Маленький городок в Германии

Он положил руки на колени и разглядывал их, склонив голову.

– Лео пытался заглянуть в зеленую папку. Совершенно секретные материалы. – Чуть нервно Медоуз пригладил волосы. – Он всегда проявлял излишнее любопытство, как я тебе говорил. Люди такого типа ничего не могут с собой поделать. Причем не имело значения, чего это касалось. Я мог случайно забыть на столе письмо от матери. И голову даю на отсечение – появись у Лео шанс, он бы непременно прочитал его. Он почему-то всегда считал, что окружающие замышляют против него заговоры. Поначалу это выводило нас из себя. Он просматривал все, что подворачивалось под руку. Папки, коробки – без разницы. Не проработав у нас и недели, он стал сам забирать почту и расписываться в получении. Лично тащил все из экспедиторской. Я первое время возражал, но он так обиделся, когда мне вздумалось запретить ему это, что в итоге пришлось уступить. – Медоуз беспомощно развел руками. – Затем в марте из Лондона поступили особые инструкции по развитию торговых отношений. Указания относительно создания новых совместных предприятий и перспективного планирования, и я заметил, что вся кипа документации лежит у него на письменном столе. «Взгляни-ка сюда, – сказал я. – Ты читать разучился? Здесь написано, что бумаги распределяются строго по приложенному списку. Ты в нем не значишься». Он и глазом не моргнул. Хотя разозлился всерьез. «Я считал, что имею допуск ко всему!» – воскликнул он. Мне показалось, он был готов чуть ли не ударить меня. «Что ж, ты ошибался», – ответил я. Это было в марте. Нам обоим понадобилась пара дней, чтобы остыть.

– Боже, спаси и сохрани нас, – почти прошептал Тернер.

– А потом случай с зеленой папкой. Доступ к ней крайне ограничен. Я сам не знаю, что в ней, Джонни не знает, Валери не знает. Папка хранится в отдельной металлической коробке. Один ключ есть у посла. Второй – у Брэдфилда. Он у них общий с де Лилем. И каждый вечер эту папку в коробке обязаны доставлять в сейфовую комнату. Расписка обязательна при ее получении и при сдаче, а мне поручен надзор за соблюдением инструкции. Так вот. Дело было в обеденное время в среду. Лео оставался здесь один. Мы с Джонни спустились в столовую.

– Он часто задерживался здесь в обед?

– Да, ему нравилось побыть немного в одиночестве и покое.

– Понятно.

– В столовой образовалась длинная очередь, а я терпеть не могу очередей и потому сказал Джонни: «Оставайся здесь, а я пока пойду немного поработаю и вернусь через полчаса». Вот как получилось, что я вошел неожиданно и почти неслышно. Лео в регистратуре не оказалось, зато дверь сейфовой комнаты оставили открытой. И он стоял там с металлической коробкой в руках.

– Что значит «с коробкой в руках»?

– Он просто держал ее. И разглядывал замок, насколько мне показалось. Словно ему и это было любопытно. Заметив меня, он улыбнулся, но остался совершенно невозмутимым. Находчивый малый, как ты, вероятно, уже понял. «Ну вот, Артур, – говорит, – вы и поймали меня, раскрыли мою тайную вину». Я спросил в ответ: «Какого дьявола ты задумал? Посмотри, что ты держишь в руках!» Что-то в этом роде. «Но вы же знаете меня, – сказал он с совершенно обезоруживающей улыбкой. – Я просто не в состоянии себя сдержать». И поставил коробку на место. «Вообще-то, я искал здесь кое-что из семь-ноль-семь. Вам, случайно, ничего оттуда не попадалось? За март и февраль пятьдесят седьмого». Что-то в таком духе.

– А потом?

– Я процитировал ему закон о государственной тайне. Больше ничего не оставалось, верно? Предупредил, что доложу о его поступке Брэдфилду. Расскажу все. Меня просто распирало от гнева.

– Но ты ничего не предпринял?

– Нет.

– Почему?

– Ты все равно не поймешь, – сказал Медоуз, немного помедлив. – Ты ведь считаешь меня слишком мягкотелым, я знаю. В пятницу у Миры был день рождения, и мы специально для нее устраивали в клубе праздник. Но у Лео была намечена репетиция хора и потом какой-то важный ужин.

– Ужин? Где именно? С кем?

