Рассказы

— Уйду, — неприятным голосом сказал Воронович, — вот только не на восток. Мне что теперь возле Киева искать своих? Так сапоги развалятся столько топать. Надоело мне прятаться и бегать. Какая собственно разница, где немцев убивать? На мосту пост, на железнодорожной станции тоже кто-то должен быть.

Кормиться я здесь буду, надеюсь, Трофимов не откажет, а вот стрелять где подальше. Волки возле своего логова скот не режут, чтобы пастухи не беспокоились. Вот и я не буду рядом с местом лежки никого трогать. Лучше уйти на пару переходов подальше и быть спокойным, что ловить не начнут. Через недельку вернусь, проведаю, если жив буду. Как нормально ходить сможешь — заберу. И семью Трофимовых подводить не стоит, и вместе всегда лучше, чем в одиночку. А дальше уже судьба. Что будет, то и будет. Каждый убитый в Белоруссии фашист никогда не выстрелит в красноармейца на фронте.

— И как вышло, что ты стал командиром отряда?

— Да так… Без приказа… Сначала одного встретил, желающего по немцам и полицаям пострелять, потом сразу троих. К августу нас было семнадцать. Почти все окруженцы или беглые военнопленные. Тогда местные жители не сильно рвались воевать. Все больше по хатам сидели. Многие из разбитых частей там оседали в примаках. Ну, партийные активисты и комсомольцы в лес шли, кто успел удрать. В деревнях их быстро всех позабирали. Кого расстреляли, а кто и на службу пошел. Мы таких, — следователь посмотрел на сжатые кулаки Вороновича, — потом вешали если ловили. Другим в назидание.

— А подполье?

— Да не успели никого толком оставить в тех местах… Слишком быстро немцы вперед проехали. Сами как умели, так и организовывали.

Угу, — подумал следователь, — а вот кое-кто утверждал, что у тебя целая сеть агентуры осталась. И среди обычных жителей, и среди полицаев, и даже кто-то выше был. Видать на совесть учили, если так хорошо науку усвоил. Или Старовский на старые дрожжи ума добавил. Уж контрразведка точно была. И сам не ленился. Вороном-то не только за фамилию звали. Легенды рассказывали, как глаз пленному выдавил, а остальные бодро начинали выбалтывать, все что знали и не знали. Раньше вроде и незачем было, все равно расстреляют. Вороны тоже любят мертвым глаза выклевывать, а этот на живых тренировался. Он невольно поежился.

— Осенью сорок первого как начались массовые расстрелы евреев они в лес и побежали. Вот тогда нас стало за две сотни. Я всех желающих бить врага принимал. Это потом с разбором стали подходить ко всяким разным. В сорок втором начали уже всерьез щипать по гарнизонам, так что фашисты и высунуться боялись из поселков. Бутман очень пригодился. Он не только строить, но взрывать очень хорошо умел и других учил. Все больше самоделки устанавливали, а это уметь надо.

С Большой земли парашютисты-диверсанты у нас только в середине 1944 г. появились, — продолжал между тем говорить Воронович, — когда в Литву в рейд пошли. Вот тогда и комиссара назначили и радиста дали. А до того жили сами по себе. Одно название, что бригада. Каждой твари по паре. Отряды с семьями и обозами… отряды, занимающиеся диверсиями и отряды даже не пытающиеся что-то делать, только стремящиеся выжить. Одни никогда не принимали открытого боя, другие в рейды ходили. А были просто грабители под маркой партизан. Там в лесах всякое случалось.

— Но ты у нас не такой…

— Я командир пограничных войск НКВД СССР, — подчеркнуто заявил Воронович, и в запас меня пока не уволили.

— Офицер, тогда говори.

