Полис, логос, космос: мир глазами эллина. Категории древнегреческой культуры

В целом даже при беглом сравнении двух цивилизаций, созданных на одной и той же земле одним и тем же народом, – ахейской и возникшей позже классической греческой, полисной, – не может не броситься в глаза: они совершенно разные! Не только пути социально-политического развития не совпадали; очень непохожими друг на друга были и основные черты культуры. Во II тысячелетии до н. э. мы не встречаем еще тех особенностей, которые столь отличали впоследствии культурную жизнь античной Эллады, – пластичности, гармоничности, эстетически окрашенного рационализма… Словом, всего того, о чем еще пойдет речь на дальнейших страницах этой книги.

* * *

Ахейская цивилизация, в отличие от минойской, пала не в результате природной катастрофы, а под воздействием чисто «человеческих» причин. Племена, жившие к северу от основных очагов ахейской культуры, в Македонии и Эпире, стояли на более низком уровне развития, не шагнув еще на стадию цивилизации и государственности. Однако они уже были знакомы с употреблением металла, и их оружие не уступало микенскому. В этническом отношении эти племена были неоднородны: наряду с иллирийцами, фракийцами и др., важное место среди них занимала греческая племенная группа дорийцев.

В XII в. до н. э. весь мир этих племен по неясным науке причинам пришел в движение. Началось настоящее «великое переселение народов». Обитатели Северных Балкан снялись с насиженных мест и устремились на юг и восток, в соседние богатые и процветающие области, оставляя за собой развалины и пожарища. В результате этих передвижений пало могущественное Хеттское царство в Малой Азии; еще более сильный Египет едва смог отбить от своих границ нападения северных племен («народов моря»).

Ахейска я Греция оказалась лишь слегка затрону та этим грандиозным переселением. Но и это стало для нее смертельным ударом. Почти все дворцы, по археологическим данным, серьезно пострадали, некоторые были сожжены. Погибло множество людей; непоправимый ущерб был нанесен экономике. Затем пришельцы отхлынули из опустошенной страны обратно на север. В Греции остались только дорийцы и родственные им племена – греки, но непричастные к крито-микенской культуре. Они заселили почти весь Пелопоннес, часть Средней Греции. Побежденные ахейцы частью были оттеснены в суровые горные области, например, в Аркадию (в центральной части Пелопоннеса), частью порабощены завоевателями, частью бежали из страны.

На территории Эллады вновь пресеклись традиции государственности и цивилизации. Заглохла городская жизнь. Были утрачены даже многие основные производственные навыки: забыты секреты каменного строительства, фресковой живописи, исчезла письменность. Прервались связи со странами Востока. В обстановке хаоса и разрухи кое-где еще доживали свой век последние островки ахейской культуры, но и они к концу XII в. до н. э. пришли в окончательный упадок.

Неизбежен вопрос: в чем же причина столь быстрого крушения блестящей ахейской цивилизации? Какими-то полудикими племенами были разгромлены мощнейшие цитадели. Это давно уже удивляло ученых, и не случайно, что наряду с традиционной концепцией «дорийского вторжения» стали предлагаться и иные причины упадка.

Указывали, прежде всего, что нужно учитывать внутреннюю непрочность ахейских дворцовых царств. Дворцы были только центрами потребления, расточавшими ресурсы страны. Основная масса населения не ощущала практически никакой общности с собственной государственностью и, соответственно, в трудную минуту не оказала ей никакой поддержки. Вполне можно представить себе даже ситуации, когда рядовые ахейские крестьяне помогали дорийским пришельцам разрушать ненавистные дворцы.

Способствовать непрочности ахейских государств должны были и постоянные междоусобные конфликты между ними, ослаблявшие всех участников, что было только на руку завоевателям. Некоторые ученые считают, что положение усугубили также какие-то стихийные бедствия, обрушившиеся на страну, например, засухи и неурожаи, продолжавшиеся несколько лет подряд. Всё чаще высказывается точка зрения, согласно которой «дворцовые царства» стали жертвами системного кризиса: они рухнули под тяжестью собственных социально-экономических и социально-политических структур, чрезмерно усложнившихся по меркам бронзового века.

Причины данного «цивилизационного краха», таким образом, могли быть многообразными, действовавшими в сочетании. Во всяком случае, ясно одно: микенская цивилизация оказалась в какой-то степени эфемерной. Стоило уничтожить правящую верхушку ахейских государств, и вся стройная пирамида власти развалилась, как карточный домик. «Дворцовые царства» прекратили существование: на их месте остался раздробленный мир сельских общин, из которых впоследствии выросли полисы.

Рождение нового мира

Но всё-таки – как и почему это произошло? Можно ли ответить на вопрос, каковы причины того, что именно в Элладе восточный путь развития оказался тупиковым и впервые в мире реализовался совершенно особый, уникальный вариант организации общества?

Иными словами: как и почему возник феномен полиса, какие факторы при этом действовали? Проблема, о которой теперь пойдет речь, – одна из самых сложных в истории античности. Она издавна привлекает пристальное внимание ученых, но и поныне нельзя сказать, что эта проблема решена. В условиях острого дефицита информации о ранних этапах развития греческой цивилизации вообще можно скорее выдвигать более или менее вероятные гипотезы, чем претендовать на окончательную и безоговорочную истину. Часто мы можем ответить только на вопрос «как?», а вопрос «почему?» просто неразрешим.

Решающую роль сыграла, несомненно, специфика исторического развития. Чтобы понять, как сложился полисный мир, нужно обратиться к конкретным обстоятельствам и предпосылкам его формирования[46]. Для того-то нам и пришлось вначале сделать «шаг назад» и поговорить о том, как выглядела Греция до появления полисов.

