Маленький городок в Германии

– Задняя лестница действительно есть, но и она теперь на запоре. Замок висит.

– А где ключ от него?

– У Брэдфилда. Как и ключ от лифта.

– И куда ведет та лестница?

– До верхнего этажа.

– То есть до вашей квартиры?

– Даже если и так, что с того?

– Спрашиваю еще раз: она ведет до вашей квартиры или нет?

– Почти до нее.

– Покажите мне.

Гонт посмотрел в пол, переведя взгляд на молодого охранника, потом на Тернера и снова на юнца в мундире охраны. Затем с большой неохотой вложил связку ключей в руку молодого коллеги и, не сказав курьерам больше ни слова, быстро повел Тернера вверх по лестнице.

Дело вполне могло происходить и днем. Все светильники были включены, двери распахнуты. Секретари, клерки и дипломаты метались вдоль коридоров, не обращая на них никакого внимания. Все только и говорили о Брюсселе. Название города произносилось громко и шепталось как пароль. Оно срывалось с каждого языка, выстукивалось пишущими машинками, как будто даже читалось, выведенное по трафаретам на стенах, и звучало в телефонных звонках. Они поднялись пролетом выше к короткому коридору, где пахло как в плавательном бассейне. Порыв холодного сквозняка налетел откуда-то слева. На двери перед ними висела табличка: «Охрана канцелярии. Частное помещение», а ниже прикрепили другую: «Мистер и миссис Дж. Гонт, посольство Великобритании, Бонн».

– Нам же не обязательно заходить внутрь, верно?

– Значит, здесь он бывал, чтобы повидаться с вами? Вечерами в пятницу после репетиций хора? Поднимался этим путем?

Гонт кивнул.

– А что происходило, когда он от вас уходил? Вы выводили его наружу?

– Он мне не позволял. «Оставайся дома, дружище, и смотри телик. Я сам найду обратную дорогу».

– А вот эта дверь на заднюю лестницу? Та самая? – Он указал влево, откуда сквозило.

– Но вы же видите – она заперта. Ее годами уже никто не открывал.

– И это пожарная лестница? Единственная?

– Да, по ней можно попасть прямо в подвал. Здесь хотели устроить еще и мусоропровод, да деньги кончились. И оставили просто лестницу.

Дверь казалась прочной и неподатливой с виду, снабженной двумя большими замками, которых никто, по всей вероятности, уже давно не касался. Достав тонкий карманный фонарик и направив его вдоль косяка, Тернер проверил деревянные планки, прибитые по обе стороны, а потом решительно взялся за ручку.

– Подойдите сюда. Вы с ним примерно одного роста. Попробуйте. Положите пальцы на ручку. Но не надо ее крутить. Просто толкайте, толкайте как можно сильнее.

Дверь открылась совершенно бесшумно.

Воздух внезапно стал холодным, но затхлым, каким бывает в американских домах, когда ломаются кондиционеры. Они оказались на узкой лестничной площадке. Уходившие вниз ступени казались очень крутыми. Небольшое окошко смотрело на здание Красного Креста. Прямо под ними подсвеченный дымок вился из накрытой крышкой трубы столовой и исчезал в темноте. Штукатурка на стенах топорщилась крупными волдырями. Доносился звук капавшей воды. С противоположной стороны двери стояк оказался аккуратно перепилен. Освещая путь тонким лучом фонарика, они стали спускаться. Ступени были каменные, покрытые по центру циновкой из кокосовой копры. «Здесь расположен клуб посольства, – гласил очень старый плакат. – Всем добро пожаловать!» Они услышали звук чайника, подвешенного на крючке к стене, а потом отчетливо послышался голос девушки, диктовавшей:

– В то время как официальное заявление федерального правительства объясняет причины отказа с чисто технической точки зрения, даже самые трезвомыслящие комментаторы сходятся во мнении…

Инстинктивно оба от внезапного испуга остановились, вслушиваясь в слова, громко разносившиеся так, словно их читали прямо на лестнице.

– Это лишь вентиляция, – прошептал Гонт. – Звук проходит по этой трубе, понимаете?

– Замолчите.

