Весна и осень чехословацкого социализма. Чехословакия в 1938–1968 гг. Часть 1. Весна чехословацкого социализма. 1938–1948 гг.

На машиностроительных заводах Праги в конце 1940 года было 650 коммунистов, которые собрали более 32 тысяч крон членских взносов. Формально коммунисты через легальные профсоюзы организовывали забастовки под экономическими лозунгами (в основном повышение зарплаты и увеличение норм отпуска продовольствия по карточкам). Однако так как стачки затрагивали важные машиностроительные заводы, они наносили серьезный ущерб военным усилиям Германии.

С 28 октября по 7 ноября 1940 года КПЧ буквально наводнила Прагу листовками (только пражская полиция собрала их 3778 штук)[80]. Коммунисты протестовали против коллаборационизма правительства протектората и призывали бороться за свободную социалистическую республику. Основными лозунгами были следующие: «Свастика в Граде не останется!», «Да здравствует социалистическая республика!». Что до более приземленных задач, коммунисты призвали население саботировать вывоз продуктов питания в Германию. Такой призыв был понятен всем, поскольку продовольственное снабжение чехов ухудшалось буквально с каждым днем.

Однако расширение подпольных ячеек КПЧ и рост влияния партии парадоксальным образом облегчили работу гестапо, которому удалось в конце 1940-го – начале 1941 года через засланных в ряды сильно выросшего подполья провокаторов нанести по коммунистическому сопротивлению чувствительные удары.

В ноябре 1940 года гестапо обнаружило главную подпольную типографию партии. У гестапо были сведения о фамилиях (по крайней мере двух членов подпольного ЦК КПЧ (Эммануэль Клима и Эдуард Уркс), знали немцы) и о наличии подпольного коротковолнового передатчика, через который поддерживалась связь с Москвой, и архива партии. В декабре того же года нелегальное руководство КПЧ на специальном заседании решило принять срочные меры по усилению конспирации. Однако в рядах партии было много молодежи, относившейся к конспирации с презрением, считая ее проявлением трусости.

Аресты продолжались, и до конца 1940 года в тюрьмах оказались 1454 члена КПЧ, в том числе более 700 в Праге и ее окрестностях. В январе 1941 года гестапо разгромило подпольную курьерскую службу КПЧ (на нее вышли после обнаружения типографии). Наконец, в ночь с 12 на 13 января 1941-го немцы арестовали четырех из пяти членов подпольного ЦК КПЧ. На свободе остался только один член руководства – рабочий-обувщик Ян Зика. Самым серьезным ударом по партии было то, что в руки гестаповцев попал главный архив партии, содержавший данные о многих членов КПЧ[81]. Это спровоцировало новую мощную волну арестов коммунистов по всей стране.

Таким образом, в преддверии нападения Германии на СССР коммунисты в протекторате лишились центрального руководства и налаженной связи с местными организациями. Нелегальный аппарат приходилось строить с нуля и с новыми, часто не очень опытными в делах конспирации людьми. Былой централизации руководства коммунисты так и не смогли наладить вплоть до конца войны. Прервалась и связь с Москвой. Теперь коммунисты могли только принимать просьбы и указания московского центра КПЧ, передаваемые по радио.

Тем не менее к 22 июня 1941 года только КПЧ располагала на территории протектората сетью подпольных организаций. Некоммунистическое Сопротивление такой единой сети, по сути, так и не сумело создать.

22 июня 1941 года после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР ситуация в мире изменилась коренным образом. К Гитлеру присоединилась и Словакия, объявившая 23 июня о разрыве дипломатических отношений с СССР.

В первые дни войны Бенеш под влиянием своих военных советников считал, что СССР потерпит быстрое поражение. Такая недооценка мощи Красной армии в то время была свойственна практически всем западным военным, особенно после советско-финской войны 1939-1940 гг.

Для Англии и США вступление СССР в войну было спасением. Неудивительно, что уже 22 июня 1941 года Черчилль по радио заявил о готовности Англии предоставить «русскому народу» любую помощь. Правда, Великобритания особенно ничем помочь не могла, так как сама зависела в вопросе военных поставок от США. На следующий день с таким же обещанием выступил президент США Рузвельт. Зато будущий президент США и преемник Рузвельта Гарри Трумэн 24 июня 1941 года заявил на страницах «Нью-Йорк Таймс»: «Если мы увидим, что Германия побеждает, мы должны помогать России, а если верх будет одерживать Россия, мы должны помогать Германии, и пусть они, таким образом, убивают друг друга как можно больше».

12 июля 1941 года Англия и СССР подписали соглашение о сотрудничестве в войне против Германии.

В августе 1941-го глава чехословацкой военной миссии в Москве Пика отправил Бенешу секретное послание с итогами своей деятельности на тот момент и с оценками советской политики в отношении Чехословакии: «…Общая линия политики Сталина направлена на поддержку любых действий (и в любом месте) против колониального империализма и против капиталистическо-демократических правительств. Даже если выражалась симпатия к каким-либо народам, то это касалось пролетариата, а никоим образом не правительств и их лидеров, которых считали врагами пролетариата. После начала немецкой кампании против России Англию считали врагом номер один.