Напомним, что во II тысячелетии до н. э. полисы еще не существовали, основной политической формой было так называемое дворцовое царство. Этот тип государства был более крупным, чем позднейший полис. Более крупным не столько в территориальном, сколько в структурном плане: полис – одна отдельная община, а дворцовое царство было объединением ряда сельских общин под верховной властью монарха.

Монарх – анакт – управлял государством, опираясь на разветвленный бюрократический аппарат. В этом аппарате для нас особенно интересна должность, именовавшаяся «басилей». Этимология этого термина неясна ученым; возможно, слово имеет догреческое происхождение. Басилей не был высокопоставленным сановником. Он являлся главой отдельной сельской общины, подчинялся верховной власти анакта и занимал место одного из низших звеньев административной цепочки. Говоря современным языком, басилей в ахейском государстве – это что-то вроде деревенского старосты. Под контролем одного анакта могло находиться несколько десятков басилеев.

А впоследствии, в классической греческой цивилизации, ситуация резко изменилась. Титул «анакт» уже, как правило, не применялся к людям, а лишь к богам, да еще к мифологическим героям самого высокого ранга. Обычным словом для обозначения царя стало, как ни парадоксально, именно «басилей». Как же это получилось? Ответив на этот вопрос, мы тем самым раскроем (хотя бы отчасти) и загадку перехода от дворцового царства к полису.

В результате так называемого «дорийского нашествия» дворцовые царства рухнули. Однако мир сельских общин, входивший в состав этих государств, естественно, никуда не делся. Он продолжал существовать, жить своей жизнью. Если можно так выразиться, анакты исчезли, но басилеи остались. Они-то и стали теперь высшей, ни от кого не зависящей властью, «последней инстанцией».

С социума (общества) как бы сняли самый верхний этаж. И этот социум дворцового царства распался, расчленился, превратился в конгломерат мелких сельских общин, пестрый и в то же время единообразный[47]. Каждая такая община представляла собой деревню или в лучшем случае поселок, окруженный сельскохозяйственными угодьями. Тем не менее эти селения гордо называли себя «полисами» (городами), хотя в стадиальном плане они были, если пользоваться современным определением, скорее протополисами. Однако каждое из них пользовалось полной независимостью, и в этом смысле они являлись зачатками будущих классических полисов. Дальнейшее их развитие было уже вполне естественным и закономерным развертыванием потенций, изначально заложенных в самом феномене. Развитие это заключалось прежде всего в том, что в ходе процесса интенсивной урбанизации, проходившего в течение архаической эпохи, деревни и поселки превращались в города. Следовательно, сельские общины перерастали в городские; тем самым из протополиса рождался полис. Ведь выше полис как раз был определен как городская гражданская община.

Полис и даже протополис буквально с первых шагов своего существования замыкался на себя, «окукливался», превращался в самодовлеющий мирок, опирающийся по возможности только на собственные силы и противопоставленный остальному миру. Отношения с соседними такими же полисами были напряженными, враждебными и вообще сводились к минимуму. Ведь от соседей всегда можно было ждать недоброго. В подобных условиях сложились идеалы автаркии и автономии – экономической и политической самостоятельности.

Главой протополиса оказывался басилей. Но, как бы этот правитель ни пытался уподобиться былому ахейскому анакту, в его распоряжении уже не было мощных властных механизмов: ни бюрократии, ни профессионального войска. Поэтому власть басилеев являлась весьма рыхлой и примитивной; иной она и не могла быть.

Басилея окружали аристократы. Вопрос о генезисе этого социального слоя в греческих полисах до сих пор неясен ученым. Аристократы противопоставляли себя низшим слоям населения, демосу, прежде всего своим происхождением. Они возводили свои родословные к легендарным героям ахейской эпохи, упоминавшимся в эпических поэмах: кто к Гераклу, кто к Аяксу, кто к Нелею… Достоверность этих генеалогий ныне, конечно, уже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

Впрочем, известно, что в архаичных, традиционных обществах люди очень трепетно относятся к своим генеалогическим преданиям, помнят наизусть длинные перечни предков – десятки имен, сменяющих друг друга из поколения в поколение. Вносить в эти перечни произвольные изменения, приписывать себе чужих предков или придумывать несуществующих – кощунственно, недопустимо. Это чревато божественным наказанием. Вряд ли такие фальсификации родословных часто предпринимались: ведь атеистов на этой ранней стадии развития греческой цивилизации еще не было, все верили в богов и в возможность кары с их стороны. Так что в основном аристократические генеалогии греков заслуживают того, чтобы к ним относились серьезно.

Аристократия в полисе могла формироваться различными путями. Например, за несколько веков разрастается царский род. Отпрыски его боковых ветвей, так сказать, «принцы крови», уже не имеют законного права на престол, но знатного происхождения у них никто отнять не может, и им они гордятся. Другой вариант: в результате синойкизма (объединения) сливаются в единый полис несколько общин – каждая во главе со своим басилеем. Один из этих басилеев, самый сильный, становится главой нового государства, а другие превращаются в обычных аристократов.

Возможно было, наконец, и внедрение аристократии извне – путем иммиграции. Так, в Афины на рубеже II–I тысячелетий до н. э. переселились многие беженцы-аристократы из Пелопоннеса, спасавшиеся от нашествия дорийцев. Афиняне радушно их принимали, и эти высокородные изгнанники сразу занимали высокое положение в общине. Один из иммигрантских знатных родов – Медонтиды из мессенского Пилоса – стал даже правящей династией афинских царей-басилеев.

Чем больше становилось в полисе аристократов, тем больше их сословие усиливалось. А усиливаясь, стремилось к власти и постепенно ограничивало полномочия царей, отнимало у них одну за другой важнейшие функции. Слабые басилеи при всем желании не могли противиться этому массированному натиску и поневоле шли на уступки. Заканчивалось это практически всегда полным их отстранением от управления государством. Примитивная монархия превращалась в республику – вначале с олигархическим устройством, где правил более или менее узкий круг знати.

