ту самую личную харизму в глазах сограждан, которая облегчала восприятие его как правителя. С другой же стороны, среди воинов, служивших под началом удачливого полководца и преданных ему, могли рекрутироваться его ближайшие сподвижники, составлявшие впоследствии основу того отряда, с помощью которого тиран захватывал власть. Дело в том, что власть нужно было именно захватить, взять – в самом прямом физическом смысле, маркировав этот шаг непосредственным занятием вооруженной силой городской цитадели, акрополя.

После установления тирании в полисе складывалась ситуация своеобразной диархии, двоевластия (сразу припоминается принципат Августа в Риме). Очевидно, между тираном и народным собранием существовало какое-то разграничение властных полномочий по отдельным сферам, но наиболее важные решения, затрагивавшие интересы обеих сторон, принимались совместно. Два центра власти фактически заключали между собой договор.

Этим иллюстрируется чрезвычайно оригинальный статус архаического тирана. Он – как бы не в полисе, а вне его. Он выступает как некая автономная единица, как «государство в государстве», живущее по своим собственным законам. Законы полиса над ним в принципе не имеют силы. Конечно, встречались и исключения, когда тиран демонстративно выказывал лояльность по отношению к этим законам (Писистрат в Афинах, как мы увидим, поступал именно так), но это был лишь жест доброй воли, который делать было вовсе не обязательно и от которого можно было в любой момент отказаться. Далее, обратим внимание на то, что тираны обычно избирали своей резиденцией городской акрополь. Кроме них, там никто не жил, там находились только храмы богов.

В сущности, тирана воспринимали как героя. Имеется в виду «герой» в греческом понимании слова, heros, то есть существо сакральное, сверхчеловеческой природы. К тирану относились примерно так же, как относились бы к настоящему легендарному герою, если бы таковой – представим невозможное (невозможное, впрочем, для нашего, но не для античного мироощущения) – вдруг осчастливил бы полис своим явлением. Сакральный статус тирана, проявлявшийся в его личной харизме, был главным фактором, удерживающим его у власти. Не случайно представители Старшей тирании всячески прокламировали этот свой «сверхчеловеческий» статус, распространяя легенды о божественных знамениях при своем рождении, о своей особой близости к небожителям.

В деятельности тиранов присутствовала не только полисная, но и панэллинская составляющая. В VI в. до н. э., когда тирания была особенно распространена в эллинском мире, тираны, правившие в различных полисах, поддерживали друг с другом теснейшие связи различного характера: ксенические, матримониальные или просто дружественные. Они старались помогать и содействовать друг другу. Так содействовал Периандр Коринфский Фрасибулу Милетскому и наоборот. Так Писистрат Афинский помог прийти к власти Лигдамиду Наксосскому, а Лигдамид, в свою очередь, – Поликрату Самосскому. Можно сказать, что тираны создали своеобразную «корпорацию» во всегреческом масштабе и блюли корпоративную солидарность.

И отдельные полисы, и Греция в целом скорее выигрывали, чем проигрывали от деятельности тиранов. Перед нами, подчеркнем, объективный факт, не зависевший от субъективных устремлений представителей Старшей тирании. Устремления эти в большинстве случаев были характерными для «сильной личности» в условиях агонального типа социума. Тираны заботились прежде всего о собственной славе и почестях, об упрочении своей власти. С этим связана, в частности, их репрессивная политика в отношении других аристократов своего полиса. За приходом тиранов к власти следовали зачастую казни представителей знати, их изгнание целыми семьями.

Не то чтобы тираны были какими-то антиаристократическими революционерами. Напротив, как мы говорили выше, они являлись представителями вполне традиционной и консервативной аристократической идеологии. Достаточно припомнить известный рассказ Геродота (VI. 126–130) о том, как тиран Сикиона Клисфен из династии Орфагоридов выдавал замуж свою дочь Агаристу. Он созвал женихов-аристократов со всех концов греческого мира (от Южной Италии до Фессалии), устраивал между ними разного рода конкурсы и в конце концов сделал свой выбор. Тиран воспроизводил, таким образом, чисто эпическую модель. Совершенно очевидно, что он считал аристократическую молодежь из различных полисов (но, обратим внимание, не из своего собственного) равной ему по статусу, достойной породниться с ним. Взаимностью отвечали ему и аристократы, отнюдь не погнушавшись провести целый год при дворе тирана. Если взять архаические Афины в качестве более широкого примера, то увидим, что среди наиболее блестящих аристократических родов этого полиса трудно отыскать такой, который не был бы в течение своей истории как-то связан с тиранией и тиранами. Такие связи обнаруживаются и у Алкмеонидов, и у Филаидов, и у Бузигов… Итак, среди архаической знати, насколько можно судить, не было или почти не было принципиальных, «идейных» противников тирании как таковой. Вражда аристократов и тиранов была обусловлена личными, а не принципиальными причинами.