Они услышали, как де Лиль мягко внес поправку в текст.

– Сдержанные, – сказал он. – «Сдержанные» будет правильнее. Замените слово «трезвомыслящие» на «сдержанные», хорошо, дорогая моя? Мы же не хотим заставить их думать, будто мы топим свои печали в вине?

Девушка хихикнула.

Вероятно, они достигли уровня первого этажа, потому что перед ними возник заложенный кирпичами дверной проем перед ним, на линолеуме пола валялись ошметки влажной отслоившейся штукатурки. Объявления зазывали на развлечения давно минувших дней: самодеятельные актеры посольства осуществили постановку «Ревизора» Гоголя. Большой вечер для детей из стран Содружества наций состоится в помещении резиденции посла. Имена гостей с их краткими биографиями и возможными особыми пожеланиями относительно диеты должны быть представлены непосредственно в приемную до 10 декабря. Год значился 1954-й, а подпись под объявлением поставил Хартинг.

В какое-то мгновение Тернеру пришлось бороться с ощущениями потери ориентировки во времени и пространстве. Он снова слышал звуки с барж, звон стекла, шорох угля, засыпаемого в топку, и скрип такелажа. Тот же стук, ту же пульсацию, перекрывавшую все остальные шумы.

– Что вы сказали? – спросил Гонт.

– Ничего.

Немного сбитый с толку, с легким головокружением, он слепо первым шагнул в ближайший коридор. В ушах стоял неумолчный звон.

– Вижу, вам нехорошо, – сказал Гонт. – Кто это вас так?

Они попали в помещение, где не было ничего, кроме старого токарного станка, у станины которого лежала успевшая заржаветь металлическая стружка. В дальней стене виднелась еще одна дверь. Тернер толчком открыл ее и на секунду потерял контроль над собой, отшатнувшись с чуть слышным криком отвращения, но перед ними оказалась лишь новая металлическая решетка от пола до потолка. А на веревке по другую сторону висел мокрый рабочий халат, капли воды, стекая с него, стучали по бетонному полу. Только и всего. Пахло прачечной и недогоревшим топливом. Красные отсветы из очага плясали по кирпичным стенам, новенькая сталь сверкала мелкими огоньками. Ничего сверхъестественного, сказал он себе, пока они двигались дальше, к следующей двери. Как в солдатском эшелоне во время войны. Переполненные вагоны, но все крепко спят.

Дверь оказалась стальной, ярко выделявшейся на фоне штукатурки – люк для затопления, расположенный гораздо ниже ватерлинии, с надписью «Проход запрещен», сделанной очень давно местами уже осыпавшейся краской из государственных запасов. Стена с левой стороны в свое время была окрашена в белый цвет, и он легко разглядел на ней царапины там, где проталкивали тележку. Светильник над головой защищался каркасом из толстой металлической проволоки, отчего на лицо Тернера легли длинные, похожие на пальцы тени. Он не без труда старался мыслить ясно. Подвешенные к потолку водопроводные трубы стонали и бурлили, а оставшаяся позади печь по другую сторону стальной решетки плевалась белыми искрами. Господи, да этой топки было бы достаточно, чтобы двигать океанский лайнер «Куин Элизабет», она могла согреть целую армию заключенных, но попусту использовалась для этой одинокой фабрики, порожденной сном, фантазией.