– Он никому не рассказывал.

– В его ежедневнике нет никаких записей по этому поводу.

– Меня это не касается.

– Продолжай.

– Но он пообещал непременно заглянуть ненадолго и вручить ей подарок. Это был фен. Мы его вместе выбирали. – Он снова помотал головой. – Как тебе объяснить, ума не приложу. Я уже говорил: в какой-то степени я чувствовал за него ответственность. Он был человеком такого рода. При желании не только ты, но и я сам мог бы уложить его одной левой.

Тернер смотрел на Медоуза с изумлением.

– И, как полагаю, сыграло роль кое-что еще. – Медоуз решительно посмотрел на Тернера. – Если бы я доложил Брэдфилду, это означало бы конец. Для Лео, разумеется. А деваться ему было некуда. В самом деле, совершенно некуда. Понимаешь, о чем я? Так и сейчас. Я действительно надеюсь, что он сбежал в Москву, поскольку больше его нигде не примут.

– Ты хочешь сказать, у тебя имелись относительно него определенные подозрения?

– Да, вероятно. Где-то в глубине души я его подозревал. Варшава приучила меня к этому, тебе ли не знать. Я же искренне хотел, чтобы Мира обосновалась там со своим студентом. Хотя мне все известно. Его ей намеренно подставили, принудили соблазнить ее. Но ведь он обещал жениться на ней всерьез, правда? Хотя бы ради ребенка. А я бы обожал этого младенца так, что и сказать не могу. Вот что вы у меня отняли. И у нее тоже. В этом вся суть. Ты не должен был делать этого, понимаешь?

Тернер в этот момент испытывал благодарность за шум транспорта на улице, за любые звуки, проникавшие в этот проклятый металлический танк, заменявший комнату, ведь эти звуки чуть заглушали эхо голоса Медоуза, обвиняющего, хотя и такого ровного, негромкого.

– А в четверг коробка пропала?

Медоуз небрежно передернул плечами:

– Из личной приемной ее вернули в четверг около полудня. Я, как обычно, расписался за нее и оставил в сейфовой комнате. В пятницу ее там не оказалось. Вот и все.

Он сделал паузу.

– Я должен был сразу доложить об этом. Бегом броситься к Брэдфилду еще в пятницу после обеда, когда хватился ее. Но не сделал этого. Решил, что утро вечера мудренее. Размышлял над проблемой всю субботу. При этом от злости чуть не откусил Корку голову, набросился на Слинго, устроил им обоим веселую жизнь. Я просто сходил с ума. Но не хотел поднимать панику зря. В кризисное время чего мы только не теряли. У людей словно руки чесались. Кто-то уволок нашу тележку. Не знаю, кто именно, но догадываюсь: один из помощников военного атташе. Стащили одно из наших вращающихся кресел. Из машбюро пропала пишущая машинка с особо длинной кареткой. Кто-то терял свои ежедневники. Даже чашки НААФИ из столовой куда-то деваются. И потом я придумывал разные возможные причины. Кто-то, имевший доступ, мог снова взять коробку: де Лиль или секретарь посла…

– А у Лео ты не спрашивал?

– Он тоже к тому времени исчез, или ты забыл об этом?

Тернер снова вернулся к режиму обычного допроса:

– У него был портфель?

– Да.

– Ему разрешалось проносить его в эти помещения?

– Он приносил термос и сандвичи.

– Значит, разрешалось?

– Да.

– Портфель был при нем в четверг?

– Кажется, был. Да, определенно был.

– Он достаточно велик, чтобы вместить коробку с зеленой папкой?

– Да.

– В четверг Лео обедал здесь?

– Примерно в полдень он куда-то ушел.

– А когда вернулся?

– Я же объяснял тебе: четверг был для него особенным днем. Днем совещаний. Отрыжка его прежней работы. Он посещал одно из министерств в Бад-Годесберге. Что-то по поводу не решенных прежде вопросов с жалобами. Как я предполагаю, в прошлый четверг он сначала с кем-то пообедал, а потом отправился на деловую встречу.

– И у него такие встречи происходили каждый четверг. Всегда?

– С тех пор как его перевели в референтуру.

– У него был свой ключ, не так ли?

– Что ты имеешь в виду? Ключ от чего?

Тернер почувствовал себя уже не так уверенно.

– Чтобы самому входить в референтуру и покидать ее? Или там наборный замок с цифровым кодом?