Мои взгляды на цели советской политики в этой войне сформировались на основе высказываний советских официальных лиц и иных сведений и заключаются в следующем.

1) Война не закончится поражением Германии, борьба будет идти и далее во всех странах Европы, и эта война превратится в социальную революцию. Многие (советские деятели – Прим. автора.) говорили, что Советы не успокоятся, пока не обеспечат в Европе социальную справедливость – диктатуру пролетариата.

2) Когда наши люди отказывались говорить о политическом устройстве государств (о большевизации), аргументируя это тем, что внутреннюю политику должны определять сами народы этих стран, советские офицеры и руководящие политики отвечали: «Что касается голосования людей, то как только советская армия будет в Чехии, то всем придется голосовать за диктатуру пролетариата».

3) Недоверие к некоторым членам нашего лондонского правительства и к правым чехословацким политикам за границей, с которыми якобы наш народ никогда не согласится и которым не разрешит вернуться домой. «Эти правые политики якобы исчезнут».

4) Недоверие к нашим деятелям дома, многие из которых сегодня вынуждены сотрудничать с немцами, чтобы защитить наши интересы, но, несмотря на это, активно участвуют в наших действиях путем передачи информации, моральной и материальной поддержки находящихся в опасности лиц и семей арестованных, материальной поддержки самой зарубежной борьбы и т. д. О них они говорят, что это люди (буржуазия), которые работают на обе стороны или напрямую на немцев.

5) Они удивляются, почему столько влиятельных ранее в Чехословакии лиц и общественных деятелей находятся на свободе, почему их не арестовали немцы. И объясняют это так: немцы полностью доверяют этим людям, а те помогают немцам.

6) Они упрекали нас, что наша довоенная компромиссная демократическая политика позволяла правым партиям сотрудничать с судетскими немцами, и утверждали, что только одна политическая партия может обеспечить твердое правительство (конечно же, пролетариат – коммунистическая партия).

7) Я убеждал их, что у нас не будет социальной революции, поскольку народ политически очень зрел и уровень всех классов так нивелирован, что недовольства не существует, и говорил, что наша программа предусматривает широкую социализацию (национализацию) экономических объектов страны (природные ресурсы, тяжелая промышленность, некоторые банки и т. д.). На это они отвечали, что необходима не социализация, а коммунизация, ликвидация собственности и ограничение обогащения частных лиц или групп.

8) Они не понимали, почему, собственно, мы требуем полной самостоятельности, ведь в будущем такое маленькое государство не сможет существовать ни политически, ни экономически, и предполагали, что мы присоединимся как автономная республика к Союзу советских республик, чтобы обеспечить обмен товарами и оборону (Чехословакии) Союзом.

9) В день начала войны два высокопоставленных советских официальных деятеля заявили мне, что Советы будут вести войну без оглядки на Англию и Америку. Россия, мол, достаточно сильна, она ни с кем не будет связываться и не требует помощи ни великих держав, ни малых народов, ни угнетенных чехословаков.

10) Перед войной они считали наши требования признать чехословацкое правительство или хотя бы обещать признать его в надлежащий момент «торгом»: мол, мы не хотим сотрудничать в общих интересах, пока не обеспечим себе выгоды.

11) В начале войны я предвидел, что немецкое наступление, подготовленное с сильным материальным превосходством на определенных направлениях, добьется успеха, и готовил требования, которые предъявил бы в тот момент, когда Советам будут нуждаться в помощи и искать ее. Я был убежден, что в случае победоносной кампании русской армии Советы наверняка скажут, что мы им не нужны и они не хотят брать на себя никаких обязательств.

В тот день, когда советские представители настоятельно просили меня, чтобы был дан приказ нашим организациям дома провести масштабные акции саботажа, чтобы уничтожались коммуникации, фабрики военной промышленности, чтобы террористические группы устраняли видных немецких представителей и тем самым нарушалось бы продвижение немецких армий в России, я решил направить им ноту с нашими требованиями»[82].

Таким образом, эмигрантское правительство Бенеша (причем под давлением чехословацких военных) решило воспользоваться трудной военной ситуацией СССР летом 1941 года, чтобы предъявить Москве свои условия сотрудничества. Главным условием было признание СССР правительства Бенеша как ведущего представителя всего чехословацкого Сопротивления. Получалось, что советская оценка политики Бенеша как «торга» была полностью оправданной. К тому же сам Пика вынужденно признал, что до сих пор Москве не особенно полезно было сотрудничество с чехословацким эмигрантским правительством.

«К сожалению, должен признать, что Советы до сих пор не имели от нас большой пользы. Мы несколько месяцев использовали радиопередатчик, который несколько раз выходил из строя из-за большого количества передаваемой информации, и Советы могли подумать, что передатчик служит только для того, чтобы мы посылали политические донесения и военную информацию разведывательного характера о Советской России, так как не знали содержания передач… Это и было причиной того, что они попросили у нас ключ к шифру, чтобы контролировать нашу связь с Лондоном.