Приведем пример такого перехода, который стал известен (точнее, реконструирован нами) совсем недавно. Археологами открыт на острове Эвбея, в районе современной деревушки Левканди, какой-то очень крупный раннегреческий город, впоследствии погибший. К сожалению, неизвестно его античное именование, из-за чего в научной литературе этот центр обычно так и именуют – Левканди.

Значение этого поселения в особенной степени выясняется по итогам раскопок его некрополей (кладбищ), на которых обнаружены почти две сотни могил и более сотни погребальных кострищ. Все они датируются XI–IX вв. до н. э., и, что чрезвычайно примечательно, ни одно не было разграблено в древности. В результате богатейший материал предстает во всей своей изначальной полноте.

На одном из левкандийских некрополей были обнаружены остатки постройки середины X в. до н. э. – здания размером 45×10 м, с рядом деревянных колонн вокруг и апсидой с одной стороны. Этот сенсационный памятник перечеркивает многие элементы устоявшихся воззрений на историю эволюции античной архитектуры и побуждает к серьезной ревизии всех этих взглядов. Еще недавно никому и в голову не могло прийти, что в столь раннюю эпоху возводились такие монументальные сооружения. Левкандийское здание сопоставимо по размерам со средним дворцом микенской эпохи, а с другой стороны уже приближается к среднему храму эпохи классической (хотя пропорции еще иные – более узкие и вытянутые).

В центральной части постройки открыты два очень пышных захоронения, мужское и женское. Труп мужчины был кремирован, а прах помещен в кипрскую бронзовую амфору середины XI в. до н. э., тело же женщины подверглось ингумации. Столь близкое соседство двух разных погребальных обрядов, кстати, само по себе наводит на далеко идущие размышления, но однозначного ответа пока нет.

Несомненно, похороненные лица – царь и царица. Здание же было, согласно двум основным точкам зрения, либо их дворцом, либо (это мнение ныне, кажется, преобладает) святилищем, специально возведенным над их могилами для почитания героизированной после смерти царственной четы. Впрочем, последний тезис имеет, как нам представляется, существенное слабое место: по археологическим данным, вскоре после погребения здание было разобрано. Довольно странной выглядит ситуация, когда столь монументальное сооружение, не имеющее сколько-нибудь близких аналогий в Греции этого времени (по крайней мере, пока такие аналогии неизвестны), вначале строится, а затем, чуть ли не сразу, ликвидируется.

Поэтому значительно более вероятным видится нам иной ход событий. Правитель Левканди, беспрецедентно возвысившись, возвел себе подобающий своему величию дворец. Затем он скончался, – кстати, не была ли его смерть насильственной, происшедшей в результате государственного переворота? На эту мысль наводит тот факт, что царь и царица одновременно умерли и были погребены, а естественная смерть сразу мужа и жены случается редко. Владетельных особ похоронили в их же прежней резиденции, а после этого саму эту резиденцию разрушили, а весь прилегающий регион обратили в кладбище. Мотивы подобного поступка могли быть разными и, не исключено, действовавшими в комплексе. С одной стороны, если, действительно имело место убийство, то неизбежным последствием для убийц становился страх ритуального осквернения и, несомненно, мести со стороны духа погибшего монарха. Не удивительно в подобных условиях, что дворец, в котором этот последний жил и был, вероятно, умерщвлен, а затем там же (прямо на месте умерщвления?) похоронен, уже никак не могло выполнять свою прежнюю функцию, становилось в этом плане табуированным.

Во-вторых, разрушение царского дворца могло в политической сфере маркировать ликвидацию монархии и переход к иной форме государственного устройства. Таким устройством, скорее всего, была самая ранняя форма олигархии, при которой власть находится в руках бывшего царского рода.

Интересен в качестве исторической параллели тот факт, что примерно в то же самое время аналогичным образом (разве что без кровавых эксцессов, да и это нельзя утверждать с полной определенностью) развивались события в Афинах – государстве соседнем с Эвбеей и конкурировавшем в эту пору с Левканди за положение важнейшего экономического и политического центра Эллады. Эти афинские события, в отличие от левкандийских, получили некоторое отражение в письменных источниках. Там происходил переход от царской власти к выборной коллегии архонтов, но участие в политическом процессе вплоть до конца VIII в. до н. э. принимали только члены царского рода Медонтидов. В целом этот процесс (как в Афинах, так и в Левканди) может быть охарактеризован как начальный шаг в становлении полиса. В любом случае характерно, что этот шаг был совершен примерно одновременно в двух самых развитых поселениях тогдашнего греческого мира.

Кажется, в пользу нашей интерпретации памятника говорит тот факт, что, по археологическим данным, у входа в разрушенный «героон» возникла группа необычайно богатых могил – особый сектор некрополя, функционировавший около 130 лет. В нем справедливо видят кладбище царского рода. Того самого царского рода, добавим мы, который, судя по всему, после смерти «правителя-героя» правил в Левканди.

Итак, происходила децентрализация власти, придание ей коллективного характера. Как в свое время на смену анактам пришли басилеи, так теперь их место у кормила полисов заняли аристократы. Эта тенденция продолжалась и в дальнейшем: в конце концов в ряде полисов (хотя отнюдь не во всех) появилось демократическое устройство. Аристократы, оттеснившие басилеев, в свою очередь были оттеснены демосом.

Небольшие размеры полиса, его обозримость и относительная простота государственного устройства делали возможным руководство им и для группы аристократов, и даже для собрания всей общины. Не было потребности в централизованной власти, решавшей сложные вопросы управления в огромном обществе. Позже, когда некоторые полисы разрослись, а общественная жизнь в Элладе усложнилась, усложнились и задачи управления. Но к этому времени граждане полисов уже приобрели значительные навыки совместного решения общественно значимых вопросов. Так формировался феномен греческого полиса, постепенно обретая присущие ему черты.