— Не привык еще. Это в армии ввели, а до нас только в 1944 году и дошло. А погон не было никогда. Мы все же не регулярная часть. Так что командир, но там где я начальник, действует армейская дисциплина, и анархии нет места. Заготовкой провианта в отрядах занимались специальные группы. Грабить было запрещено категорически. Мы могли только просить в деревнях для себя обувь и нательное белье. Дали — хорошо, не дали — значит, у самих нет. За трусость, грабежи и невыполнения приказа — расстрел на месте. Мы не имели возможности получать помощь с Большой земли и были вынуждены жить только за счет того, что нам давали местные жители. Раздражать их излишними поборами не стоило. Недовольные все равно были, как без этого, но у нас было четкое знание, сколько можно взять. Если кто-то добровольно, что даст — другое дело.

— Вот такие вы никого не обижающие…

— В среднем, — подтвердил Воронович. — В жизни всякое бывали. Жрать захочешь и на приказ плюнешь. Поэтому часто делали налеты на немецкие склады и эшелоны с продовольствием. В сорок третьем в блокаду каратели специально все кругом жгли, так вся бригада голодала. Копали луковицы саранок, какие-то еще коренья, обдирали сосновый луб, зеленый слой под корой. Все вплоть до ворон и лягушек употребляли. На березовом соке не проживешь. Партизану важнее всего еда и оружие. Остальное уже как получится.

С одеждой всегда были проблемы. Из трофейной одежды с определенного момента разрешали носить только брюки и сапоги, а немецкие кителя — нет. У нас было несколько случаев, что партизаны, одетые в немецкие мундиры, по ошибке стали стрелять друг в друга, погибло несколько человек, и после этого, верхняя часть "гардероба" обязательно стала советской. Я даже строил отряд, как меня учили. Только назывались отдельные группы не погранзаставами, а ротами. Тем более, что небольшими подразделениями и действовать и кормиться лучше. Всего 6 рот по пятьдесят-шестьдесят человек, резервная рота, маневренная группа, где были отборные люди. Взрывники, пулеметчики, даже минометчики и снайперы. В разное время 150–250 человек, ну и комендантский взвод. Кто-то должен и порядок поддерживать.

— Э… да это ведь не все… Вот, — доставая бумагу сказал следователь, — были еще…

— Два семейных лагеря почти на 1500 человек. Точной цифры я не помню, но в документах должно быть. На первое число каждого месяца данные давали, а потом уже сводили вместе. Бывший подполковник Пилипенко этими хозяйственными делами занимался.

— Почему бывший? — заинтересовался следователь.

— Так на звания в партизанских отрядах никогда внимания не обращали. Сначала надо доказать чего ты стоишь. Иногда, никогда не служивший, более достоин продвижения в командиры и пользы от него намного больше, чем от другого кадрового офицера. Пилипенко всю жизнь в снабжении проработал и до войны из кабинета только в туалет выходил. Совсем не рвался в первые ряды, кровь проливать. Ну, бумаги тоже кто-то писать должен. Чем больше народа, тем сложнее обходиться без бюрократии. Точно знать количество разных запасов и чтоб при этом ничего не исчезало, да и вовремя нарисовать правильную докладную в бригаду и, — он ткнул пальцем в потолок, — уметь надо.

"Гавнецо человек, но нужный", понял следователь не озвученное вслух. Он и сам был того мнения. Противный тип, но бумаги содержал в порядке, включая личные записи о подозрительном. Пригодилось.

— Кто там, в семейных лагерях находился? Женщины, дети, пожилые. Просто так не сидели, все делом занимались. Оружейники, сапожники, шорники, много разного. А куда деваться. Не гнать же назад? Чтобы железку рвать взрывчатка нужна. Так в семейных лагерях вытапливали ее из снарядов, что еще с боев в 1941 остались. За десятки километров носили и на глаз работали без точной температуры прямо на костре. Многие подрывались. Сложно и опасно. Вот на них и возложили эту обязанность. Одни воюют, другие их обслуживают. В результате роты меньше заняты хозяйственной деятельностью.

Когда мы Сталино взяли, и гарнизон уничтожили, до января 1943 г. в наш район немцы соваться боялись. Фактически это был первый район в Западной Белоруссии, где была восстановлена советская власть. Даже школы работали. А потом в феврале сорок третьего года немцами была проведена армейская операция по блокированию и уничтожению партизан Пинского Полесья. Не только нас. Даже с фронта выделили на проведение блокады две дивизии, и понагнали кучу полицаев и литовские карательные батальоны. Артиллерия, самолеты.