Они вполне справедливо могли бы упрекнуть нас в том, что мы приживалы, так как с родиной у нас связи не было, разведывательная группа прибыла в Россию поздно, и, когда она обустраивалась в пограничном районе, началась война. Они хотели, чтобы эта группа перешла в Словакию и организовала там разведывательную сеть, но я не согласился и направил группу в Москву. Они просили сообщить имена нескольких надежных людей в Праге и в других местах на нашей территории, чтобы наладить с ними связь[83]. Но и здесь им отказали. Они просили направить двух старших офицеров разведывательной группы в Венгрию и на Балканы – мы не согласились. Из Лондона было обещано, что им (русским) будут высылать всю информацию, которая могла бы заинтересовать Советы (я в ноте также взял на себя обязательства в смысле этого обещания), но за целый месяц мы предоставили лишь одну информацию. Они просили выслать остаток группы подполковника Свободы с целью проведения разведывательной работы и саботажа на территорию Чехословакии – опять отказ».

Таким образом, в Лондоне выжидали, стремясь предугадать, чья возьмет в советско-германской войне.

Выжидательный настрой лондонской эмиграции резко контрастировал с настроениями остававшихся в суздальском лагере чехословацких военных. В докладной записке коменданта лагеря от 23 июня 1941 года в НКВД отмечалось, что из 124 бывших легионеров 85 подали коллективную просьбу «участвовать совместно с Красной армией в борьбе за ликвидацию фашизма»[84]. Примечательно, что большинство этих легионеров были не офицерами, а солдатами и младшими командирами. Просьба заканчивалась словами: «Хотим сражаться вместе с бойцами РККА под Красным знаменем мирового пролетариата за дело Ленина-Сталина, за нашу новую счастливую жизнь, за мировой рабочий класс, ведомый Коммунистическим Интернационалом и родным Сталиным».

В другой докладной записке, от 30 июня 1941 года, моральное состояние обитателей лагеря в Суздале оценивалось как в целом здоровое, однако отмечались напряженные отношения между «звездунами» и другими легионерами. «Звездуны» были готовы сражаться против немцев где угодно и немедленно, как только получат соответствующий приказ. С другой стороны, офицеры говорили, что воевать готовы, но только не под командованием СССР, а под руководством представителя доктора Бенеша в Москве, то есть полковника Пики. При этом они требовали отправки легионеров на Запад, где в то время никаких активных боевых действий против Германии не велось.

10 июля 1941 года ГРУ РККА с согласия Берии отобрало из лагеря 17 добровольцев для работы в разведгруппах. Потом попросили еще четверых. В конце июля 1941 года в Суздальском лагере остался 91 человек.

Несмотря на явный «торг» Бенеша в первые дни войны, Сталин дал указание советскому полпреду в Лондоне И. М. Майскому договориться о нормализации отношений с чехословацким эмигрантским правительством (равно как и с польским и югославским). 8 июля 1941 года во время встречи с Бенешем Майский заверил последнего, что СССР твердо стоит на признании независимости Чехословакии и не будет вмешиваться в ее внутренние дела[85]. Москва предложила свою помощь в организации на территории СССР чехословацкой воинской части под политическим контролем эмигрантского правительства. Бенешу порекомендовали немедленно направить в советскую столицу официального дипломатического представителя.

Бенеш сразу же откликнулся на советское предложение, потому что, в отличие от своих военных (Ингра, Пики), гораздо более реалистично оценивал силы Красной армии и перспективы исхода войны. Еще в начале июля 1941 года, до переговоров с Майским, Бенеш саркастично говорил, что Красная армия своим стойким сопротивлением опровергла всех военных аналитиков и что «блицкриг» вермахта уже провалился. 5 июля начальник канцелярии Бенеша Смутны отмечал в своем дневнике: «Сегодняшние сводки с полей боевых действий успокаивают, поскольку указывают на то, что немцам не удается «блицкриг» так, как они его себе представляли… Наши военные, как и военные других стран, вообще имели тенденцию недооценивать русских»[86].

Для того времени это было удивительно смелое и проницательное суждение. Но Бенеш вполне мог сопоставить панику и бегство английской и французской армий в 1940 году с упорными боями на советско-германском фронте летом 1941-го.

К тому же, в отличие от Англии и Франции, СССР никогда не признавал Мюнхенский сговор и был готов гарантировать Чехословакии ее довоенные и домюнхенские границы. Поэтому в беседе с Майским Бенеш подчеркнул, что после войны в Центральной Европе решающую роль будет играть Россия. «…Для нас такое положение чрезвычайно важно, поскольку от него будет зависеть наше будущее, безопасность республики»[87].

Бенеш полагал, что после войны Франция будет настолько ослаблена, что еще 20 лет не сможет иметь сколь-либо значительного влияния в мире и в Европе, поэтому ставка на нее как на союзника ЧСР бесперспективна. «Англия пойдет с Америкой иным путем…»[88] При таком раскладе Чехословакия могла опираться только на СССР, и Бенеш это прекрасно понимал. Поэтому он опять поднял по своей инициативе вопрос о необходимости общей границы между Чехословакией и Советским Союзом и снова готов был обеспечить ее путем передачи Закарпатской Украины СССР.