* * *

Время складывания и развития греческого полиса, пришедшееся на архаический и классический периоды, было одновременно временем рождения и становления личности – впервые в европейской истории. Это выражалось в параллельном существовании двух тенденций во всем общественном бытии античной Эллады: индивидуалистической и коллективистской.

Первая из них проявлялась в ярко выраженном стремлении формирующейся личности заявить о себе в полный голос на всех поприщах социально-политической жизни, в стремлении во всем быть первым. Характерным симптомом нарастания личностного начала уже на заре архаической эпохи стала почти повсеместно свершившаяся в Греции замена примитивных монархий во главе с басилеями на аристократические режимы. Это, в свою очередь, немедленно повело к острой борьбе за власть между знатными лидерами. Борьба, которую вели друг с другом яркие личности, зачастую имела результатом многолетнее состояние непрекращающейся междоусобной смуты. А в ряде развитых полисов выделилась и восторжествовала над остальными «сверхличность» – тиран.

Феномен греческой тирании был, без сомнения, порождением именно индивидуалистической тенденции в политической жизни. Как справедливо писал уже знакомый нам выдающийся историк античности Ю. В. Андреев, «в тираническом государстве могущество и значимость отдельной, правда, одной-единственной личности намного превышали все допустимые, по греческим понятиям, нормы»[48]. Тирания являлась отклонением, но отклонением вполне органичным и естественным, следствием одностороннего и чрезмерного развития одной тенденции в ущерб другой.

Что же касается этой второй тенденции, коллективистской, то она тоже вызвала к жизни целый ряд явлений. Среди них – появление гоплитской фаланги, сплоченного коллектива воинов, согласованно действующего на поле боя. Коллективистские начала заметны в деятельности греческих законодателей. Изданные ими первые в Элладе своды письменных законов вводили единые, обязательные для всех нормы поведения в рамках гражданской общины. Яркое проявление полисного коллективизма – такой своеобразный институт, как остракизм, временное (до 10 лет) изгнание с территории полиса политиков, казавшихся «опасными»[49] С его помощью община избавлялась от «чрезмерно» ярких и влиятельных личностей.

В прямой связи с коллективизмом стоит складывание полисного патриотизма в Греции. Это, следует сказать, произошло не сразу. Так, героям Гомера – а его поэмы отражают самую раннюю стадию в становлении полисного греческого социума – патриотизм был еще практически чужд. Для вождей, изображенных в «Илиаде», скорее характерно поведение ярчайшего их представителя – Ахилла, который под влиянием чисто личной обиды, нанесенной ему «главнокомандующим» Агамемноном, самоустраняется от общего дела, отказывается воевать, а возвращается на поле боя лишь под влиянием другой, опять же чисто личной обиды – гибели своего друга Патрокла от руки троянского героя Гектора. Кстати, как ни парадоксально, именно этот последний – не греки, а их главный враг! – выступает в гомеровском эпосе образцом пламенного патриота. Ему принадлежат знаменитые слова:

Знаменье лучшее всех – за отечество храбро сражаться![50]

А вот в архаическую и особенно в классическую эпоху нормой для грека стала беззаветная защита родного города-государства от любых внешних врагов. Правда, подчеркнем, то был патриотизм узко-локальный, полисный в прямом смысле слова. Афинянин был патриотом Афин, спартанец – Спарты, коринфянин – Коринфа, а не всей Эллады.

Две названные тенденции, индивидуалистическая и коллективистская, были не только взаимодополняющими, но и, конечно, противостояли друг другу, находились в диалектическом противоборстве. Такого рода «единство и борьба противоположностей» во многом обусловили само формирование античной полисной цивилизации.

Лишь в очень редких, единичных случаях одной из тенденций удавалось взять верх над другой, достигнуть решительного преобладания. Так, в Спарте безусловно восторжествовал коллективизм, что повело к подавлению личности. Об этом мы уже говорили выше. В некоторых полисах, наоборот, значительно сильнее были индивидуалистические начала, а это порождало совсем иные явления. В качестве примера можно назвать Сиракузы на Сицилии. История этого полиса в течение нескольких веков шла по одному и тому же заколдованному кругу: постоянные вспышки внутренней смуты, очень частое установление и свержение тиранических режимов. Можно сказать, что единственным стабильным фактором была постоянная нестабильность. Политическая жизнь Сиракуз протекала в рамках какой-то непрерывной смены одних и тех же картинок в калейдоскопе.

Кстати, характерно опять же диалектическое сближение противоположностей. В Спарте мы видим «подмороженную», окостеневшую политическую структуру и, как следствие, отсутствие движения вперед. В Сиракузах же – видимость бурной активности, но при этом, в сущности, вращение на одном месте, и в результате – тоже отсутствие движения вперед.

Весь же остальной греческий мир располагался между двумя этими «полюсами». В типовом полисе индивидуалистическая и коллективистская тенденции сосуществовали примерно «на равных». Соответственно, периоды стабильности и смуты чередовались, сменяя друг друга. И в каждом государстве приходилось искать какой-то свой баланс между двумя началами.

Не только в разных регионах, но и на разных этапах истории Эллады этот баланс, естественно, оказывался неодинаковым. Так, Греко-персидские войны, когда сильна была необходимость совместного отпора общему врагу, породили усиление коллективизма.

Временем наиболее гармоничного равновесия между индивидуалистической и коллективистской тенденциями стала в греческом мире, особенно в Афинах, середина V в. до н. э. И, наверное, не случайно, что именно этот хронологический отрезок вошел в историю как период наивысшего, неповторимого взлета древнегреческой полисной цивилизации, «золотой век Греции».

А впоследствии, в IV в. до н. э., в эпоху кризиса классического полиса, индивидуализм решительно восторжествовал над коллективизмом – и, наверное, уже до такой степени, что это стало несовместимым с основными полисными принципами. Баланс, на котором они зиждились, был подорван, и история классической Эллады подошла к концу. Но об этом речь пойдет уже в заключительной части нашей книги.