Воронович замолчал, вспоминая и с впервые прорвавшейся в голосе эмоцией продолжил:

— Три дня оборонялись, пока боеприпасы к концу подходить не стали. У нас с этим делом всегда проблемы были. Все больше на местах боев в 41 году собирали, аж за 200 километров группы поисковые ходили. Ну, еще трофеи. Вечно не хватало. Так что сбили нас. Пришлось уходить. Большие потери были, и часть обоза с беженцами погибли. Хозрота вся. Больше сотни человек. Вот тогда не только Сталино и Микашевичи, много и деревень пожгли каратели. Пузичи, Хворостовчи, Гричиновичи, Морочь, Пустевичи, Стеблевичи… Многие жители в леса уйти успели, но очень многих убили. Кто нам помогал, кто нет… Всех подряд. И больше всех как раз не немцы старались, а полицаи. Не было ни одного большого селения, где бы не стояли гарнизоны, в большинстве состоящие из бывших советских граждан. Белорусы, украинцы, власовцы разные. Литовцы хуже всех были. Вот когда в нашем районе появились венгры, вполне договорились о нейтралитете. Мы их не трогаем, они нас не замечают. А с предателями договариваться не о чем.

— Так ведь брали в партизанские отряды разных перебежчиков!

— Это уже в 1944 году. Как множество приспособленцев преданно служивших фашисткой власти поняли, к чему идет, и срочно осознали свои заблуждения, — криво ухмыльнулся Воронович. — Тысячами в лес подались. Некоторые отряды в два раза увеличились. У нас такого не было. Только после проверки. Дерьма мне не надо. Про кого узнали, что убивал на службе у немцев людей, моментально избавлялись. Ставили перед строем и на глазах у всех… А выяснить биографию если из района Пинска, при желании не особо сложно. У меня практически у всех или в семье убитые, или сами из-под акции сбежать успели. Такие голыми руками порвут и правильно сделают. И рвали на куски. Даже женщины. Как у тебя на глазах все село спалят или сотни людей в расстрельных ямах уничтожат, потом или с ума сойдешь или будешь мстить. Вот в конце 1944 г. мы и наведались в Литву двумя бригадами с ответным визитом.

А вот теперь он говорил опять монотонно, будто излагая давно заученное, отметил следователь. И то, натворили они там знатно. Было бы желание, а подвести под статью легко. Ту или иную.

— До Вильно почти дошли. Иногда в сутки проходили по 70–80 километров. Задержаться на месте — это непременно влипнуть. Там со всей округи стягивали и немцев и литовские полицейские батальоны. Тем не менее, в некоторые деревни и хутора специально заворачивали. Были у меня списки части карателей, жаль не всех. У кого с мертвого документы взяли, кой кого допросили… Документы, при прорыве первой блокады, взятые в одном литовском батальоне, тоже внимательно изучили. Две деревни дотла спалили. Нет, людей не трогали… Только тех кто сопротивляться вздумал. Пленных немцев сразу расстреливали, а на этих пули жалко. Убивали ножами и штыками. Одел форму? Взял в руки оружие? Умри! А вот имущество все забрали или в огонь. И объяснили за что. Очень хорошо объяснили. Нечего им было к нам лезть. Независимости захотели? Вот и сидели бы в своей Литве, всем бы лучше было бы. За все надо платить.

— И что случилось со Строниным? — невинно поинтересовался следователь.