Когда Бенеш сообщил англичанам о своих переговорах с Майским, те «не обрадовались». Однако бывший чехословацкий президент справедливо заявил представителю Форин офис Локкарту: «Разве мы виноваты в том, что вынуждены так долго добиваться вашего признания? Почему в ситуации, когда мы неделями ждем ответов от вас, а вы до сих пор не назначили своего посла (при чехословацком эмигрантском правительстве – Прим. автора.), и мы все еще имеем у вас статус временного правительства, нам надо отказываться от русского предложения? В данном положении этого от нас никто не имеет права требовать»[89].

16 июля 1941 года Майский передал Бенешу проект чехословацко-советского соглашения о сотрудничестве. Узнав об этом, англичане немедленно пообещали полностью признать правительство Бенеша. Смутны писал в своем дневнике: «Сегодняшний день можно считать одним из самых знаменательных в политическом отношении: от Советского правительства поступило предложение о заключении межгосударственного соглашения, и правительство Великобритании приняло решение об урегулировании отношений с нами, о полном признании республики и о назначении посланника. Об этом сообщил на приеме у короля Черчилль доктору Э. Бенешу»[90]. Бенеш, который, по данным Смутного, был «зол на англичан», прямо говорил, что только советское предложение заставило Лондон наконец-то признать чехословацкое правительство.

Бенеш отдал указание немедленно готовить соглашение с СССР к подписанию и даже не показал его собственному премьеру Шрамеку, так как опасался, что тот может затянуть подписание. Соглашение было подписано уже 18 июля 1941 года в советском полпредстве в Лондоне. В соглашении подтверждалось право ЧСР на образование на территории Советского Союза чехословацкой воинской части, которая в оперативном отношении подчинялась бы командованию РККА, а в политическом – Бенешу.

По словам Бенеша, подписанием соглашения Советский Союз «нанес в этот решающий момент смертельный удар по Мюнхену и всем его последствиям, так как немедленно, полностью и решительно, без каких либо ограничений и условий снова признал республику в ее домюнхенском статусе»[91].

Как только министр иностранных дел в правительстве Бенеша Ян Масарик показал текст советско-чехословацкого соглашения британскому министру иностранных дел Идену, тот распорядился в тот же день направить Бенешу послание с официальным признанием его правительства Англией. И тем не менее Англия по-прежнему отказывалась признать домюнхенские границы ЧСР[92].

США признали правительство Бенеша только 31 июля 1941 года.

Нормализация отношений с СССР вынудила Бенеша предоставить коммунистам шесть мест в Государственном совете (Носек, Годинова-Спурна, Вало, Крейбих, Петрущак). Представителем московского центра КПЧ в Госсовете стал Врбенский (хотя он остался в Москве). Коммунистам дали также одно место в редакции лондонского чехословацкого радио, которым руководил МИД Масарика.

Тем не менее и после этого КПЧ никак не могла решительным образом повлиять на политику эмигрантского правительства, так как в кабинет министров коммунистов не пустили.

Несмотря на нормализацию отношений между правительством Бенеша и СССР, летом 1941 года сложилась парадоксальная ситуация: чехи и словаки гораздо активнее помогали в войне немцам, чем русским.

Словакия объявила войну СССР вместе с Германией[93]. Компартия страны заклеймила это в специальном заявлении: «Трудовой народ Словакии единодушно выступит против этого позорного предательства человечества и собственной нации. Он отвергнет преступную войну против братского советского народа, против родины социализма – единственной гарантии нашего окончательного освобождения»[94].

В составе словацкой армии был сформирован специальный Полевой корпус для действий на советско-германском фронте численностью 50608 человек. В него входили две пехотные дивизии, артполк, танковая рота с 24 танками LT-35 чехословацкого производства, рота бронеавтомобилей, рота противотанковых орудий, зенитная батарея, инженерный батальон, батальон связи, группа снабжения, госпиталь, ветеринарный пункт для лошадей. 1 июля 1941 года Полевой корпус начал выдвигаться на фронт[95].

Так как немецкое наступление в первые дни войны развивалось быстро, словаки создали для взаимодействия с вермахтом моторизованную Быструю группу (затем бригаду), которая позднее была преобразована в Быструю дивизию. К апрелю 1942 года в ней насчитывалось 6712 человек.

Быстрая группа словацкой армии (59 офицеров, 27 младших офицеров и 1824 солдата, 813 винтовок, 661 пистолет, 85 легких и 98 тяжелых пулеметов, 16 37-миллиметровых противотанковых орудий, четыре 75-миллиметровых орудия, девять 100-миллиметровых орудий, три бронеавтомобиля, 47 танков, 183 грузовика и 49 легковых автомобилей, 33 мотоцикла и 112 велосипедов) перешла советскую границу 25 июня 1941 года.

Переправившись через реку Сан, группа натолкнулась на умелый огонь советской артиллерии у Войткове и 27 июня была вынуждена отойти к границе (район Санок). Вместе с немцами словаки пытались подавить пограничные ДОТы и бункеры советских войск. Немцы при этом потеряли почти все небронированные автомашины. Было подбито и два из 10 участвовавших в операции словацких танка.

