Маленький городок в Германии

– Вот это верное замечание, – признал Брэдфилд, погруженный тем не менее в собственные мысли.

– Как в свое время поступал Прашко… Вы понимаете, к чему нас это приводит, верно? Разумеется, очень скоро, как он прекрасно понимал, Зибкрон обратит внимание, что посольство рассылает странного рода запросы, пусть всего лишь от имени отдела жалоб и консульских вопросов. В ближайшем будущем это грозило кого-то очень разозлить, а возможно, даже заставить прибегнуть к насилию. Особенно после того, как Лео раздобыл доказательства.

– Какие доказательства? С помощью чего он может хоть что-то доказать сейчас, когда после совершения преступления минуло двадцать лет и даже больше?

– Все находится в референтуре, – ответил Тернер с неожиданной неохотой. – Можете пойти туда и посмотреть сами.

– У меня нет на это времени, и у меня выработался иммунитет к рассмотрению сомнительных фактов.

– Как и привычка заведомо считать их сомнительными.

– Я настаиваю, чтобы вы сами мне все изложили. – Но из своего настояния он не пытался устроить драму.

– Что ж, хорошо. В прошлом году Карфельд решил заручиться ученой степенью доктора. К тому времени он уже стал действительно крупной фигурой. Сколотил огромное состояние на своих химических заводах – здесь управленческие таланты пригодились в полной мере – и стал играть заметную роль в политической жизни родного Эссена. Но ему захотелось стать еще и доктором наук. Быть может, в этом он несколько напоминает Лео: у него осталось незавершенным дело, и он стремился покончить с ним для порядка. Или ему показалось, что это пойдет на пользу карьере: «Голосуйте за доктора Карфельда!» В этой стране обожают иметь в роли канцлеров докторов наук… И он, если можно так выразиться, снова уселся за парту, написав диссертацию. Причем ему не пришлось проводить никаких лабораторных опытов, и это произвело на всех особое впечатление – его преподаватели пришли в абсолютный восторг. Просто чудо, говорили они. И как он только сумел найти время, чтобы изучить предмет столь досконально?

– Ну и…

– Тема диссертации «Воздействие некоторых токсичных газов на организм человека». Труд оценили очень высоко – он наделал тогда немало шума.

– Это едва ли убедительное доказательство.

– Ошибаетесь. Вполне убедительное. Ведь Карфельд обосновал все выводы своего трактата, ссылаясь на детальное рассмотрение тридцати одного эпизода с летальным исходом.

Брэдфилд закрыл глаза.

– Это не доказательство, – выдавил наконец он заметно побледнев, но рука снова держала авторучку уверенно и твердо. – Вы сами знаете: это не доказательство. Согласен, определенные вопросы напрашиваются. Вероятно, подтверждается, что он все-таки бывал в Хапсторфе. Но до решающей улики этому очень и очень далеко.

– Жаль, Лео вас не слышит.

– Вся необходимая информация была получена им в ходе обычных промышленных разработок. Вот что заявит Карфельд. Или он взял данные лабораторных исследований из третьих рук – подобное признание он прибережет, конечно же, на самый крайний случай.

– Из рук настоящих мерзавцев и преступников.

– Даже если установят, что источником информации был Хапсторф, можно найти десятки объяснений, каким путем она дошла до Карфельда. Вы же сами сказали, он лично не принимал тогда в исследованиях никакого участия…

– Нет. Он просто сидел за письменным столом. Так оно часто и происходит.

– Вот именно. А сам по себе факт, что он решил публично использовать данные, послужит ему скорее на пользу независимо от способа получения результатов научных экспериментов. Ему никто не сможет поставить это в вину.

– Понимаете, – сказал Тернер, – проблема в том, что Лео только наполовину юрист: то есть как бы гибрид. Нам придется считаться и со второй его ипостасью. Необходимо учитывать, что он – вор.

– Да, – рассеянно откликнулся Брэдфилд. – Он ведь украл зеленую папку.

– И все же в том, что касается Зибкрона и Карфельда, он подобрался к правде достаточно близко, чтобы представлять для них серьезную опасность.

– Да, типичный случай prima facie[24], – кивнул Брэдфилд, вновь перечитывая свои записи. – Есть основания для проведения повторного расследования, это точно. В худшем случае прокурор может настоять на возбуждении дела. – Он бросил взгляд на телефонный справочник. – Наш атташе по юридическим вопросам наверняка знает тему глубже.