— Скорее всего, погиб. Нас под конец зажали. Даже воинские части вместо фронта направили ловить. Почти 30 % потерь в личном составе. Уходили мелкими группами, просачиваясь через блокадное кольцо. Точных сведений нет. Из отряда, где он находился, никто в Белоруссию не вернулся. Вот это, — Воронович открыто посмотрел в глаза следователю, — мне не пришить. Отношения у нас с комиссаром не сложились, но вот лишнего не надо. Там слоенный пирог был. Все перемешалось. Немцы, партизаны, каратели, полицейские. Многие пропали без вести. А вообще не на месте он был. Не знаю, кто его рекомендовал, но зря. Вечно строил из себя "братишку" как будто на Гражданской войне находился и без мыла в жопу норовил залезть. А сам старательно на пустом месте создавал дела. Надо ж было отчитываться перед начальством за проделанную работу. Вот и раздувал мелкие промахи до слоновьих размеров. И все писал, писал… У нас и рации нормальной не было, так впрок целый чемодан докладных накатал и таскал за собой. Не собираюсь я изображать, как его любил. На войне люди гибнут, и надеюсь, он успел, кого застрелить. Трусом комиссар не был. Из тех, кто со мной в 1941году начинал, единицы живые. Из тех, кто в Польшу в рейд пошел, четверть осталась. Прекрасно заранее знали, на что идем, но приказ был с самого верха от Штаба Партизанского движения с Большой земли.

— Вот вот, любопытно про Варшаву. Как вы там оказались и что делали. Такого, — выделяя интонацией, сказал следователь, — приказа точно не было!

— Был приказ отвлечь противника. Мы это и сделали. Но оставаться в чахлом лесу, дожидаясь пока нас, мимоходом прихлопнет вермахт, смысла не было. На восток и юг дорогу отрезали. В среднем течении Вислы на тот момент войск противника почти не было, они все были в активной обороне против фронта, катящегося из Белоруссии, но до него по прямой еще 200 километров. Мы пошли на прорыв, а дальше уже пришлось действовать по обстановке.

Ворон кивнул сопровождающему, чтобы тот оставался на месте и молча прошел мимо даже не попытавшегося помешать часового внутрь дома. Двигался он как хищный зверь. Быстро перетекая из одного положения в другое. Только что был совершенно спокоен и уже готов взорваться в неожиданной атаке.

— У меня от него мурашки по кожи, — вполголоса сказал часовой. — Как вы его терпите?

— Нормально, — пожав плечами, ответил седой еще не старый мужик, лет сорока. Несмотря на летнюю погоду, он был в расстегнутом залатанном ватнике. Вся остальная одежда представляла из себя пеструю смесь самых разнообразных армий. Брюки немецкие, сапоги советские, а мундир польский без знаков различия. На плече висел немецкий автомат, на поясе пара немецких гранат-колотушек. — Был бы он другой, давно бы гнили в болоте, еще в первую блокаду. А так… Ни у кого вопросов не возникает. В нашем районе мародерства и бандитизма никогда не было. Всех баловников моментально повывели. В болотах места много и вонять не будут.

— Как бы нас теперь не повывели, — с тоской сказал часовой. — Скоро обложат совсем и раздавят. Какого хрена надо было идти в рейд, если через месяц в наших краях регулярная армия уже была.

— Так это как осмотреть. Про приказ-то слышал?

— Это какой?

— А тот самый… Оказать всю возможную помощь наступающей Красной Армии, загородив дорогу бегущим немецко-фашистским оккупантам. Вот они, эти бегущие, по партизанским бригадам и прокатились, как по дорогам. С регулярными частями у нас кишка тонка воевать. Как накрыли артиллерией всерьез, а потом пошли танки, мясорубка там была. Хорошо если половина уцелела. И не выполнить нельзя — дисциплина. И выполнить — смерть. А мы вона… до сих пор гуляем. Живые. А Ворон… В таких условиях как у нас сразу видно кто чего стоит. И хорошее и плохое. Непременно вылезет на свет и подлость и благородство. Умереть героически легко. Достаточно одной пули. Ты попробуй на себе раненого трое суток тащить или не сожрать в одиночку кусок, когда брюхо от голода стонет. У нас своих не бросают и всем делятся.

— Ага, слышал я, как вытаскивали подстреленного на той неделе. Четверо погибло, а он все равно потом помер.

— Вот поэтому мы за своих стеной встанем, а тебя бросят при первой неприятности, — сплюнув, сказал седой. — Охота кому помирать из-за такого. Пригрелся при начальстве. Вкусно ешь, сладко спишь, а воевать не требуется.