Взяв бункеры силами пехоты, Быстрая группа отошла на отдых. Но уже 2 июля 1941 года советскую границу перешли основные силы словацкого Полевого корпуса. Корпус никак не мог догнать немцев, которые были уже во Львове. Командующий словацкой армией генерал Чатлош провел 4 июля 1941 года инспекцию Быстрой группы и преобразовал ее в Быструю бригаду, придав ей дополнительную артиллерию и транспортные средства. Личный состав бригады вырос до 3546 человек (126 легких и 29 тяжелых пулеметов, 57 орудий, 36 танков, 298 грузовиков, 62 мотоцикла и 269 велосипедов)[96].

Бригада действовала на Украине в составе немецкого 49-го армейского корпуса. 21 июля она получила приказ выдвинуться в район Липовец – Ильницы, чтобы не дать частям Красной армии (12-я армия) отойти на юго-восток. Липовец обороняла 44-я горнострелковая дивизия имени Щорса[97] в составе двух свежих полков и остатков еще двух полков, потрепанных в предыдущих боях. Примечательно, что дивизия участвовала в советско-финской войне, где попала в окружение и понесла большие потери. Штатное расписание предусматривало 10200 человек, но к началу войны дивизия была укомплектована на 89 %.

В 5:00 22 июля словацкая бригада перешла в наступление на Липовец. Советские воины, хотя поначалу у них не было противотанковых пушек, умело сопротивлялись, и словаки при поддержке танков и артиллерии достигли Липовца только к 16:00, захватив железнодорожную станцию. Бригада потеряла два танка, причем один из них был подбит из миномета.

Когда основные силы словацкой бригады начали продвижение к Липовцу, думая, что он уже захвачен, они подверглись сильной контратаке двух советских батальонов. Словацкие подразделения у Липовца были отрезаны от главных сил, которые начали паническое отступление на Щастливе. Наиболее сильно словаки пострадали от артиллерийского огня, который советские артиллеристы вели с заранее пристрелянных позиций.

В оперативной сводке 12-й армии говорилось: «На западе противник силою до пп (пехотного полка) в 13:00 пытался прорвать оборону в направлении Славна, до двух батальонов – в направлении Липовец, до полка – в направлении Ильницы. В 11:00 до двух батальонов пытались обойти левый фланг обороны, наступая в направлении Остолопов. Все попытки противника отбиты частями 13 ск (стрелкового корпуса)».

Разгром словаков под Липовцом позволил частям 12-й армии отойти в полном порядке, и на следующий день Быстрая бригада заняла оставленный Липовец уже без боя. В боях за Липовец словацкая бригада потеряла 75 человек убитыми, 167 ранеными и двоих пленными. 17 человек пропали без вести. Было уничтожено пять танков (семь повреждено) и много автомобилей[98].

Всю бронетехнику пришлось отправить на ремонт в Словакии, и части бригады были приданы немецкой 295-й дивизии. Немцы жаловались, что словаки панически боятся огня советской артиллерии и немедленно бросаются наутек при первых же залпах. Словацкий полковник Туранец писал о своих сослуживцах по бригаде: «Солдаты в основном трусы; как только русские открывают огонь, бегут. Офицеры при атаке сзади, при отступлении в первых рядах»[99].

23 июля 1941 года, стремясь загладить вину перед немцами за неудачу при Липовце, Чатлош преобразовал все словацкие части на советско-германском фронте в две дивизии – Быструю (командующий полковник Туранец) и Обеспечивающую (командующий полковник Малар). Правда, в Быстрой дивизии теперь вовсе не было бронемашин (которые ремонтировались в Словакии). Немцы три недели тренировали словаков под Львовом, отрабатывая взаимодействие пехоты и артиллерии.

В конце августа 1941 года Быстрая дивизия была придана 36-му немецкому корпусу (6-я полевая армия). На 22 августа в Быстрой дивизии был 8451 солдат и офицер, 4898 винтовок, 2111 пистолетов, 265 легких и 57 тяжелых пулеметов, 22 миномета, 16 зениток, 72 орудия, 893 грузовых автомобиля и 201 легковой, 139 мотоциклов и 282 велосипеда.

С 14 сентября 1941 года словацкая дивизия обороняла участок по Днепру, высвобождая силы немцев для удара на Киев, который, как известно, закончился, пожалуй, самым крупным поражением Красной армии за годы войны. Словаки держали фронт до 16 сентября, отбили несколько атак и, по их данным, смогли взять в плен 1650 советских солдат и офицеров.

После окружения и разгрома советских войск под Киевом словацкая дивизия в составе 1-й танковой армии фон Клейста продвигалась по южной Украине в направлении на Ростов-на-Дону. В начале ноября 1941 года дивизия получила задачу охранять 120 км азовского побережья от возможных морских десантов. Словаки даже ввели в строй свой патрульный катер, переделанный из рыбацкой шхуны.

Три словацких батальона заняли оборону по реке Миус и отбили в ноябре – декабре 1941 года несколько сильных атак советских войск. На этом рубеже словаки оставались семь месяцев.

Что касается чехословацких частей в составе британской армии, то они не могли в 1941 году похвастаться столь же активными действиями, как словацкая армия.