– Не надо его беспокоить, – успокоительно сказал Тернер. – Совершил преступление или нет, но Карфельд теперь вне досягаемости закона. Он миновал критическую точку. – Брэдфилд уставился на Тернера, и тот непонимающе продолжил: – Против него уже нельзя выдвинуть обвинения, даже если он даст показания, сам во всем признается и все подпишет.

– Ну разумеется! – тихо воскликнул Брэдфилд. – Как же я мог забыть об этом?

В его голосе звучало невыразимое облегчение.

– Отныне сам закон защищает его. Статус ограничения срока давности предусматривает это. Лео сделал себе такую пометку на полях в четверг вечером. Дело закрыто навсегда. И никто уже ничего не сможет поделать.

– Но существует процедура пересмотра срока давности.

– Существует, – подтвердил Тернер, – вот только здесь она неприменима. И виноваты в этом британцы, как ни печально констатировать. Дело об убийствах людей в Хапсторфе расследовали британские подданные. Мы ни на одном из этапов не передавали его в ведение германских властей. Не было суда, не делалось публичных заявлений, а когда немецкая сторона взяла на себя всю ответственность за наказание нацистских военных преступников, мы даже не упомянули об этом случае. Таким образом дело Карфельда исчезло в пустоте, образовавшейся между двумя юридическими системами: нашей и немецкой. – Он сделал паузу. – А теперь в эту же бездонную дыру угодил и Лео.

– Что же он собирался предпринять? В чем состояла конечная цель столь тщательно проведенного расследования?

– Ему необходимо было выяснить все до конца. Он считал своим долгом завершить следствие. Незавершенность дела тенью преследовала его, как иного человека преследует исковерканное детство или жизнь, с условиями которой он не в силах смириться. Лео стремился к справедливости. А остальное должно было стать чистейшей импровизацией с его стороны, игрой не по нотам, а на слух.

– Когда он получил это так называемое доказательство?

– Текст диссертации он получил в последнюю субботу перед бегством. Он сохранил конверт с датой. Я же говорил: он все приобщал к делу. Вот почему в понедельник он пришел в референтуру в приподнятом, даже восторженном настроении. Пару дней провел в размышлениях, что делать дальше. В прошлый четверг обедал с Прашко.

– За каким дьяволом ему это понадобилось?

– Не знаю, хотя размышлял над причинами. И все равно не понимаю. Возможно, хотел обсудить последующие шаги. Или проконсультироваться с человеком, более сведущим в юридических вопросах. Наверное, он тогда еще считал, что есть путь для выдвижения обвинений…

– Но такого пути нет?

– Нет.

– Хвала Господу за это!

Тернер не обратил на эту ремарку внимания.

– А еще существует вероятность, что он просто хотел предупредить Прашко: здесь становится очень опасно. Быть может, искал у него защиты.

Брэдфилд пристально посмотрел на Тернера.

– Но зеленая папка пропала, – напомнил он, вновь обретая уверенность в себе.

– Да, коробка оказалась пуста.

– А Хартинг до сих пор скрывается. Или все же сбежал? Вы случайно не установили, по какой причине он предпочел исчезнуть? – Теперь уже Брэнфилд не сводил глаз с Тернера. – Об этом тоже есть запись в его досье?

– В своих записках он постоянно повторял: «У меня осталось очень мало времени». Все, с кем я беседовал о нем, описывали его как человека в вечном цейтноте… Борца против скоротечности времени… Все время спешившего… Могу предположить, что он как раз и имел в виду статус ограничения срока давности.

– Но мы оба знаем, что согласно этому статусу Карфельда уже невозможно было лишить свободы, если бы не нашелся способ приостановить действие закона. Так зачем ему было бежать? И в чем заключалась причина такой спешки?

Тернер не пожелал реагировать на встревоженный и даже испытующий тон вопросов, которые задавал Брэдфилд.

– Значит, и вы не знаете в точности, почему он пропал? И почему избрал для бегства именно тот момент? Или по какой причине прихватил с собой только одну из наших папок?

– Могу только предположить, что люди Зибкрона постепенно замыкали его в круг. Лео добыл доказательства, и Зибкрон знал об этом. С той поры он стал для них мишенью. Но у него был пистолет, – добавил Тернер. – Старый армейский пистолет. И ему было достаточно страшно, раз он прихватил его с собой. Вероятно, он впал в настоящую панику.