А пока хотелось бы еще представить индивидуалистическую и коллективистскую тенденции, так сказать, в лицах, на примерах конкретных деятелей раннегреческой истории. Воплощением индивидуализма в максимальной степени может считаться тиран, воплощением коллективизма – мудрец-законодатель. Из этого и будем исходить.

Среди тиранов архаического периода особенно яркими фигурами выглядят Кипсел и его сын Периандр, правители Коринфа. О приходе этой династии к власти Геродот рассказывает следующее. Коринфский полис в VII в. до н. э. был олигархическим, у власти стоял знатный род Бакхиадов. Откуда-то Бакхиадам стало известно прорицание, согласно которому мальчик, родившийся в семье коринфянина Эетиона, должен в будущем свергнуть их и стать тираном.

«Бакхиады послали десять человек из своей среды в то селение, где жил Эетион, чтобы убить младенца. Так вот, эти люди,… ворвавшись в дом Эетиона, потребовали младенца. Лабда же (жена Эетиона – И. С.) вовсе не подозревала, зачем они пришли. Думая, что они требуют ребенка из дружелюбия к его отцу, она принесла младенца и отдала в руки одному из них. А они уговорились дорогой, что взявший сначала на руки ребенка и должен его бросить оземь. Когда же Лабда принесла и отдала младенца, то дитя по божественному внушению улыбнулось. Этот человек заметил улыбку младенца, и какое-то чувство жалости удержало его от убийства. Тогда он передал младенца второму, а тот третьему. Так ребенок прошел через руки всех десяти человек, и они один не захотел его погубить. Тогда они отдали дитя назад матери и вышли из дома»[51].

Разумеется, вскоре посланные убийцы опомнились и вернулись за мальчиком. Но мать к тому времени успела спрятать его в сундучок, и ребенок не был найден. Сундучок, или ларец, – по-древнегречески кипсел; от этого события, по преданию, будущий тиран и получил свое имя.

Так он спасся и выжил, а, повзрослев, стал крупным полководцем и в конце концов захватил-таки единоличную власть в родном городе. «Кипсел, воцарившись в Коринфе, был жестоким правителем: многих коринфян он изгнал, а других лишил имущества, а больше казнил», – пишет Геродот[52]. Но впоследствии граждане Коринфа вспоминали об основателе династии как об относительно милосердном владыке, потому что его преемник Периандр затмил отца суровостью.

Периандр правил в 627–585 гг. до н. э. В его время Коринф стал одной из наиболее влиятельных сил во всем греческом мире, центром крупной морской державы. Имея флоты в Сароническом и Коринфском заливах, Периандр развернул крупномасштабную экспансию как на западном, так и на восточном направлении. Под его контролем находились острова Ионического моря, территории на Пелопоннесе (Эпидавр) и др. Коринфский тиран поддерживал выгодные отношения с сильнейшими иноземными державами: на востоке – с Лидийским царством, на юге – с Египтом.

Стоявший у власти более сорока лет Периандр считался одним из самых авторитетных греческих правителей своего времени. Не случайно различные полисы нередко избирали именно его третейским судьей в своих пограничных спорах. Суждения, которые высказывали об этом ярчайшем представителе архаической тирании античные авторы, выглядят парадоксальными. С одной стороны, он считался мудрым и справедливым правителем, даже включался в перечни «Семи греческих мудрецов». С другой – популярны были рассказы о чудовищных жестокостях, злодеяниях, творившихся этим тираном.

Чего только не рассказывали о Периандре! Свою жену Мелиссу он убил в припадке гнева. Тестя Прокла, правившего в Эпидавре, сверг с престола и взял в плен. Собственного сына Ликофрона изгнал из дома и долгие годы преследовал. Жителям подвластного ему острова Керкиры приказал выдать 300 мальчиков и послал этих детей на корабле в Лидию, чтобы там из них сделали евнухов. А однажды собрал всех коринфских женщин на городской площади и… раздел их донага.

Это, так сказать, идеальный тиран, «великий и ужасный». А вот – идеальный законодатель: афинянин Солон, современник Периандра. В 594 г. до н. э. он ввел в своем полисе весьма прогрессивный свод законов, а также провел серию важных политических и социально-экономических реформ, улучшивших положение демоса и в значительной мере ставших первым шагом к классической афинской демократии.

Реформы, впрочем, шли «со скрипом». Как всегда бывает в таких случаях, у реформатора оказалось очень много противников и недоброжелателей. А полномочия Солона были даны ему лишь на год. Возникала реальная опасность: как только их срок истечет, преобразования будут отменены. Поэтому сторонники законодателя предлагали ему прибегнуть к чрезвычайной мере – взять всю полноту власти в свои руки, то есть стать тираном. Иными словами, пожертвовать буквой закона ради того, чтобы довести до конца благое дело реформ.

Но не тут-то было! Солон оказался убежденнейшим противником тирании. Вот его собственные слова:

Хмурая туча дождем проливается или же градом;            Пламенной молнии блеск в громе находит ответ.А от великих людей гибнет город, и к единодержцу            В плен попадает народ, если в нем разума нет.Кто вознесется превыше других, нелегко того будет            После сдержать, – обо всём надо размыслить сейчас![53]

Однако многие люди, в теории вполне соглашаясь с подобными воззрениями, к себе самим их, однако, не применяют. Принципиальность Солона заключалась именно в том, что он, отрицая тиранию, и сам не представлял себя потенциальным тираном:

            …Если землю пощадилЯ родную и тирана власть суровую не взял,То свое тем самым имя не покрыл позором я,И мне нечего стыдиться: так скорее всех людейЯ склоню к себе…[54]Иронически пересказывает поэт-законодатель взгляды некоторых своих сограждан:Нет, ни опытным, ни мудрым не был никогда Солон:Божество ему давало много благ, но он не взял,Радуясь, он сеть закинул, только вытащить не мог.Помутился его разум, был он мужества лишен.А вот я, чтоб только властью и богатством завладетьДа тираном стать в Афинах на один всего денек,Дал содрать с себя бы шкуру и весь род мой погубить[55].