Тиран просто не мог не видеть почти во всех согражданах-аристократах потенциальных конкурентов в борьбе за власть, потому-то и расправлялся с ними (аристократы из других полисов конкурентами в этом плане для него не являлись, и, соответственно, с ними вполне можно было поддерживать дружественные контакты). Подрыв тиранами политической и экономической мощи аристократии имел весьма важное значение для рядового демоса: этот последний эмансипировался от всеобъемлющего влияния своих традиционных вождей, возрастало его самосознание, что готовило почву для установления – естественно, впоследствии, после ликвидации тиранических режимов, – более демократичных, чем ранее, форм правления. Повторим еще раз: речь, разумеется, идет об объективных результатах политики представителей Старшей тирании, а не об их субъективном «демократизме», вряд ли вообще имевшем место.

Вполне закономерно, что и свергались тираны чаще всего объединенными усилиями противостоявших им аристократов, а не в результате народных движений. Демос как раз был в основе своей удовлетворен деятельностью тиранов: его больше устраивало, когда над ним стоял один правитель, а не целый слой честолюбивых, соперничающих друг с другом kaloi kagathoi.

Как бы то ни было, не столь уж и редко тиранам удавалось благополучно передать власть своим потомкам, то есть основать династию. Наиболее известны в архаическом греческом мире династии Кипселидов в Коринфе (Кипсел, Периандр и др.), Орфагоридов в Сикионе (Орфагор, Клисфен и др.), Эакидов на Самосе (крупнейший представитель – Поликрат), Дейноменидов в Сиракузах (Гелон, Гиерон I и др.) и, безусловно, Писистратидов в Афинах, о которых речь подробнее пойдет ниже. Впрочем, долговечными эти династии, как правило, не были, ограничиваясь двумя-тремя поколениями (насколько известно, самой длительной была сикионская тирания, продолжавшаяся чуть более века, ок. 670–556 г. до н. э.).

Давая общую характеристику феномену Старшей тирании, нельзя не отметить, что перед нами – в высшей степени сложное, противоречивое и даже парадоксальное явление; вряд ли существуют такие весы, на которых можно было бы с точностью взвесить, было ли в этом явлении больше позитивного или негативного. Тираны являлись выходцами из аристократических слоев – и они же боролись, порой беспощадно, с другими аристократами, объективно расчищая путь демосу. Тираны были приверженцами традиционной, консервативной аристократической системы ценностей – и они же зачастую становились реформаторами в политической, социально-экономической, религиозной сферах. Тираны выступали в роли наиболее полного воплощения индивидуалистической тенденции в развитии архаической Эллады – и они же в ходе своего правления делали полисы более централизованными, сплоченными, институционализованными, способствуя, таким образом, конечному торжеству тенденции коллективистской. Парадокс следует за парадоксом… А может быть, это и не парадоксы вовсе, а проявления диалектики эпохи – той кризисной эпохи, которая закономерно призвала к жизни тиранию как способ решения наиболее насущных проблем и столь же закономерно отказалась от этого режима, как только проблемы были в основном решены.

Лекция 6. Тирания Писистратидов и афинская аристократическая элита

В стороне от общего поветрия не оказались, естественно, и Афины. Тирания в афинском полисе зрела долго, несколько раз прорываясь преждевременными и неудачными всходами. В 636 г. до н. э. тираном по образцу пелопоннесских соседей пожелал стать аристократ и олимпионик Килон – но потерпел самое жестокое фиаско. В 594 г. до н. э. установления тирании ждали от Солона, но он обманул надежды своих не в меру ретивых приверженцев. В конце 580-х гг. до н. э. архонт Дамасий попытался противозаконно удержать власть в своих руках после истечения положенного срока и был отстранен насильственно… «Призрак тирании», вначале лишь смутно брезживший на горизонте, медленно, но неотвратимо надвигался на город Паллады.

Чтобы лучше понять историю (и предысторию) установления тирании в Афинах, необходимо отдавать себе отчет в общем положении Аттики в контексте всего греческого мира. В досолоновское время, как мы видели, эта область была средней по темпам развития. Афинский полис тогда отставал от наиболее значительных государств соседнего Истма и северо-восточного Пелопоннеса. Кроме того, ввиду достаточно обширной территории не ощущалась или слабо ощущалась проблема стенохории. В этом смысле аттические условия были, пожалуй, ближе к беотийским, а Беотию феномен Старшей тирании вроде бы вообще обошел стороной. Соответственно, в VII в. до н. э. объективных условий для установления тиранического режима в Афинах не сложилось. Такие условия сформировались лишь ближе к середине VI в. до н. э., когда темпы политического, экономического, социального развития в результате деятельности Солона существенно ускорились. В результате в 560 г. до н. э. очередная попытка аналогичного рода оказалась успешной, и Афины обрели своего тирана. Им был Писистрат, основатель династии Писистратидов.

По своему происхождению Писистрат принадлежал к самой верхушке афинской аристократической элиты. Его далекими предками, согласно мифолого-генеалогической традиции, были те самые иммигранты из царского рода Нелеидов, которые переселились в Аттику из мессенского Пилоса в период дорийского нашествия и дали начало целому ряду знатных родов, в том числе Кодридам-Медонтидам. Тем героем, к которому семья будущего тирана непосредственно возводила свое происхождение (и в честь которого он сам был назван), был Писистрат, старший сын прославленного Гомером Нестора (Геродот, История. V. 65). Афинскими царями выходцы из этого рода никогда не были (таковыми являлись Кодриды, а это другая ветвь Нелеидов), но являлись родственниками царей и наверняка входили в их близкое окружение. Еще одним близким по происхождению родом считались Алкмеониды – тоже пилосские выходцы, ведшие свою родословную от Нелеидов.