– Понятно, – сказал Брэдфилд все с той же интонацией заметно спавшего напряжения. – Это понятно. Несомненно, здесь-то мы и находим объяснение всему.

Тернер в недоумении уставился на него.

Не менее десяти минут Брэдфилд не двигался и не произносил ни слова. В углу кабинета стояло подобие пюпитра со старой коробкой для хранения Библии. Сооружение на уродливых металлических ножках, изготовленное по заказу Брэдфилда в одной из слесарных мастерских Бад-Годесберга. И теперь он использовал его, чтобы подойти, опереться локтями и смотреть в окно на реку.

– Неудивительно, что Зибкрон взял нас под такую плотную охрану, – произнес он наконец, хотя точно таким же ровным голосом мог описывать туман в долине. – Неудивительно и его отношение к нам как к источнику угрозы. Едва ли во всем Бонне сыщется теперь министерский чиновник или даже обычный журналист, не осведомленный, что британское посольство затеяло охоту на Карфельда, роется в его прошлом, жаждет его крови. Интересно, какие предположения они строят относительно наших намерений? Думают, мы собираемся публично шантажировать его? Хотим в париках и мантиях судить его под эгидой союзнической юрисдикции? Или же считают нас попросту мстительными, желающими воздать по заслугам человеку, который мешает осуществиться общеевропейской мечте?

– Вы ведь найдете Лео, я не сомневаюсь. Прошу, будьте с ним помягче. Ему сейчас прежде всего необходима любая помощь, которой он сможет заручиться.

– Как и нам всем, – сказал Брэдфилд, по-прежнему глядя на реку.

– Он не коммунист, не предатель. Он считает Карфельда очень опасным. Для нас. Мыслит он очень просто. Если судить по его записям в досье…

– Мне хорошо знакома такого рода простота.

– В конце концов, мы отвечаем за него. Ведь именно мы в свое время заложили в его сознание понятие о высшей и абсолютной справедливости. Мы дали ему слишком много обещаний: Нюрнберг, денацификация Германии. Мы заставили его поверить в это. И теперь не имеем права превратить его в жертву только потому, что нарушили свои прежние обещания и решения. Вы ведь сами не видели тех старых досье… Не имеете преставления, как относились к немцам в то время. А Лео не изменился. Он человек, отставший от времени. Но ведь это не преступление, верно?

– Я прекрасно знаю, что они думали о немцах. Я сам тогда здесь находился. Видел то же самое, что видел он. Достаточно многое. Но ему следовало перечеркнуть прошлое, как сделали все остальные.

– Я хотел объяснить вам другое: он заслужил нашу защиту. В его личности присутствует целостность, которую я ощутил, сидя там, в подвале. Его не отпугивают никакие противоречия. Для нас с вами всегда найдется десяток причин, чтобы ничего не делать. Но Лео слеплен из другого теста. Для него всегда существовала только одна причина, и она призывала его к действию. Эта причина – чувство долга. Более чем достойно.

– Надеюсь, вы не предлагаете нам всем принять его за образец для подражания?

– Но существовало еще кое-что, не дававшее ему покоя, тревожившее своей загадочностью.

– Что именно?

– В подобных случаях никогда не было недостатка во всевозможных дополнительных документах. В бывшей штаб-квартире СС, в клиниках или в транспортных организациях. Приказы о передислокации, распоряжения, прочие бумаги, связанные с любым вопросом. Эти бумаги могли о многом поведать следствию. А тут ничего не удалось обнаружить. Лео постоянно делал карандашные пометки. Почему не сохранилось ничего о Кобленце? Почему нет того, отчего нет этого? Он явно подозревал, что все косвенные улики были кем-то уничтожены… Тем же Зибкроном, например. Мы не можем хотя бы официально поблагодарить Лео, поощрить за усердие? – спросил Тернер почти умоляюще.

– В этом деле нет ничего, на что можно твердо опереться. – Взгляд Роули продолжал упираться во что-то очень далекое. – Все сомнительно. Все туманно. А туман имеет свойство уничтожать краски. Теперь уже нет прежних различий – об этом позаботились социалисты. Они всех уравняли. Каждый вроде бы важен, но в то же время никто ничего не значит. Удивляйтесь потом появлению таких личностей, как Карфельд, – тоскующих по былым временам.