Тернеру пришлось основательно повозиться с ключом и с силой упереться в ручку, прежде чем механизм замка провернулся. Но внезапно в нем что-то хрустнуло, как сломавшаяся щепка, и они услышали звонкое эхо этого звука, словно оно резонировало по самым отдаленным комнатам. «Только оставь меня здесь, боже, только оставь мне сознание, – подумал он. – Ничего не меняй в моей натуре или в моей жизни. Не позволяй этому месту исчезнуть, а мне сбиться с пути, по которому я следую…» Под дверью, видимо, скопился толстый слой грязи, потому что она скрипнула, чуть приоткрылась и застряла. Тернеру пришлось навалиться на нее всем телом, чтобы открыть шире, действительно будто преодолев сопротивление воды, пока валлиец Гонт стоял позади, наблюдая, явно желая тоже что-то сделать, но не осмеливаясь ни к чему прикасаться. Поначалу, пытаясь нащупать выключатель, Тернер ничего не видел во тьме, но затем единственное маленькое, покрытое паутиной окошко проступило впереди и напугало его, потому что он ненавидел тюрьмы. Оно располагалось высоко в стене, было выложено в виде кирпичной арки, как горнило печи, и закрыто в целях безопасности наружной решеткой. Сквозь узкую полоску стекла в самом верху он мог различить лишь мокрый гравий стоянки. Пока он стоял на пороге, покачиваясь и осматриваясь, луч автомобильной фары медленно прополз по потолку. Тюремный прожектор, выискивавший тех, кто пытался совершить побег. А потом все это подземелье наполнилось громким шумом мотора отъехавшего от стены автомобиля. Армейское одеяло лежало на подоконнике, и он подумал: «Ты помнил, что надо прикрывать окно, помнил затемнение в бомбоубежищах Лондона».

Наконец его пальцы нащупали выключатель куполообразной формы, схожий с женской грудью, а когда он им щелкнул, то почувствовал, точно его самого опять ударили в грудь – по каменному полу прокатилась в его сторону волна пыли.

– Это помещение называют «Священная нора», – прошептал Гонт.

Тележка стояла в нише рядом с письменным столом. Папки с досье лежали сверху, пустые бланки снизу – разных размеров, но все четко помеченные красивым гербом. Тут же хранились подходящие конверты. Все готово, каждая вещь под рукой. В центре стола рядом с лампой для чтения Тернер увидел пропавшую пишущую машинку с удлиненной кареткой – на квадратной войлочной подложке, аккуратно накрытую целлофановым чехлом. Там же валялись три или четыре жестянки голландских сигар. На отдельном столике расположились термос, чашки с эмблемой НААФИ в большом количестве, аппарат для приготовления чая с таймером. На полу притулился электрический обогреватель с корпусом из пластмассы двух цветов, умело направленный в сторону стола, чтобы помочь бороться с проникавшей повсюду сыростью. На новеньком кресле с сиденьем из искусственной кожи лежала подушечка, украшенная вышивкой мисс Эйкман. Все это Тернер узнал, лишь окинув взглядом, и мысленно с ленцой поприветствовал, как приветствуют старых и поднадоевших друзей, а потом сразу забыл, устремившись к огромному архиву, составленному у стены комнаты от пола до потолка, к тонким глянцевым черным папкам с проржавевшими крепежными пружинами. Одни покрылись серым слоем пыли, другие смялись или покорежились от влаги. Колонна за колонной в черных мундирах. Хорошо обученные ветераны, ожидавшие нового призыва.

Должно быть, он спросил, что это такое, потому что Гонт уже шептал ему ответ. Нет, он даже не догадывался ни о чем, не мог высказать никаких предположений. Нет. Совершенно не его сфера деятельности. Нет. Этот архив находился здесь с незапамятных времен. Хотя ходили разговоры, что материалы принадлежали ГУСА, то есть Генеральному управлению судебной адвокатуры, уточнил он. Об этом судачили любители поговорить. Утверждали, что все доставили сюда из Миндена на грузовиках и просто бросили тут за отсутствием другого хранилища. Прошло, должно быть, лет двадцать, так считали наши говоруны. Да, не меньше двадцати лет. С тех пор, как закончился период оккупации. Вот и все, что ему известно, честное слово. Слышал от сплетников. Вернее, подслушал их разговоры чисто случайно, поскольку сам Гонт к говорунам никогда не принадлежал: вам это всякий подтвердит. Нет, это было даже больше, чем двадцать лет назад… Грузовики приехали однажды летним вечером… Макмуллен и кто-то еще из парней полночи помогали разгружать их… Конечно, в те дни кто-то еще думал, что посольству все это может понадобиться… Нет, доступа ни у кого не было. Особенно в последнее время. Никому не нужный хлам, если разобраться. О нем все забыли, да и как не забыть? Давным-давно какой-нибудь сотрудник канцелярии еще мог попросить ключ, но действительно очень давно. Гонт уже и не помнил, когда в последний раз такое случалось. Здесь никто не бывал долгие годы, хотя Гонт ни в чем не мог быть полностью уверен. Он научился выражаться крайне осторожно, беседуя с Тернером, – этот урок он успел прочно усвоить… Какое-то время ключ держали отдельно от других, а потом добавили в связку ночного дежурного… Но и это произошло очень давно. Гонт не мог припомнить, когда именно. Он только улавливал слухи. Маркус – шофер, который уже здесь не работает, утверждал, что это вовсе не архив ГУСА, а групповые досье, составленные специальным подразделением, прибывшим из Англии… Он говорил и говорил приглушенным заговорщицким тоном, похожим на бормотание старух в церкви. Тернер уже не слушал его. Он только что заметил карту.