11-й пехотный батальон «Восток» в мае 1941 года охранял военные аэродромы английской армии в Египте. От полного разгрома британцев и чехословацкий батальон спасла начавшаяся война против СССР. Гитлер в связи с этим отказался дать Роммелю две запрашиваемые последним танковые дивизии. Со своими слабыми силами Роммель и думать не мог о наступлении на Александрию.

8 июня 1941 года британская армия вместе с частями «Свободной Франции» де Голля начала операцию по захвату французской колонии Сирии (операция «Экспортер»), которая признала власть режима Виши. 24 июня туда же из Египта начал перебрасываться и чехословацкий батальон, вступивший на сирийскую территорию 1 июля. Чехословаки должны были прикрывать наступление 25-й австралийской дивизии.

Англичане не рассчитывали на серьезное сопротивление и были неприятно поражены тем, что командующий вишистскими войсками генерал Дентц начал упорно обороняться. 6 июля 1941 года части Иностранного французского легиона начали неожиданный минометно-пулеметный обстрел позиций чехословацкого батальона. Один человек, рядовой Иржи Хаас, был убит, четверо ранены. Это были первые и единственные потери батальона за всю кампанию, причем отнюдь не от рук немцев[100]. В военном журнале батальона отмечалось: «Трагедия не в том, что он (Хаас) был убит. Война есть война. Но трагедия в том, что он был убит французской миной, миной наших старинных союзников, произведенной против общего врага чехословаков и французов»[101].

10 июля 1941 года французы в Сирии решили капитулировать. Чехословацкий батальон получил задачу нести пограничную службу в районе сирийско-турецкой границы. Бойцы батальона гораздо сильнее, чем от предыдущих боев, пострадали от малярийных комаров – в лазарет попали около 100 чехов и словаков.

Между тем чехословацкая бригада в Великобритании по-прежнему была обречена на вынужденное безделье. В июле 1941 года солдаты и некоторые офицеры опять писали Бенешу жалобы на офицеров, которые занимались спекуляцией и издевались над рядовыми.

Несмотря на объявленную в Англии мобилизацию всех граждан ЧСР, численный состав бригады до 22 июня 1941 года рос очень медленно. Например, в июне в нее были зачислены всего 15 человек. Начало войны Германии против СССР коренным образом изменило морально-психологический настрой в бригаде. До конца 1941 года в бригаду записалось 433 человека, причем не только из Англии, но из Канады, США и Южной Африки. Бойцы надеялись, что теперь Англия наконец-то начнет активные боевые действия и их перебросят на фронт.

Пессимизм чехов и словаков сменился излишним оптимизмом: многие считали, что Красная армия будет в Берлине еще в 1941 году и Чехословакия вновь обретет свободу.

Перед советским полпредством стояли очереди желающих записаться в Красную армию. Чехи и словаки собирали деньги для советского Красного Креста.

Однако англичане не собирались открывать второй фронт, и в чехословацкой бригаде стал отмечаться резкий рост антианглийских настроений. Командир 311-го авиационного чехословацкого бомбардировочного крыла сообщал в министерство национальной обороны эмигрантского правительства: «Критикуются англичане за то, что реально не участвуют в борьбе»[102]. Контрразведка чехословацкой бригады также фиксировала резкий рост антианглийских настроений: «С того самого момента, когда Россия вступила в войну, среди наших военнослужащих отмечается сильное русофильское настроение, так как спасение для нас все теперь ожидают только с той стороны. Былой восторг Англией сильно охладел, и ее начинают сильно критиковать. Возникает впечатление, что англичане «мерзавцы», которые опять пытаются выиграть войну чужими руками, а себя при этом берегут…»[103]

Командование бригады просило самого президента Бенеша своими выступлениями противодействовать росту антианглийских настроений.

В то же время любовь чехословаков к России была искренней и не нуждалась в словах Бенеша. О настроениях чехословацких летчиков в Англии командование сообщало следующее: «У всех военнослужащих чехословацких летных подразделений отмечаются большие симпатии к тяжело сражающейся России, и каждый ее успех встречается с радостью. Обсуждение и критика британских операций были запрещены». В 310-м истребительном чехословацком крыле царили следующие настроения: «Военнослужащие авиакрыла испытывают большие симпатии по отношению к России. Интересно было бы узнать, выражается ли в этом славянская идея или симпатии к коммунизму…»

В официальной хронике чехословацкой бригады в Англии в то время отмечалось: «Всем своим существованием и всей душой, обреченные на бездействие, мы живем и дышим вместе с доблестным и прекрасно сражающимся русским народом. Россия – наша любовь и великая надежда на будущее».[104] Командующий чехословацкими сухопутными частями генерал Мирослав (Нойман) писал в министерство национальной обороны: «Растет круг лиц, которые мечтают хоть о какой-нибудь боевой деятельности… Распространена точка зрения, что войну выиграет русский воин…»