Будущий тиран мог похвастаться не только столь отдаленными прародителями. Среди его более близких предков тоже были люди весьма известные в полисе. Так, имя Писистрат носил эпонимный архонт Афин 669/668 г. до н. э. (Павсаний. II. 24. 7). Об этом человеке больше ничего не известно, но его имя не оставляет сомнений в том, что он принадлежал к роду Писистратидов (только в их среде имело распространение данное древнее имя). Вряд ли перед нами дед Писистрата-тирана (разница в возрасте – около столетия), но, во всяком случае, кто-то из его сородичей. Таким образом, уже в первой половине VII в. до н. э. семья находилась в Афинах на самых высших «этажах» власти.

Как бы то ни было, можно определенно утверждать: нет никаких оснований причислять Писистрата к «маргинальным» слоям аристократии. Будущий афинский тиран был полноправным членом правящей верхушки знатной элиты. Единственный фактор, быть может, делал его положение несколько менее выгодным, нежели, скажем, положение Этеобутадов или Алкмеонидов: слишком далеко от города находились его родовые владения. Писистратиды имели свою резиденцию в той части Аттики, которая называлась Гиперакрией или Диакрией (Загорьем). Речь идет о регионе, располагавшемся на восточном побережье страны и отделенном горными цепями от центральной афинской равнины. Главными центрами Диакрии были селения Марафон и Браврон. Последний интересует нас прежде всего, поскольку именно он (и, видимо, его окрестности) являлся непосредственным местом родовых поместий Писистрата. Впоследствии, в классическую эпоху, там существовал дем (административно-территориальный округ), носивший название Филаиды. Некоторые античные авторы (Платон, Гиппарх. 228b; Плутарх, Солон. 10) даже приводят имя афинского тирана в таком варианте: «Писистрат из Филаидов». И, может быть, это даже не анахронизм. Правда, демы, как обычно считается, были введены в афинском полисе только Клисфеном в конце VI в. до н. э. Но как раз это не вполне верно. Было достаточно убедительно показано наличие в источниках названий демов и демотиков уже для доклисфеновской поры (Raubitschek, 1949, p. 467–468; Whitehead, 1986, p. 5–16). Демами до Клисфена назывались в Аттике (как и в других ионийских регионах) сельские общины. Просто до конца эпохи архаики они не составляли основу административно-территориального деления страны и, скорее всего, не охватывали город Афины.

Обратим внимание на крайне интересное совпадение. В Афинах был аристократический род Филаидов, на протяжении веков остававшийся одним из самых влиятельных в политической жизни. Его происхождение возводилось к Филею, сыну Аякса, переселившемуся в Афины. В честь того же Филея, как эксплицитно сообщается (Плутарх, Солон. 10), был назван и дем Филаиды. Очевидно, согласно легендарной традиции, именно в этой прибрежной местности обосновался Филей, прибыв в Аттику.

Получается, что этот район Диакрии был местом изначального проживания сразу двух очень известных родов: Филаидов и Писистратидов. Поневоле приходится задаться вопросом об их взаимоотношениях и взаимном соотношении. Хотя два рода восходили не к одному корню (один претендовал на происхождение из Пилоса, другой – с Эгины и Саламина), но оба были не автохтонными, а иммигрантскими, что должно было способствовать их определенной общности, равно как и проживание по соседству друг с другом. Впрочем, этот последний фактор мог в той же мере порождать и соперничество. Писистратидам и Филаидам, как говорится, было что делить – как на региональном уровне, так впоследствии и на общеполисном. Соответственно, отношения между ними складывались сложно, неоднозначно. Порой они производят впечатление союзнических, а порой кажется, что перед нами – заклятые враги.

Как могло сказываться на степени политической влиятельности Писистрата его происхождение не из близких к Афинам районов, а из достаточно отдаленной Диакрии? Не думаем, что в очень большой степени. Дело в том, что, насколько можно судить, к рассматриваемому хронологическому отрезку все сколько-нибудь влиятельные аристократические семьи, имевшие возможность и желание играть роль в общественной жизни, имели уже, наряду со своими «исконными» резиденциями в разных частях Аттики, резиденции также и в самом городе (или его окрестностях). Например, Алкмеониды, происходившие из аттического региона Паралия (юго-западное побережье) и изначально обитавшие в демах Анафлист, Фреарры, Эгилия, уже очень рано прочно обосновались также в пригородных демах Алопека, Агрила, Ксипета. Вышеупомянутые Филаиды имели родовую усыпальницу в деме Кела, а это тоже самые предместья Афин, можно сказать, черта города. Очевидно, реально они и жили где-нибудь поблизости (ведь не возить же всякий раз покойников в Афины из далекого Браврона).

Следует полагать, и Писистратиды не остались в стороне от этого движения аристократии из сельской местности в город. Практически несомненно, что семья будущего тирана имела дом в городе. Так что Писистрату не приходилось для участия в политической жизни систематически преодолевать расстояние в несколько десятков километров. Хотя многим из его сторонников, безусловно, приходилось. Вообще следует сказать, что факт «негородского» происхождения Писистрата все-таки делал его в глазах некоторой части горожан в известной мере чужаком.