— Ну, ты, — растерянно воскликнул часовой, хватаясь за винтовку, — нечего стоять тут. Иди отсюда!

Дверь с силой хлопнула об стену, и на пороге появился Ворон. Он явно был не в настроении.

— Как стоишь? — сквозь зубы спросил он. — Что часовому на посту разговаривать нельзя и отвлекаться от выполнения прямых обязанностей тебе в башку никто не вбил? Часовой, растеряно моргая, отступил на шаг. По соседству с интересом стояло несколько человек и, посмеиваясь, наблюдали за представлением. — Фамилия?!

— Миронин.

— Попросить что ли такого пенька на выучку? — задумчиво сказал, ни к кому не обращаясь Воронович. — Я из тебя сделаю нормального партизана. Отличника боевой и политической подготовки. Будешь у меня сдавать нормы и уставы. Так чтобы посреди ночи разбудить и от зубов отскакивало! А в промежутках в разведку ходить. Зажрался блядь, — он плюнул на землю и зашагал не оглядываясь.

— В твоем возрасте, — отойдя шагов на двадцать, сказал Воронович вполголоса, пристроившемуся сзади седому, — пора уже и поумнеть. Нашел с кем связываться. С сопляком. Только драки с трибунальскими разборками мне и не хватает.

— Виноват командир, не сдержался.

— Давай бегом вперед. Душанского ко мне и Брегвадзе.

— Это что? — спросил Ворон, беря протянутый плакат у радостно скалящегося грузина. — А! — разглядывая смазанное изображение сообразил, — наглядная агитация для особо тупых пшеков….Ну в конфедератке явно поляк. Толстый дядя вроде Черчилль. А это что за морда, с ними обнимается?

— Джон Гарнер, американский президент. Только-только напечатали, но узнать, конечно, трудно. Местная самодеятельность, — пояснил его начальник штаба Душанский.

— А… эта сволочь! Не узнал, богатым будет.

Брегвадзе довольно заржал. Не льстил начальству. Он вообще был легкий тип. По любому поводу готов веселиться. В лесной жизни самое милое дело. Пессимисты никому не нужны.

— Ничего смешного, не все американцы миллионеры… Дверь закрыли? Слушаем внимательно. Я вас тут собрал, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.

Он внимательно посмотрел на грузина, готового снова заржать и тот послушно закрыл рот.

— Наступление Красной Армии выдохлось. Вышла к Прибалтике и к Польше и движется сейчас как помирающая черепаха. Дырку во фронте фрицы практически уже закрыли. Еще немного и фронт остановится. Тогда за нас возьмутся уже всерьез. Наши партизанские генералы, — он скривился, — решили не гневить удачу. Боеприпасов не так чтобы много осталось, да и вперед идти, теперь смысла нет. Погуляли по тылам и хватит. Бригада повернет на юг и пойдет на соединение с армией.

— И? — спросил Душанский.

— А вот наш батальон, должен изображать в этом районе кипучую деятельность, отвлекая на себя фрицев.

— Не любят тебя, — пробурчал начштаба.

— Нет, подпоручик, — возразил Ворон. — Это не меня, это вас не любят. Есть Красная армия, Армия Крайова и Армия Людова. А у меня что? Армия Жидова? Да еще все сплошь западники с непонятными настроениями. Какой смысл всем и каждому объяснять, что на западной Белоруссии граждане СССР до 1939 г. не проживали? И так прекрасно знают, но подозревают невесть в чем.

— Эй! — возмущенно сказал Брегвадзе. — Я вполне себе советский гражданин и хотя интернационалист, но лучше грузин на свете людей не бывает.

— Имечко у тебя подозрительное, — задумчиво сказал седой. — Давид — это ж наш человек, зуб даю.

— Это нормальное грузинское имя, — запальчиво заорал Брегвадзе. Все его веселье неизвестно куда исчезало, стоило высказаться по поводу грузинов.