Обычную карту, отпечатанную в Польше.

Ее прикололи кнопками над столом, причем прикололи недавно к отсыревшей штукатурке. В таком месте, где кто-то мог бы разместить портреты своих детишек. На ней не были помечены особыми знаками ни крупные города, ни границы государств. Никто не изобразил на них стрелками перемещение войск. Только места, где располагались концлагеря. Нойенгамме и Бельзен на севере, Дахау и Маутхаузен на юге. К востоку – Треблинка, Собибор, Майданек, Бельзек и Освенцим. В центре Равенсбрюк, Заксенхаузен, Кульмхоф, Гросс-Розен.

«Они должны мне, – вспомнил он внезапно. – Они должны мне». «Боже Всемогущий, каким же дураком, каким законченным тупицей я было все это время! Лео, вор несчастный! Ты приходил сюда, чтобы припасть к истории своего жуткого детства!»

– Уходите. Если понадобитесь, я вас позову. – Тернер смотрел на Гонта невидящим взглядом, крепко опершись рукой о полку. – Никому ни о чем не рассказывайте. Ни Брэдфилду, ни де Лилю, ни Краббе… Никому. Понятно?

– Не расскажу.

– Меня здесь нет. Меня не существует. Я вообще не появлялся в посольстве сегодня вечером. Это вы тоже понимаете?

– Вам нужно обратиться к врачу, – сказал Гонт.

– Проваливайте!

Выдвинув кресло, он сбросил подушечку на пол и уселся за стол. Положив подбородок на скрещенные ладони, дождался, чтобы стены перестали вращаться перед глазами. Он остался один. Один, как Хартинг. Тайно пробрался сюда. Жил подобно Хартингу на уже не принадлежавшее ему время. Охотясь, как Хартинг, на пропавшую, затерявшуюся истину. У окна располагался кран с раковиной. Тернер наполнил чайный аппарат, а потом потыкал во все кнопки подряд, пока машинка не заработала, начав издавать шипение. Возвращаясь к столу, он едва не споткнулся о зеленую коробку. Размером с узкий портфель, она была прямоугольной формы и очень жесткая, изготовленная из особо прочной кожи, из какой делали ножны и футляры для винтовок. Инициалы королевы виднелись прямо под ручкой. Углы укрепили набойками из тонкой стали. Замки кто-то грубо вскрыл, и коробка оказалась пуста. «Именно этим занимаемся мы все, не так ли? Ищем нечто, чего не существует».

Тернер остался в одиночестве. В окружении архивных папок. Вдыхая неприятный запах нагревшейся сырости, нагнетаемой вентилятором обогревателя, слыша потрескивание чайного аппарата. Очень медленно он начал переворачивать страницы. Некоторые досье были из числа старых, снятых с полок архива. Половина текста написана по-английски, а другая – жесткими готическими немецкими буквами, очертаниями напоминавшими колючую проволоку. Персоналии значились как в списках спортсменов на соревнованиях: сначала фамилия, потом имя. Лишь несколько строк добавили поверх страницы, а внизу виднелась небрежная подпись, подтверждавшая необходимость и дававшая разрешение списать документ в архив. Зато папки на тележке оказались совсем новыми. В них лежали материалы, напечатанные на дорогой, гладкой бумаге, а в подписях узнавались знакомые фамилии. Некоторые представляли собой всего лишь списки отправленной и полученной почтовой корреспонденции, где темы писем подчеркнули, а поля выровняли.