Медоуз от души рассмеялся:

– Только я и глава канцелярии знаем, как сюда войти и как выйти. Больше никто. Три замка с разными комбинациями и полдюжины устройств охранной сигнализации, а есть еще замок сейфовой комнаты. Кодов не знает ни Слинго, ни де Лиль. Никто, кроме нас двоих.

Тернер быстро делал записи в блокноте.

– А теперь расскажи мне, что еще пропало, – попросил он потом.

Медоуз отпер ящик своего стола и достал оттуда список. Его движения были точными и быстрыми.

– Значит, Брэдфилд не посвятил тебя в детали?

– Нет.

Медоуз подал ему список:

– Можешь сохранить на память. Сорок три единицы хранения. Все из особых папок и ящиков. Они начали пропадать примерно с марта.

– То есть с того времени, когда он, по твоим словам, напал на след.

– Степень конфиденциальности варьируется от «Секретно» до «Совершенно секретно», но большинство бумаг помечены грифом «Строго для служебного пользования». В списке досье из организационного отдела, отчеты о совещаниях, файлы по персоналиям и две копии проектов договоров. Тематика тоже разнообразная. От приказов закрыть предприятия химических концернов Рура в 1947 году до стенографических отчетов о неофициальных англо-германских переговорах на рабочем уровне за последние три года. Плюс зеленая папка – подробные протоколы официальных и неофициальных бесед…

– Об этом Брэдфилд меня как раз проинформировал.

– Можешь мне поверить, каждый документ похож на отдельный фрагмент мозаики… Это сразу бросилось мне в глаза… Я крутил и складывал их в голове так и сяк. Час за часом. Даже спать не мог. И временами… – Он осекся. – Временами мне казалось, что у меня формировалась идея и я вижу своего рода картину. Или хотя бы половину картины, так будет правильнее… – С явной неохотой он закончил мысль: – Но четкого рисунка здесь нет, как нет и очевидной причины. Одни бумаги сам Лео расписал для ознакомления сотрудникам, другие пометил: «Для уничтожения», но большинство просто исчезли. И невозможно сказать ничего конкретного. Нельзя даже точно определить масштаб пропаж. Пока одно из подразделений не запросит у тебя досье, а ты не выяснишь, что у тебя уже такого нет, хотя ты не знал об этом.

– Досье из особых фондов, так я понимаю?

– Да, я же сказал: по большей части секретные документы. Думаю, общий вес не менее ста фунтов.

– А письма? Ведь пропали еще и письма.

– Да, – сказал Медоуз, снова сделав над собой усилие. – Мы недосчитались тридцати трех входящих.

– Никем как следует не зарегистрированных писем, насколько я понял. Они просто лежали здесь и прочитать их мог любой? О чем они были, хотя бы тематика тебе известна?

– Мы ничего не знаем. Правда. Письма были из различных германских ведомств. По крайней мере, это ясно, ведь так их пометили в экспедиторской. На самом деле в референтуру письма даже не успели доставить.

– Но ты проверил и выяснил, что они поступили в посольство?

Заметно напрягшись, Медоуз ответил:

– Пропавшие письма, если судить по отметкам при поступлении, имели отношение к пропавшим папкам. Серийные номера те же. Это все, что мы знаем. А поскольку их присылали немецкие организации, Брэдфилд распорядился не запрашивать дубликатов, пока все не прояснится в Брюсселе. Он считает, что так мы можем встревожить немцев и привлечь их внимание к отсутствию Хартинга.

Засунув черный блокнот в карман, Тернер поднялся и подошел к зарешеченному окну, трогая замки, проверяя на прочность проволочную сетку.

– В нем что-то все же было. Нечто особенное. И это заставило тебя наблюдать за ним.

С шоссе до них донеслось завывание сирены в двух тональностях. Тревожный сигнал сначала приблизился, а потом снова затих.

– Да, он был особенным, – повторил Тернер. – Это сквозило в каждой фразе твоего рассказа. Лео то, Лео это. Ты следил за ним. Ты хотел прочувствовать его, я уверен. Зачем?

– Ничего подобного не было.

– А как же слухи? Что из сплетен о нем так пугало тебя? Он был чьим-то сладеньким мальчиком, а, Артур? Например, им увлекся Джонни Слинго на старости лет, так? Лео был частью сообщества голубых и поэтому приводил тебя в такое замешательство, так смущал своим присутствием.