Что именно Брэдфилд пристально разглядывал в долине реки? Небольшие лодчонки, пробивавшиеся сквозь туман? Или красные подъемные краны среди плоских полей, или совсем уже отдаленные виноградники на склонах холмов к югу отсюда? Или призрачную вершину горы Чемберлена и удлиненную коробку из железобетона, в которой он однажды провел ночь?

– О «Священной норе» не стоит даже упоминать, – сказал он, прежде чем снова сделать паузу. – Вот Прашко… Вы сказали, он обедал с Прашко в четверг?

– Брэдфилд!

– Да, слушаю вас. – Он уже направился к двери.

– Мы ведь с вами совершенно по-разному относимся к Лео. Мне почему-то так кажется.

– Разве? Впрочем, я действительно думаю, что он может все-таки оказаться коммунистом. – В голосе Брэдфилда отчетливо звучала ирония. – Не забывайте: он похитил зеленую папку. А у вас, по-моему, создалась иллюзия, что вы сумели заглянуть в его чистую душу.

– И все же почему он украл ее? Что в ней было такого?

Но Брэдфилд уже вышел в коридор и пробирался между грудами разобранных на части кроватей и нагромождения прочего скарба. Повсюду появились новые таблички. «Пункт первой медицинской помощи находится здесь», «Комната для срочного размещение вновь прибывшего персонала», «Дети не допускаются за пределы данной черты». Когда они проходили мимо канцелярии, оттуда внезапно донеслись радостные крики и аплодисменты. Корк с совершенно белым лицом выскочил им навстречу.

– Она родила, – почему-то прошептал он. – Только что позвонили из больницы. Она сама не разрешала тревожить меня, пока не закончится мое дежурство. – Его розовые глаза широко округлились от страха. – Я оказался ей совершенно не нужен. Она даже не хотела, чтобы я туда приезжал.

Глава 17. Прашко

За зданием посольства протянулась асфальтовая дорожка. Она вела от восточного угла посольской территории на северо-восток, через поселок, состоявший из новых вилл, слишком дорогих, чтобы быть по карману британцам. При каждой вилле разбили небольшой сад, представлявший дополнительную ценность с точки зрения качества недвижимости. Дома отличались один от другого лишь мелкими архитектурными деталями, ставшими наглядной приметой современного конформизма. Если при одной вилле имелся сложенный из кирпича очаг для барбекю и патио, вымощенное искусственно состаренной брусчаткой, то следующую отделял забор, отделанный синим кафелем или сложенный из огромных булыжников, по дерзновенному вдохновению зодчего оставленных совершенно не приукрашенными. Летом молодые хозяйки загорали рядом с крошечными бассейнами. Зимой черные пудели рылись в снегу, и каждый день с понедельника по пятницу черные «мерседесы» привозили домой хозяев, чтобы те могли пообедать в домашней обстановке. В воздухе почти неизменно витал аромат кофе, пусть и очень легкий.

Утро оставалось еще холодным, но земля светилась свежестью после прошедшего дождя. Они ехали очень медленно, опустив стекла в машине. Миновав больницу, оказались на более невзрачной дороге, где еще сохранились приметы пригорода с лохматыми хвойными деревьями и черно-синими кустами лавра. Крыши с серыми, под свинец, шпилями, отражавшие вкусы времен Веймарской республики, торчали пиками на фоне неопрятного редколесья. Перед ними показалось здание бундестага, скучное, неуютное и словно брошенное. Огромный мотель с черными флагами, с фасадом, окрашенным под цвет топленого молока. Позади него высился мост Кеннеди и концертный зал имени Бетховена. Тут же Рейн нес свои коричневые воды. Река региона с извечно изменчивой культурной принадлежностью.