А когда уже в конце жизни Солона к власти в афинском полисе всё-таки пришел тиран, Писистрат, то восьмидесятилетний мудрец, по рассказу Аристотеля, «стал с оружием перед дверьми и говорил, что помог отечеству по мере своих сил (он был уже весьма престарелым) и что ждет того же самого и от остальных»[56].

Кстати, Писистрат – тоже одна из самых ярких фигур в истории греческой тирании. Особенно отличался он разного рода хитрыми уловками и трюками, с помощью которых ему не раз удавалось обманывать афинян. Об одной из таких уловок рассказывает Геродот: «В Пеонийском деме (демы – округа, на которые делилось афинское государство – И. С.) жила женщина по имени Фия ростом в 4 локтя без трех пальцев и вообще весьма пригожая. Эту-то женщину в полном вооружении) они (Писистрат и помогавший ему аристократ Мегакл – И. С.) поставили на повозку и, показав, какую она должна принять осанку, чтобы казаться благопристойной, повезли в город. Затем они отправили вперед глашатаев, которые, прибыв в город, обращались по их приказанию к горожанам с такими словами: “Афиняне! Примите благосклонно Писистрата, которого сама Афина почитает превыше всех людей и возвращает теперь из изгнания в свой акрополь!”. Так глашатаи кричали, обходя улицы, и тотчас по всем демам прошел слух, что Афина возвращает Писистрата из изгнания. В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата»[57].

А овладев властью, тиран «отобрал… оружие у народа следующим образом. Устроив смотр войска у Тесейона (одного из афинских храмов – И. С.), он пробовал обратиться к народу с речью и говорил недолго. Когда же присутствующие стали говорить, что не слышат, он попросил их подойти к преддверию Акрополя, чтобы могли лучше слышать его. А в то время как он произносил свою речь, люди, специально получившие такое распоряжение, подобрав оружие, заперли его в ближайшем здании – Фесейоне – и, подойдя, знаком сообщили об этом Писистрату. Окончив говорить о других делах, он сказал и об оружии – что по поводу случившегося не надо ни удивляться, ни беспокоиться, но следует возвратиться по домам и заниматься своими делами, а о всех общественных позаботится он сам». Об этом сообщает Аристотель[58], который выражается не очень ясно, так что может возникнуть вопрос: почему люди сложили оружие?

А ответ на самом деле предельно прост. Комплект вооружения гоплита был очень тяжел, достигая в совокупности 26 килограммов (греческий талант), а то и больше. Далее, поскольку полисное ополчение совпадало с гражданским коллективом, устроенный Писистратом смотр войска органично «перетек» в народное собрание. Гражданам теперь не было никакого резона без нужды держать на себе нелегкое бремя, и, естественно, каждый, сняв оружие и доспехи, положил рядом. Ну, а потом получилось так, как и описано у Аристотеля: тиран, замыслив хитрость, намеренно говорил негромко и издали. Люди, чтобы лучше слышать, подошли к нему ближе; при этом оружие с собой, конечно, никто не понес, и оно осталось там, где лежало. Ведь не могли же афиняне предположить, что, пока они внимают Писистрату, за спинами у них его подручные тихонько соберут и спрячут «бесхозные» мечи, копья, щиты…

Иногда случалось, что один и тот же человек совмещал в себе законодателя и тирана. На рубеже VII–VI вв. до н. э. на острове Лесбос в северо-восточной части Эгейского моря кипела ожесточенная политическая борьба. Группировки аристократов сменяли друг друга у власти, на улицах гремело оружие, лилась кровь. Встал вопрос о посреднике-примирителе (эсимнете). Им был избран Питтак, гражданин хотя и не знатный – он был мельником, – но за свою мудрость пользовавшийся всеобщим уважением. Питтак стал единоличным правителем полиса. Многие считали его тираном, например, знаменитый поэт Алкей, вначале союзник Питтака, а потом его непримиримый враг, бичевавший главу государства в издевательских стихах: «Стал тираном Питтак, города враг, родины выродок…». Питтак покончил со смутой, установил гражданский мир, ввел свод письменных законов. А, пробыв у власти десять лет и исполнив свою миссию, добровольно сложил с себя полномочия и вроде бы даже ушел на свою мельницу, чем особенно всех поразил.

О многих ранних законодателях как личностях известно очень немного, или данные о них не слишком достоверны. Это относится, например, к Залевку и Харонду, которые действовали в VII–VI вв. до н. э. и ввели своды письменных законов в ряде полисов Великой Греции (то есть заселенном эллинами регионе Южной Италии и Сицилии). О них самих почти ничего не сообщается, сохранились лишь некоторые их узаконения, – производящие, кстати говоря, впечатление крайне архаичных, порой даже примитивных.

Приведем некоторые примеры законов Залевка и Харонда. Если кто-нибудь выбьет другому глаз, то за это следует выбить глаз ему самому. А если выбьют глаз одноглазому, – то обидчик должен в наказание лишиться обоих глаз. Если кто хочет предложить проект нового закона, тот обязан явиться в народное собрание с петлей на шее: если закон не принимался, то инициатора тут же вешали на этой петле. Эта норма вводилась для того, чтобы у граждан не возникало желания слишком часто вносить немотивированные изменения в существующее законодательство.

Лишался гражданских прав мужчина, приведший мачеху для своих детей: если человек плохо заботится о собственных отпрысках, не лучше он будет заботиться и о делах родного полиса. Вообще, если гражданин разводился, а потом хотел взять новую жену, то она ни в коем случае не должна была быть моложе, чем первая. Подобные законы, скорее всего, служили укреплению семейных устоев.