И все же, что касается лично Писистрата, его знатное происхождение, богатство, слава его предков должны были превозмогать в общественном сознании фактор происхождения из отдаленного дема. Во всяком случае, с абсолютной уверенностью можно утверждать, что еще до захвата власти он занимал очень влиятельное положение в полисе. Прославился он прежде всего как военачальник (Геродот, История. I. 59; Аристотель, Афинская полития. 14. 1; Фронтин, Стратегемы. II. 9. 9), уподобившись в этом плане многим другим будущим тиранам в архаической Греции.

Писистрат начинал свою карьеру в рядах сторонников Солона, выступая до поры до времени в качестве союзника неоднократно упоминавшегося выше рода Алкмеонидов. Насколько можно судить, Диакрия – «вотчина» Писистрата – и Паралия, где особенным авторитетом пользовались Алкмеониды, в политическом отношении представляли собой в это время единое целое. Эти прибрежные регионы, население которых уже в силу объективных причин было более мобильным и в меньшей степени ориентированным на традицию, противостояли «срединной» области Аттики, так называемой Педиее (Равнине), остававшейся цитаделью старинной знати.

Здесь мы выходим на очень важный вопрос о характере политической борьбы в Афинах в середине VI в. до н. э. Античные авторы об этой борьбе сообщают следующее. Геродот (I. 59) пишет о противостоянии друг другу двух группировок – паралиев во главе с Алкмеонидом Мегаклом и педиеев, руководимых Ликургом (из древнейшего «автохтонного» рода Этеобутадов). Писистрат же, по словам «отца истории», создал рядом с этими двумя третью, свою собственную группировку гиперакриев. Обратим внимание, что Геродот ни слова не говорит о каких-то идеологических ориентациях трех группировок. Для него это просто региональные политические формирования.

Аристотель (Афинская полития. 13. 4), в полном соответствии с реалиями его времени и со своими личными склонностями, уже начинает теоретизировать. По его мнению, паралии добивались «среднего образа правления», педиеи стремились к олигархии, а диакрии – к демократии (их лидер Писистрат казался воплощением демократического политика). Перед нами – очевиднейший анахронизм. В середине VI в. до н. э. политическая идеология не могла еще стоять на таком уровне, чтобы породить раскол полисного сообщества на почве абстрактных понятий. Не говорим уже о том, что сторонников демократии в принципе не могло быть тогда в Афинах, поскольку никто еще не знал, что это такое, да и слова такого в лексиконе пока не появилось. Стагирит допускает и еще одну небрежность: ведет рассказ таким образом, как будто бы все три группировки появились одновременно, в то время как из Геродота мы видели, что диакрии (гиперакрии) Писистрата – более позднее создание, чем педиеи и паралии.

Еще дальше уходит от истины Плутарх (Солон. 13). Он, повторяя положения Аристотеля о политических «платформах» трех группировок, еще и относит их происхождение (всех трех!) к досолоновскому времени. Это вряд ли может соответствовать действительности и скорее представляет собой домысел биографа (более авторитетные авторы о столь раннем происхождении группировок не пишут). Реформы Солона радикально изменили положение в общественной жизни, притушили одни конфликты, породили другие, новые, и, в общем, после них политические констелляции должны были быть не такими, как в дореформенный период.

Как бы то ни было, к концу 560-х гг. до н. э. политическая борьба в Аттике приобрела «тройственный» облик. Писистрат, опираясь на свою возрастающую популярность, стал лидером отдельной группировки (здесь сведения Геродота заслуживают наибольшего доверия). Для этого он со своими сторонниками должен был выделиться из группировки паралиев, порвав, таким образом, с Алкмеонидами и Солоном. Впрочем, разрыв не был непреодолимым и не исключал в дальнейшем коалиций между противниками.

Что же касается характера трех группировок, то он достаточно ясен уже из их названий. Речь следует вести, подчеркнем еще раз, не о «демократах» или «олигархах», а о формированиях на региональной основе, отражавших не совпадавшие между собой интересы элиты и рядового населения основных частей Аттики. И не только интересы (экономические или иные), кстати, тут были задействованы, но и просто соперничество за власть между крупнейшими лидерами. В этом смысле нам в наибольшей степени импонирует упоминавшаяся выше концепция «регионализма» Р. Сили (Sealey, 1960; Sealey, 1976). При этом, разумеется, мы не будем отрицать, что педиеи, наверное, были особенно консервативны (если не по идеологии, то, во всяком случае, по всему образу жизни), что паралии могут в наибольшей степени считаться удовлетворенными существующим положением вещей «центристами», приверженцами сохранения и упрочения «солоновской конституции», а диакрии, так сказать, «радикалами», сторонниками перемен, поскольку область, в которой они жили, была самым бедным регионом афинского полиса. Но все это были в лучшем случае некие подспудные тенденции, а отнюдь не четко сформулированные программы.