Он остался один в самом начале пути, проделанного Хартингом, и только оставленный им след служил ему подсказкой, только бурление в водопроводных трубах из коридора – звуковым фоном. «Эти птицы чем-то напоминают лошадей, правда? – вспомнился голос Хейзел Брэдфилд. – Тоже спят стоя». Он был один. «То, что Лео обнаружил там, стало лишь дополнением, второй частью, необходимой, чтобы он снова начал жить».

Медоуз спал. Но ни за что не признался бы, что спит. А Корк милосердно никогда бы не обвинил его в этом. Прежде всего потому, что формально, как у лошадей Хейзел Брэдфилд, его глаза оставались открытыми. Он откинулся на низко опущенную, покрытую чехлом спинку библиотечного кресла с видом человека, заслужившего отдых, а сквозь окна между тем доносились звуки, принесенные наступившим рассветом.

– Я передаю работу Биллу Сатклиффу, – говорил Корк громко и намеренно небрежно. – Вам от меня ничего не нужно до того, как я удалюсь? Мы завариваем чай. Если захотите, можете выпить чашечку.

– Ничего, обойдусь, – едва слышно отозвался Медоуз, но тем не менее резко выпрямился в кресле. – Мне нужна всего минута, и я буду в полном порядке.

Корк с готовностью уставился в окно на стоянку, давая ему время встряхнуться.

– Мы готовим чай, если есть желание, – повторил он. – Валери только что поставила чайник на плитку. – Он держал в руке пачку телеграмм. – Такой ночки у меня не выдавалось со времен Бремена. Сплошные разглагольствования. Пустые словеса. Вот и все, что здесь есть. К четырем часам утра они начисто забыли о правилах обеспечения безопасности. Его превосходительство и государственный секретарь запросто разговаривали по незащищенной телефонной линии. Фантастика! Послали к черту все, подумал я: коды, шифры и прочую музыку из этой оперы.

– А кому они теперь нужны? – спросил Медоуз, обращаясь скорее к себе самому, нежели к Корку. Потом встал и тоже подошел к окну. – После бегства Лео.

Рассветы никогда не бывают окончательно и бесповоротно зловещими. Все-таки наша планета сама себе хозяйка. Голоса, крики, краски и запахи никогда не навевают с восходом солнца особо дурных предчувствий. Даже охранники у ворот, число которых удвоили со вчерашнего вечера, как-то по-домашнему расслабились и не выглядели угрожающе. А утренний свет, отражаясь в их кожаных плащах, смягчался и придавал им совершенно безвредный вид. Их поступь, когда они по очереди совершали обход периметра вверенной им территории, казалась неспешной и размеренной, словно они были погружены в какие-то свои мудрые мысли. На Корка все это навевало оптимистическое настроение.

– Мне кажется, сегодня мой день, – сказал он. – Стану отцом еще до обеда, как считаете, Артур?

– Дети так быстро не рождаются, – ответил Медоуз. – Особенно первенцы.

И оба занялись подсчетом автомобилей на стоянке.

– Забита почти под завязку, как я погляжу, – заявил Корк, и он нисколько не преувеличивал.

Белый «ягуар» Брэдфилда, красная спортивная машина де Лиля, маленький «уолсли» Дженни Паргитер, универсал Гейвстона с детским сиденьем, закрепленным со стороны пассажира, потрепанный «двухтысячник» Джексона и даже сильно побитый «опель-капитан» Краббе, который уже дважды изгонял с общей парковки сам посол, в дни кризиса прокрался внутрь двора с крыльями, вывернутыми наружу подобием уродливых клешней.

– Ваш «ровер» смотрится более чем достойно, – заметил Корк.

В почтительном молчании они положенное время любовались красотой обводов кузова машины Медоуза, стоявшей на фоне ограды напротив столовой. Ближе всех на почетном месте разместился «роллс-ройс», охраняемый специально выделенным для этой цели армейским капралом.

– Встреча состоялась, не так ли? – спросил Медоуз.

– Разумеется.