— Заткнуться всем! А ты Борис, — обращаюсь к седому, заявил Воронович, — у меня первым в атаку в следующий раз побежишь. Надоел. Нашел когда намеки свои дурацкие строить. Он твоих шуток не понимает.

Он обвел троих присутствующих взглядом и продолжил:

— Нам надо и приказ не нарушить и людей спасти. Сидеть в этом паршивеньком лесу — это верный путь на кладбище. Хотя нам даже это не положено. Свалят в яму убитых и все. Так что я вижу только одно решение, как и рыбку съесть и дальше по поговорке. Нам нужно больше шума? Идем вот сюда, — он ткнул пальцем в карту. Не на восток, как все ждут. На запад. Завтра должны подойти баржи с полицаями нас ловить. Он посмотрел на грузина.

— Говорят три, — подтвердил тот. — Перебрасывают с юга. Только ведь есть еще и гарнизон в поселке. Почти четыре сотни, а там и дзоты оборудованы. Не бетон, конечно. Земляные стены, укрепленные бревнами и пулемет. Патронов говорят сколько угодно. Только тихо подойти и гранатами забросать. Любая прямая атака в крови захлебнется, а мы должны идти на подготовленные позиции меньшими силами, чем у них есть. Сколько в батальоне осталось, сотен пять и еще вот его подрывники, — он кивнул на седого. — Мало. Да на шум моментально набегут уже немцы через мост.

— Нам нужно отвлекать противника на себя? — дослушав, заявил Воронович. — Вот и сделаем. А как это дело провернуть сейчас думать будем. Мост, кстати на саперах. Я тебе обещал героическую атаку, — сказал он седому, — вот и побежишь опоры взрывать. Ты у нас специалист, вот и посмотри внимательно.

Бутман развел руками и приподнялся со стула, старательно показывая готовность уже бежать.

— Желательно без нападения в лоб. Нас там не ждут, вот и постарайся. Может, стоит переправиться втихую и с того берега начать, форму немецкую одеть. Головой поработай, не в первый раз. День у нас на общее выяснение обстановки есть. Не больше… Я что хочу, — обращаясь ко всем, пояснил Воронович. — Пройти через поселок, загрузиться на баржи и на Варшаву по реке. Пойдем помогать героическим ляхам в их восстании. По любому им люди нужны.

— Это настолько глупо, — сказал после длительной паузы Душанский, — что может и выгореть. Пока разберутся что к чему. Пока развернут свои подразделения, имеем хороший шанс проскочить. Власть в Варшаве у АКовцев, если верить радио, но немцы так это не оставят, будут долбать город. Это пробка на железнодорожном узле и серьезная помощь Красной Армии. Пока они там, в обход будут ехать, нашим легче будет. А батальон в любом случае лишним не окажется, вот только удрать уже возможности не будет. Непременно обложат со всех сторон. Но нам и здесь конец очень скоро придет. Максимум пару недель. Дороги уже перекрыли, а повторять уход из Литвы когда каждый третий погиб и из оставшихся половина с ранениями как-то не тянет…. Так что может и выход…

— Давай Давид сюда этого… как его… Янека из Батальонов Хлопских, — приказал Воронович. — Будем мувить с товажишем командиром. Может, что подскажет как знаток местности.

— Батальонов, — хмыкнул Брегвадзе вставая, — четырнадцать человек.

— Зато проводниками поработают. Посоветуемся и прикинем, как идти безопаснее.

— А ты командир, получается, нас любишь, — сказал Борис, когда грузин вышел. — В отличие от суки в генеральских погонах. Не батальон, сплошь беглые из гетто. Да еще с буржуазным душком.

— Кто сказал хоть слово про любовь? — удивился тот. — Да еще ко всем? Для меня все граждане СССР одинаковы. Даже если они не слишком любят советскую власть. Кто ее любит вообще, власть? Она всегда с налогами приходит и с черным вороном, что при капитализме, что при социализме. А среди людей всякие попадаются. Один будет готов умереть в бою, но украдет последний кусок у соседа. Другой будет сидеть на печи, пока лично его не тронут. Вы что думаете, я вас жалею? Я буду спасать, кого могу от рук карателей, не взирая на национальность. Евреи, белорусы или поляки, мне похуй. Каждый спасенный — это списанный грех. И не говорите мне, что я в Бога не верю. Сам знаю. Это мой личный счет. Где каждый убитый немец стоит наравне с выжившим советским гражданином. И то заслуга, и это тоже. Причем неизвестно еще что важнее и значительнее.