В 561/560 г. до н. э. Писистрат, как известно, захватил тираническую власть в Афинах. Тираном он стал фактически с санкции полиса: народное собрание предоставило ему отряд телохранителей. Никакого сопротивления Писистрату, когда тот овладевал Акрополем, демос не оказал. Таким образом, установление тирании в Афинах следует считать не какой-то досадной случайностью, а закономерным и даже неизбежным фактом, совершившимся согласно (а не вопреки) воле большинства гражданского коллектива. Афинский полис как бы «созрел» для тиранического режима.

А как отнеслась аристократия к приходу Писистрата к власти? Насколько можно судить, пока она была еще не слишком встревожена. Главные из знатных лидеров, серьезнейшие из соперников Писистрата – и Мегакл, и Ликург, – остались в полисе, видимо, не видя для себя непосредственной опасности и не считая борьбу окончательно проигранной.

Придя к власти в первый раз, Писистрат не смог надолго удержать ее в своих руках. Для борьбы с тираном старые соперники Мегакл и Ликург, на время отложив разногласия, объединились. Вскоре Писистрат общими усилиями аристократов был изгнан из Афин. Впрочем, конкуренты проявили по отношению к нему демонстративную гуманность. Свергнутому тирану, судя по всему, не пришлось даже удаляться за пределы Аттики, и он засел в своем родовом поместье в Бравроне, выжидая перемен к лучшему.

Ждать пришлось недолго. Союз Ликурга и Мегакла, педиеев и паралиев не мог оказаться прочным ввиду своей неорганичности и вскоре распался. Стасис вспыхнул с новой силой. В этих условиях Мегакл первый начал переговоры с опальным Писистратом. Очевидно, сохранялась память о том, что когда-то они принадлежали к одному лагерю, и это облегчало возобновление контактов. Договоренность между аристократическими лидерами была достигнута на следующих условиях: Мегакл способствует возвращению Писистрата к власти, а в обмен на это последний берет в жены дочь главы Алкмеонидов. Однако если Мегакл и рассчитывал, что в обмен на услугу Писистрат станет орудием в его руках, то он глубоко ошибался: политик с такими амбициями ни при каких условиях не стал бы послушным исполнителем чьей-либо воли.

Впрочем, непосредственная цель сговора двух лидеров была сразу же достигнута: Писистрат вновь стал афинским тираном. Утвердившись у власти, он, как и было предрешено, женился на дочери Мегакла. Казалось бы, отношения его с Алкмеонидами складывались прекрасно. Мегакл даже назвал своего сына, родившегося в это время, Гиппократом – вне сомнения, в честь отца Писистрата, чтобы подчеркнуть дружбу и союз двух семей. Точно так же поступил брат Мегакла, носивший имя Алкмеонид.

Однако менее чем через год он опять был изгнан. Геродот (История. I. 61) сообщает, что на этот раз тиран покинул не только Афины, но и Аттику, то есть удалился с территории полиса. На этот раз положение Писистрата, вновь попавшего в опалу, выглядело значительно более затруднительным, нежели в годы его первого изгнания. Казалось, что теперь путь к власти в Афинах для него навсегда закрыт. Тиран-беженец, однако, отнюдь не примирился с ситуацией и вновь проявил огромную настойчивость и целеустремленность, желая все-таки добиться своего. Тем не менее его второе изгнание продолжалось долго, целых десять лет (556–546 гг. до н. э.).

Это десятилетие Писистрат провел в активных действиях. Мы встречаем его то неподалеку от Аттики, в городе Эретрия на Эвбее, то на северном побережье Эгейского моря, где он собственными силами (видимо, с ним ушло в изгнание определенное число сторонников) осуществлял колонизационные акции, осваивая территории, богатые месторождениями серебра. И действительно, если опальный тиран желал реванша, больше всего ему были теперь необходимы материальные средства, чтобы навербовать контингент воинов-наемников. И еще он, конечно, нуждался в верных друзьях. Таковые у него тоже нашлись – очевидно, в силу межполисной аристократической солидарности. Когда на одиннадцатый год изгнания тиран ощутил, что он в силах вновь попытаться достигнуть успеха и начал из Эретрии готовить вторжение на территорию Аттики, в его распоряжении были немалые силы: среди тех, кто взялся поддержать его притязания на власть, мы обнаруживаем и фиванцев, и эретрийцев, и аргивян, и – специально оговаривают источники – наксосского аристократа Лигдамида.

Этот пестрый, «интернациональный» отряд, состоявший частью из наемников, частью из добровольцев, в 546 г. до н. э. высадился в районе Марафона. Выступившее ему навстречу из Афин полисное ополчение было разбито в сражении. Так Писистрат в третий раз, и теперь уже окончательно, овладел властью в афинском полисе.

Можно с уверенностью утверждать, что афинская аристократия на этот раз пострадала сильнее, чем при первом и втором приходах Писистрата к власти. Так, пришлось уйти в изгнание Алкмеонидам во главе с Мегаклом, а ведь именно этот род до сих пор был главным препятствием для упрочения тирании. Впрочем, то был сознательный выбор Алкмеонидов. Похоже, что Писистрат никого насильно из полиса не изгонял, но многие представители знати, тяготясь режимом единоличной власти, сами покидали Афины и Аттику. Именно это говорит Геродот (История. VI. 35), в частности, о тогдашнем лидере рода Филаидов – Мильтиаде, сыне Кипсела. Его решение отправиться на Херсонес Фракийский было вполне добровольным. Скорее всего, то же следует сказать и о единоутробном брате Мильтиада – Кимоне, сыне Стесагора (будущем трехкратном олимпийском победителе), который при тирании тоже оказался в изгнании (Геродот, История. VI. 103). Как бы то ни было, полоса вооруженных смут в полисе была надолго пресечена.