Корк лизнул палец, вытащил нужную телеграмму из пачки, которую зажимал под мышкой, и начал вслух зачитывать шутливо-нравоучительным тоном отчет посла о состоявшейся у него беседе с федеральным канцлером, подготовленный для министра иностранных дел в Лондоне: «Я отметил, что, как член кабинета министров Великобритании, ответственный за нашу политику на международной арене, Вы полностью поддерживаете те многочисленные предложения, которые были выдвинуты лично господином канцлером, и пребываете в твердой уверенности по поводу незыблемости его позиции, состоящей в том, чтобы не поддаваться давлению со стороны шумных и настойчивых сторонников меньшинства на конференции в Брюсселе. Я был также вынужден напомнить ему о мнении нынешнего руководства Франции относительно вопроса о воссоединении Германии, описав его не только как крайне неразумное, но и откровенно антиамериканское, антиевропейское, но прежде всего – антигерманское…»

– Слушай, – внезапно прервал его Медоуз. – Помолчи немного и вслушайся.

– Что вы имеете…

– Тихо же!

Из дальнего конца коридора до них донесся размеренный гул, словно автомобиль взбирался по склону крутого холма.

– Это невозможно, – резко сказал Медоуз. – Только у Брэдфилда есть ключ, а он…

Они услышали стук сложившихся дверей, а потом вздох гидравлических тормозов.

– Это кровати! Вот оно что! Еще кровати. Его открыли, чтобы доставить их сюда в еще большем количестве. – И в подтверждение выдвинутой Корком версии раздалось клацанье металла о металл и скрип пружин.

– К воскресенью посольство превратят в настоящий Ноев ковчег, поверьте мне. Дети, девушки, весь этот штат работающих у нас немцев: Вавилон – вот что здесь будет. Нет, лучше сравнить с Содомом и Гоморрой. Но меня больше тревожит другое. Вдруг у нас все случится во время их чертовой демонстрации? Вот повезет так повезет, что скажете? Мой первый ребенок, новорожденный Корк, появится на свет в окружении врагов, чуть ли не в плену!

– Ладно. Читайте, что там дальше.

– «Федеральный канцлер принял к сведению обеспокоенность британской стороны, но посчитал неверной ее направленность. Он заверил меня, что проведет консультации с министрами и они примут меры для восстановления спокойствия и порядка. Я, со своей стороны, высказал предположение, что своевременное политическое заявление со стороны правительства может оказать крайне полезное воздействие. Однако мнение канцлера сводится к нежелательности повторения уже однажды предпринятого действия, поскольку оно продемонстрирует скорее слабость властей, нежели силу. После чего он попросил меня передать Вам свои наилучшие пожелания, давая понять, что считает беседу законченной. Я спросил его, не рассмотрит ли он вопрос о заказе новых номеров в отелях Брюсселя для членов немецкой делегации, чтобы положить конец всевозможным инсинуациям и спекуляциям, поскольку Вы выразили личную тревогу при появлении сообщений, что германская делегация расплатилась по гостиничным счетам и отменила бронирование комнат на будущее. Канцлер ответил: определенные шаги в этом направлении будут непременно сделаны».

– Пустая болтовня. Зеро, – рассеянно прокомментировал Медоуз.

– «Затем канцлер поинтересовался состоянием здоровья королевы. До него дошел слух, что она слегла с инфлюэнцей. Я подтвердил эту информацию, но намекнул на легкую степень заболевания. Худшее уже позади, уверил его я, но обещал все равно навести необходимые справки и прислать ему свой отчет. Канцлер высказал надежду, что ее величество будет впредь проявлять больше заботы о себе в такое болезнетворное время года. Я ответил: мы все искренне надеемся на благоприятную перемену погоды уже к понедельнику, и господин канцлер со свойственным ему чувством юмора изволил рассмеяться. Мы расстались, сохранив хорошие личные отношения». Ха-ха-ха. Они также немного поболтали о сегодняшней демонстрации. Канцлер сказал, что у нас нет оснований для беспокойства. МИД в Лондоне передаст копию этой информации во дворец. «Аудиенция, – продолжил Корк чтение с широким зевком, – по принятому обыкновению, завершилась взаимным обменом комплиментами в двадцать два часа двадцать минут. Совместное коммюнике было подготовлено для передачи в прессу». А тем временем в экономическом отделе все на стенку лезут от отчаяния, а в коммерческом делают неутешительные прогнозы курса фунта, цены на золото и прочее. Мы, быть может, подошли к крупному спаду. Но никому нет до этого дела.