Он покачал головой, в изумлении, показывая глупость старого товарища.

— Пока война идет, я любого еврея возьму и в строй поставлю. Потому что это во вред немцам. Для них мы, славяне, все животные и должны стать рабами. Неприятно, но выжить можно. Если повезет. Даже устроиться на сытное место можно. Пока не придут из леса и не кончат за разные гадости. А вот вы бешеные животные, которых надо уничтожать на месте. Значит смертники по определению. Уж служить фрицам не побежите, там вас пуля ждет непременная и без раздумий. Вот и будем вместе немцев с полицаями убивать, пока ни одного на земле нашей не останется. Будем мстить за расстрелянных людей и сожженные деревни. Если не можешь остановить, надо ответить так, чтобы помнили.

— А после войны?

— А ты надеешься дожить? Сколько осталось из тех, с кем мы начинали в сорок первом? Ты, да я, да врачиха наша. Так она в бой не ходит и жива только потому, что мы ее из местечка вовремя вытащили. Не за ней приходили, но так уж вышло. Да и я странно, что от тифа не сдох. 18 дней без сознания….

В Варшаве нас будут бить еще хуже, чем в лесу. Вот и надо жить так, чтобы помнили. Не партработники на собрании, а обычные люди. Там в лесу, под Сталино, кроме двух рот охраны осталось полторы тысячи человек, которых мы защищали. Женщины, дети. Если бы не мы, им бы не жить. Так что погибну я или нет, жизнь прожил не напрасно. Все, — заявил решительно. — Хватит болтологии, начинаем заниматься делом. Выступаем обычным порядком. Впереди — головная походная застава. Рота Брегвадзе, на то они и разведчики. Потом первая рота, основной отряд и в прикрытии пятая рота. Она же осуществляет боковое охранение. Хозчасть, телеги, вообще все лишнее передать в бригаду немедленно. Только боеприпасы и еда остаются. Тут чистый фарт, не прорвемся к реке, все ляжем. Движение начнем ночью. Днем круговая оборона.

— Мы пришли в Варшаву на пятый день с начала восстания, — продолжал рассказывать Воронович. — 7 июля. При прорыве и уничтожении гарнизона, закрывавшего дорогу к реке и моста, потеряли 82 человека убитыми, включая умерших от ран позднее. Много было раненых.

— Ты про Варшаву…

— Да бардак там был, — с досадой сказал Воронович. — Мы то радио поверили, на другое рассчитывали. Готовились к своей Буже (Грозе) ни один месяц, даже ни один год, а на выходе пшик. Восстание началось практически спонтанно, многие отряды не получили оружие и в первое время чуть ли не с голыми руками бегали. Общих приказов тоже не было. Отдельные партии, отдельные подпольные группы, бывшие довоенные офицеры сидевшие дома и воевавшие не первый год на улицах и в лесах. Добровольцы и примкнувшие к ним на радостях. Каждый считает себя самым умным и правильным. Ко всему еще в городе осталась масса очагов сопротивления, и связь между районами была слабая.

Между южными и юго-восточными предместьями и Центром города находились полицейские кварталы. Там была Аллея Шуха, где находилось здание гестапо и следственная тюрьма гестапо. Район упорно оборонялся немцами, и взять его не удалось. Там все больше тыловики были, гарнизон Варшавы до восстания в этом смысле похвастаться молодежью с орденами и боевым опытом не мог, но сдаваться они не собирались, а боеприпасов было вдоволь.

Район Гданьского вокзала отделял Жолибож от стального города. Потом это тоже нам боком вышло, когда фрицы подтянули дополнительные части. Бронепоезда подогнали и артиллерию тяжелую на железнодорожных платформах.