* * *

Отзывы античной традиции о тирании Писистрата могут показаться парадоксальными и даже удивительными, если учесть, что в целом полисная идеология классической эпохи тиранов отнюдь не жаловала. Перед нами – серия панегириков, рисующих образ «идеального правителя». И характерно, что исходят они отнюдь не от апологетов тирании (ни Геродот, ни Аристотель таковыми не являлись). Насколько можно судить, перед нами – отражение в высшей степени благоприятной для Писистрата народной, фольклорной традиции, в которой на конкретное историческое лицо оказался наложен архетип «доброго царя», защищающего простых людей от произвола знати.

Какова же основа этой чрезвычайно устойчивой фольклорной традиции, переборовшей даже неприязнь граждан демократического полиса к тирании? Иными словами, какие реалии эпохи тирании стоят за процитированными похвалами? Во-первых, Писистрат, насколько можно судить, не отменил ни законов Солона, ни в целом «солоновской конституции», более того, не внес в нее сколько-нибудь серьезных изменений. По-прежнему собиралось народное собрание, функционировали Совет Четырехсот и Ареопаг, избирались должностные лица. Правда, как замечает Фукидид (VI. 54. 6), «тираны заботились лишь о том, чтобы кто-нибудь из их сторонников всегда занимал архонтские должности». Но добивались этого они не путем прямого и грубого диктата, а, следует полагать, через практику рекомендаций.

Во-вторых, социальным слоем, более всего выигравшим от тирании в Афинах, было, несомненно, среднее крестьянство. Кстати, именно в этой среде обычно складывается и бытует устная фольклорная традиции. Вразрез с вышесказанным, кажется, идет сообщение Аристотеля о том, что Писистрат взимал с крестьян десятину (подоходный налог в 10 %). Конечно, если он первый ввел в полисе такого рода подать, так сказать, изобрел ее e nihilo, вряд ли потомки сохранили бы о нем благодарную память (такие меры всегда бывают крайне непопулярными). Но как раз в этом позволим себе усомниться. Скорее всего, тиран просто «перевел на себя» те платежи, которые крестьяне ранее делали своим локальным лидерам-аристократам. Для него это стало источником значительных доходов, а положение крестьянства никак не ухудшилось. Очень может быть, что даже улучшилось, если допустить, что одновременно с «переадресовкой» подати она была снижена.

В «Афинской политии» приводится информация о ряде мер Писистрата, непосредственно направленных на улучшение положения крестьянства и приведших к росту экономики (Аристотель. Афинская полития. 16. 2–5). В том же контексте стоит и сообщение об учреждении разъездных судей (так называемых «судей по демам»), которые разбирали тяжбы между крестьянами прямо на местах. Ранее споры земледельцев разбирались локальными аристократическими лидерами, что способствовало укреплению власти этих последних над рядовым населением. Именно эту-то власть Писистрат и хотел подорвать. Теперь функция судей на самом низшем уровне переходила из рук глав знатных родов в руки полисного института; делался еще один шаг на пути освобождения демоса от авторитета евпатридов. Все это чрезвычайно способствовало консолидации полиса.

Опираясь на возросшее богатство Афин (и свое личное), тиран приступил к проведению весьма активной внешней политики, имевшей целью максимально повысить роль афинского полиса в Элладе, превратить его по возможности в ведущий центр греческого мира, с которым будут считаться все. Именно в это время, во второй половине VI в. до н. э., начался значительный подъем Афин (которые еще недавно были рядовым полисом) во всех сферах – политической, экономической, культурной. Безусловно, в этом сыграли немалую роль реформы Солона, эффект которых во всей своей полноте начал ощущаться лишь со временем. Но неправомерным было бы отрицать и заслуги Писистрата в этом «афинском рывке».

* * *

В 527 г. до н. э. Писистрат, мирно дожив до старости (Фукидид, История. VI. 54. 2; Аристотель, Афинская полития. 17. 1), умер естественной смертью. Настолько прочным было его положение и настолько значительной – его популярность, что власть без каких-либо проблем или кризисов автоматически перешла к его сыновьям Гиппию и Гиппарху (Писистратидам). Первый из них, собственно, унаследовал власть тирана (для закрепления своего статуса он лично занял в 526/525 гг. до н. э., то есть как только представилась возможность, должность архонта-эпонима). Гиппарх же стоял на второй позиции в государстве, отвечая, если выразиться современным языком, прежде всего за культурную политику.

