Возвышение Китая наперекор логике стратегии

Второй инструмент обхождения с варварами обычно переводится как идеологическая обработка (англ, «indoctrination»). Необходимо было убедить хунну принять авторитарную конфуцианскую систему ценностей и коллективистские нормы поведения Хань вместо системы ценностей степей, которая состояла в добровольном объединении вокруг кочевых предводителей ради героических (и успешных) сражений. Непосредственное преимущество этого метода состояло в том, что сразу после женитьбы на дочерях императора сыновья кагана подчинялись своему тестю и оставались в таком же положении, когда сами становились каганами. Более важное и долговременное воздействие второго инструмента состояло в том, что постепенно подрывалась вся политическая культура хунну, а сами они попадали в психологическую и экономическую зависимость от императорского влияния, которое им «по-братски» было охотно предоставлено, пока китайцы были слабыми, а затем – изъято, так что хунну обратились в обычных вассалов.

Перемена в отношениях между китайцами и хунну в период между равноправным договором 198 г. до н. э. и вассальным договором 51 г. до н. э. была и является по сей день самым большим успехом китайской политики в обращении с мощным и воинственным государством, роль которого в настоящее время, с точки зрения КПК, несомненно, исполняет США.

Нормы поведения, следующие из предложенной модели, логически взаимосвязаны:

♦ Сначала уступи более сильной державе все, что должно, чтобы избежать более крупного ущерба, и получить хоть какие-то выгоды от этого взаимодействия, будь то даже снисходительность сильного.

♦ Поймай правящий класс и правителя более сильной державы в сеть материальной зависимости27, что подорвет их первоначальную жизненную силу и мощь, в то время как провозглашение равенства в привилегированных биполярных отношениях позволит исключить как равных все прочие страны (группа «G-2» в настоящее время).

♦ Наконец, когда ранее превосходившая тебя по силам держава ослабеет, откажись от всех символов равенства и заставь ее себе подчиняться.

Учитывая длительный период использования такой политики в истории Китая, было бы странно, если бы система вассальных отношений или система иерархических ценностей «цзянся», равно как и манера ее постепенного насаждения не оставили хотя бы подсознательных следов в нынешнем китайском поведении, несмотря на радикальные перемены на международной арене28. Но есть нечто большее, чем исторические предпосылки – сознательная предрасположенность к тому, чтобы манипулировать иностранными державами именно в такой манере.

Одним из наиболее заметных отголосков данной системы является то выдающееся значение, которое официальный Китай придает любым визитам глав правительств, государств, министров и других избранных должностных лиц из любого уголка мира, включая самые малые и самые неактивные на мировой арене страны. Они прибывают в Пекин нескончаемой вереницей, имея или не имея насущных вопросов для обсуждения помимо светских разговоров.

Отсутствие конкретных дел с лихвой компенсируется во время этих визитов обилием церемоний и изысканных официальных обедов, и это лишь часть более щедрого гостеприимства, включающего внимательно подобранные подарки, которые вряд ли можно получить в других странах. И уж, конечно, их нельзя получить в США, где госдепартамент обычно сервирует даже для многочасовых переговоров лишь водянистый кофе без каких-либо закусок (так, в посольстве США в Пекине, что уже почти скандально, все длительные встречи, даже если они начинаются в обеденное время, обычно не сопровождаются предложением поесть, тем самым поощряется гастрономический антиамериканизм, который лишь усиливается, когда измученных гостей отводят в третьесортный ресторан, где им приходится за себя платить).

Очень много времени высшие китайские руководители, например, премьер Вэнь Цзибао (Wēn Jiābao) или даже председатель КНР Ху Цзинтао (Hu Jintao), уделяют своим коллегам из таких стран как Кирибати, Вануату, Уругвай, Латвия, Бурунди и других. Со стороны США ни одному из этих лидеров даже после многолетнего ожидания не досталось бы ничего, кроме краткой фотосессии рядом с Белым домом, что служит существенным подтверждением способности высших китайских руководителей фокусироваться на самых, казалось бы, незначительных частях окружающего мира. Поэтому неудивительно, что всякое проявление собственно китайского понимания внешнеполитических приоритетов, мотивов и процессов принятия решений почти всегда являет себя как нечто неглубокое, схематичное или попросту ошибочное. Обмен банальными вежливыми комплиментами с сотнями обычно не очень разговорчивых иностранцев из разных уголков мира никак не способствует борьбе против великодержавного аутизма.

Лишь обильное освещение этих тривиальных визитов в СМИ сообщает нам о том, что происходит в реальности. Так же, как и при вассальной системе прежних китайских императоров, бесконечные процессии иностранных правителей (чем они колоритнее и разнообразнее, тем лучше) представляются наилучшим доказательством авторитета китайских правителей, отображающим весь блеск их мудрости и доброжелательной щедрости. Именно поэтому многочисленность и экзотическое разнообразие иностранных визитеров куда важнее реальных результатов всех этих встреч: китайское население в целом надо поразить тем, как много важных иностранных гостей проделывают далекий путь в Пекин, чтобы только иметь привилегию встретиться с китайскими руководителями.