Воин, проявивший трусость в бою, приговаривался к довольно странному, на наш современный взгляд, наказанию: он должен был три дня сидеть на агоре, у всех на виду, в женской одежде. А, с другой стороны, на городскую площадь запрещалось входить вооруженным людям; наказанием была смертная казнь.

Вокруг этих законов со временем наросли различные легенды и анекдоты о создавших их законодателях. Вряд ли эти рассказы соответствуют действительности, тем более что в них Залевка и Харонда часто путают, связывают один и тот же эпизод то ли с одним, то ли с другим из них.

Например, сын Залевка (или Харонда) якобы однажды выбил глаз одноглазому и должен был, согласно закону своего отца, совсем лишиться зрения. Законодатель, желая и сыну помочь, и закон соблюсти, предложил компромиссный вариант: он готов принять на себя часть наказания, положенного виновнику. Пусть один глаз выколют сыну, а другой – ему самому. Так и поступили.

Опять же, как-то Харонд (а, может быть, Залевк), задумавшись, вошел на агору с оружием в руке. Спохватившись, что он по недосмотру нарушил собственный закон, законодатель выхватил меч и закололся – казнил сам себя, чтобы другим неповадно было.

Разумеется, верить во всё это мы совершенно не обязаны. Ясно одно: в сводах законов начала полисной эпохи, наряду с архаичными и примитивными элементами (а им удивляться не приходится – ведь это же были самые первые шаги в развитии греческого права) четко прослеживается тенденция к укреплению коллективистских, общинных устоев.

Часть II. Интеллектуальные искания

Порыв и мера

Итак, начиная с архаического периода (VIII–VI вв. до н. э.) во всем бытии Эллады сосуществовали и противоборствовали две мощные тенденции: индивидуализм и коллективизм. «Рождение полиса» и «рождение личности» происходили одновременно, были разнонаправленными (и даже противоположно направленными) процессами, но при этом взаимодополняли друг друга. Как проявилась динамика этих процессов в сфере культуры, духовной жизни?

Индивидуалистические начала находили себе выражение в духе состязательности, соревновательности, который пронизывал собой буквально все поры общества, был заметен на всех его уровнях, от войны до поэзии, от атлетики, бывшей уделом знати, до керамического производства, которым, естественно, занимались лица невысокого статуса. Напомним, что состязательность, о которой идет речь, часто называют в науке «агональным духом» (от греческого слова агон – соревнование) и что этот термин был введен в XIX в. известным немецким историком культуры Якобом Буркхардтом[59].

Уже один из первых представителей древнегреческой литературы, поэт-мыслитель Гесиод (рубеж VIII–VII вв. до н. э.) говорит в поэме «Труды и дни» о том, что есть два вида зависти (для обозначения этого чувства Гесиод, творящий еще всецело в рамках мифологического мышления, употребляет имя Эриды – богини раздора). Одна зависть – пагубная, вызывающая вражду, а другая – полезная, творческая, побуждающая к соревнованию, к труду, к стремлению делать свое дело лучше, чем другие:

Видит ленивец, что рядом другой близ него богатеет,Станет и сам торопиться с посадками, с севом, с устройствомДома. Сосед соревнует соседу, который к богатствуСердцем стремится. Вот эта Эрида для смертных полезна.Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник;Нищему нищий, певцу же певец соревнуют усердно[60].

Эти слова, сказанные на заре истории античной Эллады, и в последующие эпохи неоднократно находят себе подтверждение. В высшей степени характерна надпись, сделанная художником-вазописцем на одном расписном сосуде рубежа VI–V вв. до н. э.: «Расписывал это Эвтимид, сын Полия, так, как еще не расписывал Эвфроний»[61]. Вот уж воистину, «зависть питает гончар к гончару»! И – горделивое осознание собственного превосходства.

Эвтимид (Евтимид) и Эвфроний (Евфроний) были двумя знаменитыми вазописцами своего времени, находившимися, как видим, в отношениях острой конкуренции. Собственно, их имена известны нам именно потому (и только потому), что они подписывали свои работы. Кстати, обратим внимание уже на сам этот обычай: он о многом говорит.

Ведь подписью-то снабжались не шедевры искусства, которым было суждено храниться в музеях и коллекциях, быть предметом внимания восхищенной публики, а самые обычные вазы, использовавшиеся рядовыми греками в своем повседневном быту, в основном на пирах. И цена-то этих изделий была ничтожной! Расписной сосуд самой тонкой и великолепной работы стоил в десять раз меньше, чем такого же размера сосуд из меди, в тысячу раз меньше, чем серебряный, в десять тысяч раз меньше, чем золотой[62]. Расписная керамическая посуда считалась в Греции «посудой для бедных». Соответственно, мастер, делающий такую посуду, был в глазах окружающих (да и в своих собственных) даже не художником, а просто ремесленником. И тем не менее он тоже стремился увековечить свое имя.

Наверное, ни в одной или почти ни в одной другой человеческой цивилизации состязательность не была развита до такой высокой степени. Причем, подчеркнем, зачастую это была состязательность практически бескорыстная, не ориентированная на получение материальной прибыли. На современных Олимпийских играх и других спортивных турнирах победители и призеры получают крупные денежные награды, которые для них, конечно, служат далеко не последним мотивом участия в соревновании. А победители в древнегреческих Олимпийских играх получали… венок из листьев оливы на голову. Такой приз не стоил ровно ничего: в принципе, каждый мог пойти в оливковую рощу, нарвать листьев и сделать себе такой же. Но за этот олимпийский венок, боролись, не щадя сил! Иными словами, стремились к победе как таковой, – ну, и, конечно, к почету, который победа порождала.