Критика Англии среди чешских и словацких военных быстро переросла в критику правительства Бенеша, которое было тесно связано с политикой Лондона. В отчете о настроениях бригады в конце 1941 года сообщалось: «В настроениях офицеров и солдат не видно серьезных изменений к лучшему. Наоборот, у них исчезла надежда, что их перебросят в бой, и они видят перед собой только перспективу будничной казарменной жизни. Недовольство охватило многих настолько, что что бы и как бы ни делалось, они будут это критиковать и отвергать. Этот психоз лучше всего можно наблюдать на примере негативного отношения, которое военнослужащие испытывают к английской армии и к союзникам вообще, за исключением русских войск… Бойцы в разговорах часто сожалеют, что ушли с родины в зарубежные воинские части. Говорят, что им кажется, что они предали свои идеалы, что они сбежали с реального фронта дома, чтобы стать всего лишь пропагандистским инструментом за рубежом… Широко распространено мнение, что наше руководство в Лондоне – узурпаторский орган, который готов пожертвовать всеми ради своего собственного благополучия и успехов…»[105]

Чехословацкие воины в Англии прекрасно понимали обстановку, ведь в 1941 году самая активная борьба против немцев со стороны чехов и словаков разворачивалась именно на территории протектората, и руководили ей коммунисты.

Сразу же после нападения Германии на СССР московское руководство КПЧ изменило тактику и ориентировало партийные организации протектората на переход к активной борьбе против оккупантов, прежде всего путем саботажа на транспорте и в оборонной промышленности. Тем самым вносился бы серьезный вклад в общую победу над Германией, и облегчалось бы тяжелое положение РККА на советско-германском фронте.

Территория «протектората Чехии и Моравии» была одной из главных военно-промышленных баз гитлеровской Германии, и продукция чешских заводов активно использовалась немцами в войне, в том числе и против СССР.

25 июня 1941 года КПЧ обратилась по московскому радио к населению родины: «…Каждому честному чеху ясно, что великая, грандиозная и судьбоносная битва всей истории, которую ведет Красная армия с ордами фашистских бестий на востоке, является также битвой за наше будущее, за нашу судьбу, за нашу свободу. Наш народ никогда не забудет, что в мюнхенское время, когда нас все предали и бросили, только СССР пытался поднять весь мир на нашу защиту. Сегодня за нашу свободу умирают славные сыны миролюбивых братских народов СССР… Чешский народ должен быть готов к последнему и решительному бою за наше существование, за свободу и будущее. Близится час нашего освобождения… Главным требованием момента является железное единство всего чешского народа, всех славян без исключения.

Давайте создадим мощный блок… о который разобьются любые удары (как моральные, так и физические) гитлеровских варваров и их подручных, извергов чешского народа. Сомкнемся все твердо и несокрушимо вокруг основы нашего народа, вокруг рабочего класса, которая держит в своих руках на заводах и железных дорогах самое важное для нас оружие, оружие всеобщей забастовки, которая в тот момент, когда будет получен приказ, нанесет кровавому режиму мощный удар…»[106]

Уже в день начала войны против СССР пражское гестапо в протекторате разослало циркуляр всем отделениям гестапо в Чехии и Моравии: «…Можно предположить, что начавшиеся события не останутся без влияния на население протектората. Поэтому по приказу рейхсфюрера СС сообщаю, что все (враждебные) действия должны быть подавлены самыми жестокими методами…»[107]

В конце июня 1941 года коммунисты, как и многие люди во всем мире, считали, что Красная армия быстро перейдет в контрнаступление и ее надо встретить в чешских землях вооруженным восстанием и всеобщей забастовкой. Гестапо отмечало распространение в протекторате слухов, что вооруженное восстание назначено на 14 июля 1941 года. Коммунисты даже выдвинули лозунг создания на заводах отрядов революционной гвардии на случай восстания.

Однако неблагоприятное для РККА развитие обстановки на фронте заставило изменить тактику, хотя стратегия КПЧ оставалась неизменной. Коммунисты ориентировали свои подпольные организации на создание единого руководства движением Сопротивления вместе с пролондонскими кругами и на переход к массовому саботажу в промышленности и на транспорте.

В конце июля 1941 года представители второго нелегального ЦК КПЧ смогли встретиться с лидерами петиционного комитета «Останемся верны». Было решено создать единый орган руководства Сопротивлением – Центральный национально-революционный комитет. В сентябре 1941 года удалось договориться о вхождении в комитет и остальных сил, подчинявшихся лондонскому правительству. В октябрьском номере подпольной коммунистической газеты «Руде право» было напечатано воззвание комитета, которое написал член ЦК КПЧ Юлиус Фучик[108]: «…Нацизм уничтожает все чешское – все чешское должно восстать, чтобы уничтожить нацизм…»

КПЧ с самого начала считала возникший в подполье национальный фронт не только средством борьбы против оккупантов, но и инструментом послевоенной борьбы за новую Чехословакию: «…речь идет о длительном единстве, на настоящий и на завтрашний день. Мы должны сражаться, чтобы победить, и мы победим! Но и потом нам придется работать, чтобы закрепить и обеспечить свою победу. Мы должны организовать не только борьбу за свободу, но и за будущую жизнь освобожденной нации…»[109]

8 января 1942 года подпольный ЦК компартии Словакии в Братиславе тоже принял решение создать объединенный орган руководства словацким Сопротивлением – Словацкий национально-революционный комитет, который был учрежден в марте 1942 года.