– Тебе было бы лучше присутствовать при очередном медицинском обследовании, – сказал Медоуз. – Чтобы тебе объяснили: не надо торопить события.

– Я бы не против заиметь даже близнецов, – заметил Корк, а Валери в этот момент внесла поднос с чаем.

И Медоуз даже успел поднести чашку к губам, когда услышал звук двигавшейся тележки, знакомый скрип одного из ее разболтавшихся колесиков. Валери поставила поднос на стол с грохотом, чуть не выронив его, отчего немного заварки из чайника выплеснулось в сахарницу. На ней был зеленый пуловер, и Корк, которому нравилось смотреть на нее, когда она повернула лицо в сторону двери, увидел у нее на шее чуть заметные красные пятна. При этом Корк среагировал быстрее всех. Сунув пачку телеграмм Медоузу, он подошел к двери и выглянул в коридор. Да, это была их тележка, доверху нагруженная папками в красных и черных обложках, а толкал ее Алан Тернер. Он был в рубашке с короткими рукавами, а под глазами у него красовались синяки и ссадины. На сильно рассеченную губу поспешно наложили шов. Не брился он уже давно. Коробка для секретных документов венчала груду досье. Позже Корк, делясь впечатлениями, вспоминал, что Тернер выглядел как человек, сумевший в одиночку пробиться с тележкой через линию фронта, преодолев сопротивление неприятеля. Пока он двигался вдоль коридора, вслед за ним одна за другой открывались все двери: Эдна из машбюро, Краббе, Паргитер, де Лиль, Гейвстон – они сначала выглядывали из кабинетов, а потом выходили. Ко времени прибытия Тернера к референтуре, где он откинул вверх стальную поперечную стойку и бесцеремонно вкатил тележку в самый центр помещения, закрытым оставался только кабинет Роули Брэдфилда, начальника канцелярии.

– Пусть все остается здесь. Ни прикасайтесь ни к чему.

Затем Тернер вернулся назад, пересек коридор и без стука вошел к Брэдфилду.

Глава 16. «Это всё фальшивки»

– Я думал, вы уехали. – В тоне Брэдфилда звучала скорее усталость, чем удивление.

– Опоздал на самолет. Разве она вам не сказала?

– Что, черт побери, с вашим лицом?

– Зибкрон послал своих молодчиков обыскать мой номер в отеле. Видимо, хотели узнать что-нибудь новенькое по поводу Хартинга. Мне пришлось прервать их работу. – Тернер сел в кресло. – А они все здесь англофилы. Как Карфельд.

– Дело Хартинга закрыто. – Роули нарочитым движением отложил в сторону какие-то телеграммы. – Я уже отправил все бумаги по его поводу в Лондон вместе с письмом, в котором дал оценку ущербу, нанесенному нашей национальной безопасности. Остальным будут заниматься уже там. Не сомневаюсь, что в положенные сроки они примут решение, ставить ли нам в известность партнеров по НАТО.

– Тогда можете зачеркнуть все, что вы там понаписали. И забудьте о всяких оценках.

– Я шел ради вас на большие уступки, – злобно отозвался Брэдфилд, к которому вернулась свойственная ему обычно строгость тона. – Всевозможные уступки. Учитывая вашу пренеприятную профессию, невежество в дипломатических делах и сугубо личную грубость вашей натуры. Ваше пребывание здесь не принесло ничего, кроме проблем. Вам, видимо, на роду написано становиться у всех бельмом на глазу. Какого дьявола вы все еще торчите в Бонне, если вам было дано указание покинуть город? И кто дал вам право врываться сюда в таком виде? Вы что, понятия не имеете о происходящем? Сегодня пятница. День большой демонстрации. Говорю на тот случай, если вы забыли об этом.

Поскольку Тернер даже не пошевелился в кресле, ярость Брэдфилда постепенно унялась, что стало проявлением чрезмерного переутомления.