Атлеты относились к своим успехам очень трепетно. Проиграть или вообще не удержаться на однажды достигнутой высоте – это означало «ударить в грязь лицом» перед всей общиной и воспринималось как страшный позор. Вот несколько примеров, взятых из труда Павсания.

Один кулачный боец во время боя убил своего соперника. «Осужденный элланодиками (так назывались судьи на состязаниях в Олимпии – И. С.) и признанный бившимся неправильно и потому лишенный права считаться победителем, он от огорчения сошел с ума… Войдя в школу, где тогда занималось 60 мальчиков, он, став у колонны, на которой держался потолок школы, свалил ее… Крыша свалилась на мальчиков»[63].

Другой гордившийся мощью своих рук атлет, «перестав выступать, …тем не менее продолжал испытывать свои силы, натягивая каждый день большой лук. Но как-то ему пришлось уехать из дому, и тогда ему пришлось прекратить упражнение с луком. Когда же он, вернувшись, уже не был в состоянии натянуть лука, он, разведя огонь, живым бросился в этот костер»[64].

Агональный дух оказал необычайно плодотворное воздействие на греческую культуру, определил ее самобытность и неповторимость. Не случайно именно Древняя Греция – родина такого феномена, как спорт. Да, в сущности, вся жизнь греков в каком-то смысле была «спортом». Что бы ни делал эллин – воевал или писал стихи, принимал законы или ваял статуи – он всегда соревновался, стремился быть первым, победить всех соперников, обрести славу.

Зрителями же и судьями любого такого состязания выступали сограждане, жители полиса. Собственно, только в силу их присутствия, их оценки агон был возможен. А порой и сами полисы вступали в состязание друг с другом. Скажем, битва гоплитских фаланг в период расцвета Эллады гораздо больше напоминает не привычную нам «тотальную войну», направленную на взаимное истребление, а именно соревнование, где важен был моральный триумф, возможность провозгласить себя победителями. Количество жертв в этих гоплитских сражениях было, как правило, очень невелико – десятки погибших, а то и единицы. Требовалось вытеснить противника с поля боя. После этого бегущих врагов не преследовали и не добивали: ведь они сами, «показав спину», признали собственное поражение. А победители, торжествуя, воздвигали на месте битвы трофей – посвященный богам памятник, сложенный из захваченных вражеских доспехов.

У греков было принято сразу после битвы проводить своеобразный «конкурс», выявлять лучшего, наиболее отличившегося воина или полководца и награждать его. Так поступали обязательно, даже если обстоятельства никоим образом этому не способствовали. Вот пример. В 480 г. до н. э. эллинский флот одержал славную победу над персидским в морском сражении при острове Саламин. Война еще отнюдь не была закончена, в Греции оставалось сильное войско персов, опасность не миновала. Но что же делают греки сразу после боя?

Они, как рассказывает историк Геродот, «отплыли на Истм (перешеек между Пелопоннесом и Средней Грецией – И. С.), чтобы вручить там награду за доблесть тому эллину, который в эту войну совершил самый выдающийся подвиг. Прибыв на Истм, военачальники получили у алтаря Посейдона вотивные камешки (то есть камешки для голосования – И. С.), чтобы избрать того, кто получит первую и вторую награду. Тогда каждый из них положил камешки себе, считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство присудило Фемистоклу. Итак, каждый военачальник получил по одному голосу, Фемистокл же далеко превзошел всех по числу голосов, поданных за вторую награду. Из зависти эллины не пожелали присудить Фемистоклу первую награду и, не приняв никакого решения, возвратились каждый к себе домой»[65].

На самом деле, конечно, именно Фемистокл стал главным героем Саламинской битвы. Но, как видим, его «забаллотировали» коллеги – всё из того же агонального духа, поскольку каждый из них хотел, чтобы его самого признали первым. Геродот упоминает тут зависть, о которой уже шла речь выше, в связи с Гесиодом. Этой зависти греков, которую нельзя не признать одной из характерных черт их «народного характера», нам еще и в дальнейшем предстоит касаться.

Если же в одном войске сражались отряды из нескольких полисов, то после победы конкурс иногда проводился именно между этими отрядами, а не между отдельными людьми. В 479 г. до н. э. союзная греческая армия разгромила персидскую при Платеях. А сразу после победы над персами греки… едва не схватились друг с другом! Закипел горячий спор между спартанцами и афинянами. И те и другие утверждали, что они сражались лучше всех, и требовали приза за храбрость. Мечи, только что убранные в ножны, были снова вынуты. Едва-едва удалось найти компромиссное решение: и афиняне и спартанцы согласились отложить свои амбиции и, чтобы ни тем, ни другим не было обидно, присудить награду какому-нибудь третьему городу из числа участвовавших в битве. Выбор пал на маленький полис Платеи – в ознаменование того, что именно на его территории удалось одолеть врага. Об этом инциденте рассказывает Плутарх[66].

Иногда страсть греков к соревнованиям приводила к последствиям, которые нам могут показаться просто-таки безрассудными. Когда персидский царь Ксеркс в 480 г. до н. э. вторгся в Грецию, в первой битве с ним – в знаменитом Фермопильском ущелье – эллины потерпели поражение. Их армия во главе со спартанским царем Леонидом, хотя и сражалась мужественно и героически, всё-таки не смогла сдержать натиск противников. И не удивительно: греков было всего-навсего около 7 тысяч. Очень мало… Особенно если учесть, что на противоположной стороне стояло несколько сот тысяч воинов.

Если бы греческие полисы выслали против персов тысяч 40–50 (а это было им вполне под силу), можно с уверенностью утверждать: врага удалось бы остановить, не пустить в центральные области Эллады[67]. Ведь Фермопилы представляли собой очень надежный оборонительный рубеж. И тогда весь дальнейший ход Греко-персидских войн был бы совершенно иным. Опасность была бы ликвидирована в самом начале, Ксеркс не смог бы захватить, разрушить и сжечь Афины.