Полицейские дежурили повсюду. Редко встретишь колыбель демократии, которую бы столь ревностно защищали от самих демократов. У главного входа стайка школьников выстроилась в неровную беспокойную очередь, а полицейские охраняли детишек как своих собственных. Телевизионная группа устанавливала осветительные приборы. Перед камерой молодой человек в костюме из багрового вельвета выделывал искусные пируэты, положив руку на бедро, пока коллега наводил по нему фокусировку. Полиция смотрела на все это с неодобрением, явно считая опасным проявлением излишней свободы. Вдоль тротуара отмытая и опрятная серая толпа, состоявшая из людей, похожих на обычных членов жюри присяжных, послушно дожидалась чего-то, выставив знамена строго и прямо, как древнеримские штандарты. Лозунги претерпели изменения: «Сначала единство Германии, а только потом – единство Европы!», «Мы тоже не потеряли национальной гордости», «Верните нам нашу страну!». Полицейские выстроились перед ними в шеренгу и контролировали ситуацию столь же внимательно, как присматривали за детворой.

– Я припаркуюсь у реки, – сказал Брэдфилд. – Одному богу известно, что здесь будет твориться, когда мы снова выйдем на улицу.

– Что произойдет сегодня?

– Дебаты. О внесении поправок в чрезвычайное законодательство.

– Мне казалось, они давно разобрались с этой проблемой.

– В этом здании никогда и ничто не доводится до конца.

Вдоль набережной, насколько хватало взгляда, тоже были видны серые толпы, расположившиеся в пассивном ожидании, как солдаты, которым еще не раздали оружие. Самодельные плакаты обозначали, откуда они сюда прибыли: Кайзерслаутерн, Ганновер, Дортмунд, Кассель. Люди стояли в полнейшем молчании, но готовые по команде начать громко протестовать. Кто-то взял с собой транзисторный приемник, включив его на полную мощность. Увидев белый «ягуар», люди с любопытством вытягивали шеи, чтобы рассмотреть его получше.

Держась рядом как можно ближе друг к другу, они медленно вернулись вверх в сторону от реки. Прошли мимо киоска, который, казалось, не торговал ничем, кроме раскрашенных вручную портретов королевы Сорайи[25]. Студенты выстроились в две колонны, образовав проход к главному входу. Брэдфилду теперь пришлось идти первым с прямой, явно напряженной спиной. При входе охранник не желал впускать Тернера, и Брэдфилду пришлось уладить вопрос после краткого спора. В вестибюле царила ужасающая жара, пахло дымом сигар и отовсюду доносились звуки сдержанных разговоров. Журналисты, по большей части вооруженные фотоаппаратами, бросали на Брэдфилда вопрошающие взгляды, но он лишь отрицательно мотал головой и спешил отвести взгляд в сторону. Образовав небольшие группы, депутаты тихо беседовали между собой, понапрасну глядя поверх плеч собеседников в поисках кого-либо более для них интересного. Внезапно перед ними возникла знакомая фигура.

– А вот и лучший из лучших! Я всегда так и говорю, уж поверьте мне, Брэдфилд, что вы лучше всех. Пришли, чтобы полюбоваться на закат демократии? Хотите послушать дебаты? Боже, вы все так же хорошо работаете? И, как вижу, секретная служба по-прежнему при вас. Вы редкостно лояльны, мистер Тернер. Но что, черт возьми, у вас с лицом?

Не услышав ответа, он сам продолжил, понизив голос для вящей секретности:

– Мне необходимо с вами поговорить, Брэдфилд. Вопрос крайне срочный, уверяю. Я пытался застать вас в посольстве, но для Зааба вас никогда нет на месте.

– Извините, но у нас здесь назначена встреча.

– Надолго? Скажите, когда вы рассчитываете освободиться. Сэм Аллертон тоже заинтересован в беседе. Мы хотели бы поговорить с вами вместе.

Зааб склонил черноволосую голову почти к самому уху Брэдфилда. Шея его оставалась по обыкновению темной – он не удосужился даже побриться.

– Пока не могу сказать ничего определенного.

– Послушайте! Я вас непременно дождусь. Дело чрезвычайной важности. Скажу Аллертону, и мы будем вас ждать. Есть сроки сдачи материалов, конечно. Но они для мелкой рыбешки. А Брэдфилд – другое дело. Мы непременно должны поговорить с Брэдфилдом!

– Никаких комментариев не будет. Вы прекрасно это знаете. Мы опубликовали заявление для прессы еще вчера вечером. Думаю, вы получили экземпляр. Мы полностью приняли объяснения, предложенные канцлером. И теперь в течение нескольких дней ожидаем возвращения немецкой делегации в Брюссель.

Они спустились по лестнице в ресторан.

– А вот и он. Говорить буду я. Вы должны целиком и полностью предоставить это мне.