Национально-революционный комитет призвал организовывать подпольные органы власти на местах: национально-революционные комитеты и их боевые подразделения – отряды революционной гвардии. Были провозглашены главные лозунги борьбы: «Долой оккупантов! Бейте их всеми средствами!», «Кровь за кровь, жизнь за жизнь!»[110].

К сожалению, основанный на платформе ЦК КПЧ единый национально-революционный комитет так и не смог наладить реальную работу, так как уже осенью 1941 года гестапо разгромило главный орган некоммунистического сопротивления – Центральное руководство отечественного сопротивления (UVOD), входившее в комитет. Не удалось начать работу и в Словакии.

Основной формой борьбы в протекторате в 1941 году был саботаж в промышленности и на транспорте. 29 июля 1941 года Клемент Готвальд по московскому радио так описывал тактику борьбы: «Нашим долгом как чехов, как граждан Чехословацкой республики, нашим долгом как нации и государства является внесение как можно большего вклада в военное поражение гитлеровской Германии… Как? Тем, чтобы каждый из нас, чехов, чтобы весь чешский народ понял, что помимо предыдущих средств борьбы нужны новые, более действенные и более чувствительные для оккупантов… Если движение на наших дорогах остановится, если бензин для нацистской армии при его транспортировке вытечет; если случится так, что несколько вагонов немецких боеприпасов взлетят на воздух на пути из фабрики; если окажется, что гранаты и бомбы, поставляемые чешскими заводами, во многих случаях не взрываются; если в результате нашей работы по инструкциям будут забиты различные железнодорожные узлы; если группа чехов, преследуемых гестапо, убьет гестаповских ищеек и с оружием в руках уйдет в лес… Все это будет свидетельством того, что чешский народ понимает знамение эпохи…»[111]

Фучик в нелегальной печати КПЧ (ноябрь 1941 года) писал: «…Каково же наше оружие? Мы якобы ничего не можем, и гитлеровские агенты с радостью убедили бы нас, что у нас, мол, так же мало надежды на успех, как у крота против танка, что мы так же слабы, как комариный укус. А все же они смертельно боятся этих укусов. Ну, хорошо. Если они так говорят, так давайте бороться комариными укусами. Если каждый день 70000 чешских железнодорожников насыплют в подшипники вагонов и паровозов хотя бы пару песчинок, это будет означать ежедневно 70 000 поврежденных вагонов и паровозов… Если более миллиона чешских рабочих военных заводов будут производить в день хотя бы на один винтик меньше, то это будет миллион винтиков, которых каждый день не будет хватать гитлеровской военной машине… Если каждый чех каждый день везде, где сможет, нанесет немецкой бестии пусть и самый слабый, но гарантированный комариный укус, то пребывание в чешских землях станет для нее адом. Она узнает, что… укус миллионов комаров означает верную смерть…»[112]

Призывы коммунистов к саботажу и медленной работе нашли в протекторате горячую поддержку. Например, в июне 1941 года производительность труда на газовом заводе Пльзени упала на 30 %. Выработка на предприятиях Брно упала настолько, что гестапо арестовало нескольких рабочих. 7 июля 1941 года начали забастовку рабочие-строители на нескольких предприятиях и рабочие завода «Авиа». На многих заводах рабочие отказывались трудиться сверхурочно. В августе 1941 года случаи саботажа были отмечены гестапо в Кладно, Остраве и на крупнейших оборонных заводах Шкоды в Пльзени. Всего в августе было зарегистрировано 25 случаев саботажа и 10 стачек.

В сентябре 1941 года компартия организовала движение РР (Pracuj pomalu – «Работай медленно»)[113]. Гестапо оценивало сокращение производства в этом месяце на 15-20 %.

9 сентября прекратил работу завод ЧКД в Праге (117 бастующих).

11 сентября 1941 года началась самая крупная за все время оккупации забастовка на заводе «Вальтровка», в которой участвовали около 2000 человек. Стачка была организована заводской ячейкой КПЧ, очень популярной на заводе. На «Вальтровку» немедленно приехало несколько машин с десятками гестаповцев, которые стали допрашивать рабочих, чтобы выявить зачинщиков. 69 рабочих были арестованы и отправлены в концлагерь Терезин. 59 из них вернулись через несколько дней, остальных перевели в концлагерь Маутхаузен на территории Австрии.

10 сентября 1941 года имперский протектор фон Нейрат в докладе Гитлеру о положении протектората характеризовал обстановку в чешских землях как очень напряженную. Чехи уверены в скором поражении Германии, писал он, и их сопротивление во многом вызвано известиями об упорных боях Красной армии на восточном фронте. Число акций саботажа растет под влиянием «вражеского радио». Гестапо отмечало в донесении от 4 сентября 1941 года: «…в целом по причине плохой ситуации со снабжением продуктами можно наблюдать среди рабочих растущее нежелание работать и склонность к забастовкам и саботажу»[114].

Именно плохое снабжение населения продовольствием коммунисты старались использовать как предлог для акций протеста, поскольку выдвижение открыто политических требований означало немедленный арест и отправку в концлагерь.

В сентябре 1941 года движение Сопротивления объявило о бойкоте печати в протекторате. С 14 по 21 сентября покупка газет сократилась на 87 %, а в Праге – на 98,5 %.