Медоуз покачал головой.

– Ты теряешь чутье, и жало твое притупилось, – сказал он. – Тебе больше не нагнать на меня страха. Я тебя уже хорошо знаю. Причем с самой дурной стороны. Это не имеет никакого отношения к Варшаве. Он не был таким, как ты описал. Я ведь не ребенок, чтобы легко обманываться в людях. И, кстати, Джонни Слинго не гомосексуалист.

Тернер продолжал пристально смотреть на него.

– Ты явно что-то слышал. Что-то знал. Ты непрерывно наблюдал за ним, теперь я понял. Ты следил за ним из другого угла комнаты, отмечал, как он встает, как берет очередное досье. Он делал под твоим началом самую тупую работу, но ты говоришь о нем, словно о самом после. Здесь царил хаос, ты сам это признал. Все, исключая Лео, разыскивали нужные папки, делали записи, искали связи между документами. Словом, из кожи вон лезли, чтобы дело двигалось даже в кризисные времена. А чем занимался Лео? Лео поручили уничтожение старых бумаг. Его задачи были ничтожными. Это сказал ты, а не я. Так что же делало его особенным? Что заставляло тебя наблюдать за ним?

– Ты витаешь в облаках. У тебя извращенный ум, и потому ты не можешь видеть все просто и четко. Но если бы и существовал мизерный шанс, что ты прав, я бы тебе ни в чем не признался даже на смертном одре.

Записка на двери комнаты шифровальщиков гласила: «Вернусь к трем. В случае острой необходимости заходите в кабинет 333». Тернер постучал в дверь Брэдфилда и подергал за ручку. Заперто. Подойдя к лестнице, с раздражением посмотрел вниз в вестибюль. За стойкой дежурного молодой сотрудник охраны читал учебник по инженерному делу. Были видны схемы на правой странице открытой книги. В приемной с целиком стеклянной передней стеной поверенный в делах Ганы в пиджаке с бархатным воротником внимательно изучал фотографический пейзаж Клайда, сделанный с какой-то очень высокой точки.

– Все ушли обедать, старина, – прошептал кто-то за спиной Тернера. – До трех часов даже гунны пальцем не пошевелят. Ежедневное перемирие. А потом шоу должно продолжаться. – Тощий человек с лисьими повадками стоял возле огнетушителей. – Краббе, – представился он. – Микки Краббе, – повторил потом, словно само по себе имя служило оправданием навязчивости. – Питер де Лиль только что вернулся, если вам это интересно. Ездил в Министерство внутренних дел спасать женщин и детей. Роули велел ему донести до вас нужную информацию.

– Мне необходимо отправить телеграмму. Где комната номер триста тридцать три?

– Комната отдыха для нашего рабочего класса. Там можно даже прилечь после всей суматохи. Тревожные времена. Но вам придется пока потерпеть, – сказал Краббе. – Срочное подождет, а для важного все равно уже слишком поздно – вот вам мое слово.

И он повел Тернера по пустому коридору, как старый слуга, сопровождающий гостя в спальню. Проходя мимо лифта, Тернер снова задержался и осмотрел его. На двери по-прежнему висел крепкий замок и надпись: «Неисправен».

Работу надо уметь разграничивать, сказал он себе. Бога ради, с чего так тревожиться? Бонн все-таки не Варшава. Варшава была сто лет назад. Бонн – это день сегодняшний. Мы делаем то, что требуется, и двигаемся дальше. Он снова живо вспомнил: варшавское посольство, комнату в стиле рококо, потемневшие от пыли канделябры и Миру Медоуз, одиноко сидевшую на странной формы диване. «Когда вы в следующий раз попадете в страну за “железным занавесом”, – орал на нее Тернер, – постарайтесь осторожнее выбирать себе возлюбленных!»

«Сообщить ей о своем отъезде за границу», – снова вспомнилась фраза. Он отправился на поиски предателя. Опытного, матерого красного хищника, платного агента.

Давай же, Лео. Мы с тобой одной крови: ты и я. То есть оба люди из подполья. Я гонюсь за тобой через систему канализации, Лео. Вот почему от меня так сладко пахнет. Мы оба вывалялись в грязи: ты и я. Я гонюсь за тобой, ты гонишься за мной, и мы оба гонимся сами за собой.