Первоначально Гиппий стремился продолжать мягкую и гибкую политику отца, снискавшую ему народную любовь. Он пошел даже дальше Писистрата, приняв решение примириться с аристократами, когда-то боровшимися против основателя афинской тирании, а теперь по большей части проживавшими в изгнании. Судя по всему, именно в начале правления Гиппия эти аристократические семьи (Алкмеониды, Филаиды, Керики) получили возможность возвратиться на родину; более того, их лидеры и видные представители были демонстративно приближены ко двору тирана, получили возможность занимать высокие государственные должности, вплоть до должности архонта-эпонима. В 525/524 г. до н. э., сразу после Гиппия, эпонимом был Клисфен, глава рода Алкмеонидов. В 524/523 г. до н. э. эта должность досталась Мильтиаду из рода Филаидов (скорее всего, это будущий марафонский победитель), в 523/522 г. до н. э. – некоему Каллиаду, очевидно, из рода Кериков. После этого, в 522/521 г. до н. э., первым архонтом был поставлен сын тирана – Писистрат Младший. Могла даже создаться иллюзия возрождения традиционного аристократического режима, но только без присущих ему смут и при всеобщем согласии.

Подобное благоденствие, однако, не могло продолжаться слишком долго. В 514 г. до н. э. ситуация в Афинах была взорвана дерзким заговором, организованным двумя аристократами из рода Гефиреев – Гармодием и Аристогитоном. Жертвой их выступления, имевшего место на празднике Панафиней, стал Гиппарх. Заговор 514 г. до н. э. очень хорошо отражен в источниках: о нем сообщают такие ранние и авторитетные авторы, как Геродот (VI. 55 слл.), Фукидид (VI. 53 слл.), Платон (Гиппарх. 229b слл.), Аристотель (Афинская полития. 18. 2 слл.), и некоторые из перечисленных свидетельств подробны и детальны. Парадоксальным образом все эти представители античной нарративной традиции не видят в убийстве Гиппарха практически никакой политической подоплеки и считают, что заговорщики действовали из чисто личных мотивов, мстя за нанесенную тиранами обиду. Это резко контрастирует с теми светлыми, исполненными достоинства образами Гармодия и Аристогитона – «тираноубийц» и «борцов за демократию», – которые запечатлелись в демократической афинской идеологии V в. до н. э. Их фигуры подверглись сильнейшей мифологизации, и впоследствии наиболее эрудированным ученым (Геродоту, Фукидиду, Аристотелю) приходилось – не из антидемократизма, а из обычной акрибии – разоблачать расхожие домыслы, указывая, в частности, что правящим тираном был не убитый заговорщиками Гиппарх, а Гиппий, что тирания не только не была ликвидирована их поступком, а, напротив, стала после этого более суровой и т. п.

Впрочем, полностью исключать наличие политических мотивов в заговоре Гармодия и Аристогитона все же нельзя. Во всяком случае, сам Гиппий, оставшийся в живых и сумевший вновь поставить ситуацию под свой контроль, явно считал опасность – не только для себя лично, но и для режима – весьма значительной. Хотя сами «тираноубийцы» погибли, репрессии, судя по всему, на этом не остановились. Вновь были изгнаны из Афин многие представители аристократии, в том числе Алкмеониды, в очередной раз удалившиеся в Дельфы. Вскоре после этого они во главе своих сторонников вторглись в Аттику, некоторое время силой удерживали местечко Липсидрий, но затем были оттуда выбиты.

Правление тирана приняло более жесткие формы, и он стал стремительно утрачивать популярность. Понимая это, Гиппий начал даже строить в прибрежном местечке Мунихия крепость, где бы ему можно было укрыться в случае какой-либо прямой угрозы. Однако крепость, судя по всему, так и не была достроена, поскольку события развивались быстрее, чем ожидал сын Писистрата. Благодаря интригам тех же Алкмеонидов, имевших влияние на дельфийское жречество, однозначно негативную позицию по отношению к афинской тирании заняла Спарта. В 510 г. до н. э. Гиппий был свергнут и изгнан из полиса спартанским войском во главе с царем Клеоменом I. Отметим, что гражданский коллектив Афин хотя не выступил активно против своего тирана, но и не поддержал его, а остался пассивным зрителем происходящего. Единственной силой, которая попыталась помочь Гиппию, была конница из дружественной ему Фессалии.

Таков был эпилог афинской тирании. После ее ликвидации в государстве вновь разгорелась межаристократическая борьба. Возвратившиеся с армией Клеомена евпатриды-«политэмигранты», похоже, «ничего не забыли и ничему не научились». Однако общество, в котором они жили, уже изменилось, как бы они ни старались этого не замечать. За годы тиранического режима рядовые граждане настолько эмансипировались от влияния знати, что были готовы к установлению демократии. Может быть, в этом и заключается главный итог правления Писистрата и Писистратидов.

Тема III. От архаики к классике: рождение афинской демократии и аристократическая элита

Лекция 7. Реформы Клисфена и изменение механизмов политического влияния

Итак, вторая половина архаической эпохи, особенно VI в. до н. э., была в Афинах «золотым веком» аристократии. Затем начинаются изменения: происходит постепенная элиминация политической роли афинской аристократии как социального слоя, достигающая логического конца в IV в. до н. э. Относительно точной датировки отдельных стадий указанного здесь процесса в антиковедении последних десятилетий произошли достаточно серьезные сдвиги. Если ранее отправной точкой для конца господства знатных родов признавалось законодательство Солона, а событием, завершившим переход власти от знати к демосу, – реформы Клисфена, то теперь очень многие исследователи указывают, что еще и на протяжении большей части V в. до н. э. аристократия продолжала играть в афинском обществе огромную роль, и подлинным рубежом, знаменующим радикальное ослабление этой роли, можно считать лишь Пелопоннесскую войну.