Повстанцы заняли Старый город, большую часть кварталов городского центра, часть Воли, Охоты и Мокотува. Из трех десятков важнейших объектов ни один не был взят. Немцы удерживали все вокзалы кроме одного, радиостанции, мосты и аэродромы. Особенно плохо, что аэродромы не удалось захватить. Был расчет на помощь со стороны союзников. Американцев с англичанами, — пояснил он. — А теперь их как раз могли использовать немцы. Все, что было тихоходным и с малым радиусом действий не особо пригодное для фронта перебрасывали к Варшаве. Там все равно ПВО не было и бомби себе безнаказно сколько угодно.

На восточном берегу Вислы в Праге восстание было подавлено в течение нескольких часов фронтовыми частями. Уж очень не сравнимые были категории у пару сотен человек с пистолетами и гранатами и нескольких полков вермахта, направляющихся на фронт в полной готовности. При минометах, артиллерии и даже танках.

В целом, не смотря на все это, получилась огромная пробка, мешающая переброске подкреплений на восток. Нацистам нужна была полная очистка магистралей, оттеснение повстанцев далеко в стороны и недопущение нападений на проходящие колонны. Для них самым важным было провести по варшавским мостам на восток танковые дивизии.

Батальон перешел в подчинение общего руководства восстания, — слов Армия Крайова он произносить не желает, подумал следователь, — при условии использования единым отрядом. Мы приступили к последовательному уничтожению немецких групп, окруженных в глубине Варшавы. Та еще работенка, когда без нормальной ствольной артиллерии и с минимумом боеприпасов надо зачищать несколько зданий прикрывающих друг друга.

Вдоль улицы наступление самоубийственно. Только от здания к зданию, взрывая стены и вламываясь в выбитые окна. Сплошная зачистка, когда в комнату сначала кидают гранату и только потом проверяют, нет ли там гражданских. Сунуться в дверной проем без этого, наверняка нарвешься на очередь. Тут сходятся грудь в грудь. Не только ножами, зубами друг друга грызут. Они еще иногда сдавались, если не в горячке боя, то могли и сдать полякам. Нам пощады бы не было. Вот так и шли. Один опорный пункт уничтожим, к другому переходим.

Между Волей и Старым городом на территории бывшего гетто находился концлагерь и тюрьма Павяк. В концлагере освободили евреев привезенных с запада уже после уничтожения гетто. Больше 300 человек вступили в батальон. Следователь мысленно улыбнулся. Отряд и без того называли жидовской армией. Две трети в нем были вовсе не белорусы.

— Сотню из тех, что покрепче разбросали по ротам. Остальные были на подхвате. Убьют кого, возьмут оружие. А так использовали в строительстве оборонительных баррикад и рытье траншей.

— И что там с тюрьмой произошло? — небрежно спросил следователь.

— А ничего особенно, — тяжело посмотрел на него Воронович. — Они суки пожелали сдаться регулярной польской армии, когда поняли, что конец пришел. Сначала энергично отстреливались. Вот я и послал им Душанского на переговоры. Он подпоручик Войска Польского, призванный в 1939 году. Все было честно. Вот только нельзя сначала убивать заключенных, а потом рассчитывать на гуманное отношение. В камерах после штурма нашли множество убитых. Прямо сквозь эти… окна для кормежки стреляли. Там уголовников не было. Арестованные во время облав, заложники и подпольщики. Почти тысяча заключенных. Очень немногие остались в живых. Просто не успели или не проверили раненых. Торопились.

Вот и вывели всех оставшихся в живых тюремщиков, в количестве 112 нацистских недочеловеков не обращая внимания на состояние их здоровья, и к стене прислонили. Там такая длинная была. Вокруг всех корпусов. Очень поляки произошедшим остались недовольны. Они ж цивилизованные, желают соблюдать конвенции и договора о военнопленных. А я зверь, исповедующий "Око за око" и совершил преступление. Возмездие это было. Как они, так и с ними. Можете себе записать — приказ о расстреле отдал лично и нисколько не жалею.