Безусловно, ни в коей мере нельзя недооценивать важности солоновских и в особенности клисфеновских нововведений (последние теперь станут предметом нашего основного внимания). Они оказали огромное влияние на складывание демократического афинского полиса. Но их непосредственное воздействие на аристократические роды заключалось не в абсолютном умалении значения последних, а скорее в изменении механизмов власти, используемых аристократами. В области этих механизмов начиная с Клисфена и в течение V в. до н. э. действительно произошли существеннейшие изменения, на которых следует остановиться подробнее.

Характерно, что именно представители знатных родов становятся первыми вождями демоса, когда тот как весомая сила выдвигается на политическую арену. Парадоксально, но факт: само формирование классической (в любом смысле слова) афинской демократии, в ходе своего развития оттеснившей древнюю знать на периферию общественной жизни, являлось во многом результатом волевых действий ряда аристократических по своему происхождению, положению, менталитету лидеров: Солона, Писистрата, Клисфена, Фемистокла, Перикла. Первоначальная апелляция к демосу была связана не с какими-то принципиальными «демократическими» убеждениями части аристократов, а со стремлением опереться на нового (и сильного) союзника в борьбе с соперниками; иначе говоря, она воспринималась как еще один механизм власти и влияния. Этот новый метод борьбы за власть доставлял отдельным аристократам сиюминутные выгоды, но в перспективе приводил к перетеканию властных полномочий из их рук к инициированным ими же демократическим институтам.

Здесь необходимо сделать одну оговорку. Иногда в исследовательской литературе можно встретить утверждение о том, что аристократия в архаической Греции была слоем консервативным, державшимся за старое, противившимся прогрессу, реформам, переменам и т. п. (например: Cerrato, 1985; Дворецкая, Залюбовина, Шервуд, 1993, с. 16–17). Утверждение это, в какой-то степени ставшее общим местом, как нам кажется, не имеет опоры в источниках. Перед нами неточность, но неточность вполне объяснимая. Подобного рода суждения об аристократии идут, насколько можно судить, еще от классической французской историографии прошлого столетия. В устах ее представителей они звучали вполне оправданно, поскольку обусловливались конкретнополитической ситуацией на их родине в предшествовавшую эпоху – в конце XVIII в., в годину Великой французской революции. В условиях того времени действительно аристократия в массе своей выступала решительной защитницей «старого режима»; если же отдельные ее представители (Лафайет, Мирабо, Филипп Эгалите) и оказывались участниками революционного движения, то лишь в рамках наиболее умеренного его крыла. Лидеры же наиболее радикальных течений (не только якобинцев, но даже и жирондистов) были все как один выходцами из «третьего сословия». Аристократия могла играть аналогичную консервативную и реакционную роль и в других исторических ситуациях Нового времени. Но во всех таких случаях это была, как правило, уже разлагающаяся аристократия, озабоченная только сохранением собственных привилегий и не желающая ни с кем их делить.

Совсем иначе обстояло дело в античном мире, в частности, в Греции эпохи архаики и классики. Легко заметить, что в то время во главе любых реформ, любых прогрессивных перемен и сдвигов всегда стояли представители аристократической верхушки общества. В частности, все «отцы-основатели» афинской демократии – от Солона до Перикла – принадлежали к кругу древней знати. Иными словами, аристократия не только не являлась самым консервативным, реакционным слоем; напротив, она была, пожалуй, наименее склонной к консерватизму. Причины этого вполне ясны. Отсутствие необходимости заниматься повседневным трудом доставляло аристократии большое количество досуга. В силу этого она становилась, бесспорно, самой образованной частью общества и, следовательно, имела самый широкий кругозор, привыкала смотреть на вещи широко, без комплексов. Соответственно, аристократы были более, чем кто-либо, восприимчивы ко всем новым веяниям. Оплотом же консервативных настроений в рассматриваемый период (как, наверное, и всегда) было крестьянство. Сам образ жизни крестьянина – размеренный, цикличный, традиционный – влек за собой неприятие каких бы то ни было новшеств, если они не являли собой то, что С. Я. Лурье называл «консервативной юридической фикцией», когда реформа представляется как восстановление старинного, «исконного» порядка вещей (Лурье, 1925, с. 18).

Из вышесказанного вытекает и то, что нельзя так же бездумно ставить знак равенства между понятиями «аристократы» и «олигархи». Характерно, что в период, когда олигархическое, антидемократическое движение в Афинах достигло пика (конец V в. до н. э., время переворотов Четырехсот и Тридцати), среди лидеров олигархических гетерий мы практически не находим выходцев из древних аристократических родов. Едва ли не единственное исключение – Критий из рода Кодридов. Основной социальной базой олигархических переворотов было то же зажиточное крестьянство, «гоплитская» прослойка. Аристократы же, повторим, внесли наибольший вклад как раз в демократизацию афинского полиса.