Вторым, очень приятным отголоском вассальной системы является обычай преподнесения иностранным гостям подарков-сувениров, чтобы побудить их приехать снова. Конечно, надо отметить, что в вассальной системе «цзянся» эти гости должны были являться с данью, но можно предположить, что постоянное китайское положительное сальдо в торговле с другими странами, которое лишает их собственной промышленности, вполне сопоставимо с современной разновидностью дани.

Иногда о былой вассальной системе напоминает не только сама ценность подарка, но и процедура его вручения. В качестве современного примера можно вспомнить, что, когда 12 апреля 2011 года, сразу по избрании президентом Бразилии Дилма Русеф прибыла в Пекин с полномасштабным официальным визитом, две китайские авиакомпании объявили о заказе тридцати бразильских региональных самолетов марки Embraer Е-190, зарезервировав право на приобретение еще пяти таких самолетов29. Подобных подарков не смогло бы дать ни американское, ни японское правительство: ни японские, ни американские авиакомпании не встанут послушно в очередь, чтобы купить нужные с дипломатической точки зрения самолеты и объявить об этом точно к дате того или иного визита. Китайцы, без сомнения, надеялись, что бразильцы отплатят им такой же щедростью, а именно не станут протестовать против недооценки китайской валюты, которая, содействуя китайскому экспорту, почти полностью уничтожила легкую промышленность Бразилии. Вместо того чтобы самим производить одежду, барные стулья и массу других товаров, Бразилия сегодня импортирует их из Китая, все больше превращаясь в экспортера сырья, несмотря на Embraer. Но по иронии лишь после визита Русеф Бразилия стала реагировать на недооценку юаня, энергично девальвируя свою собственную валюту. Более того, в качестве ответной меры на массовую закупку китайцами сельскохозяйственных земель, Бразилия (как и Аргентина) приняла новые законы, запрещающие продажу земли иностранцам. Такой реакции не было, когда земли скупали европейцы или американцы.

Китайская система подарков, конечно, сыграла большую роль в проникновении Китая в Африку. Нет ничего дурного в поисках китайцами нефти, добыче ими полезных ископаемых или сельскохозяйственном производстве китайских государственных предприятий в Африке. Они работают примерно так же, как их коллеги из Европы или Америки, применяя практику «ты мне – я тебе», с той лишь разницей, что китайские инвестиции создают меньше рабочих мест, поскольку часто рабочие-китайцы (причем даже неквалифицированные) сами приезжают трудиться в африканские страны.

Однако отличие состоит в том, что инвестициям сопутствует программа приглашения в Китай африканских политиков, ответственных за решения по выдаче и отказу в лицензиях на разведку и добычу сырья.

За последние годы в Пекине торжественно и по всем правилам этикета приняли сотни африканских политиков, одарив их ценными подарками, в том числе в твердой валюте.

В прежние времена неотъемлемая часть вассальной системы состояла в беззаботном привлечении к шелковой элегантности китайского императорского двора даже самых немытых варваров из степей и тундры, если они могли в свою очередь послужить императору, сражаясь против его внешних врагов. Сегодня китайские официальные лица так же неразборчивы в отношении эксцентричности их африканских гостей, из которых мало кого когда-либо приглашали в Великобританию, Францию или США: в этих странах тоже есть свои программы обмена визитами, но они значительно скромнее китайских, менее пышные и невпечатляющие в плане подарков, ограничивающихся тривиальными сувенирами. Неудивительно, что китайская технология гостеприимного обращения с варварами особенно успешна в отношении менее претенциозных гостей, а таковых более чем достаточно.

Что касается самой дани, то в современных условиях она приобретает ценную форму получения правительственных концессий на добычу сырья. Даже если эти концессии предоставляются китайским компаниям-новичкам на тех же условиях, что и уже присутствующим в Африке западным компаниям, это все равно большой успех для китайцев, которые зачастую не могут гарантировать сохранность окружающей среды или соблюдение достойных условий труда, и которым необязательно привлекать местную рабочую силу, чтобы компенсировать высокие издержки на привлечение иностранных специалистов.

Еще одним эхом вассальной системы, которое можно слышать в отношениях Китая с Африкой, является дипломатия в сфере культуры. Первоначально император добивался покорности своих подданных и почтения данников к его исключительной добродетели, находившей непрестанное выражение в его милости. Современные правители Китая, желая казаться неоконфуцианцами, охотно демонстрируют свой имидж заботливых и милосердных руководителей: как только где-то в Китае происходит стихийное бедствие, заслуживающее внимания премьера Вэнь Цзибао (Wēn Jiābao), он немедленно прибывает на место происшествия, специально одетый в неформальную одежду и готовый встретиться с жертвами стихии, похвалить спасателей, и поторопить местных чиновников с оказанием скорейшей помощи пострадавшим.

Во втором ряду результатов такого поведения находится представление о том, что с такими милостивыми правителями в стране должно превалировать благоденствие, так что СМИ обязаны сообщать об этом в соответствующей позитивной манере. Излучающая счастье маоистская пропаганда ушла в небытие, но ее сменили бесконечные истории о прогрессе и движении вперед, которым не препятствуют некоторые общепризнанные трудности.

Это измерение китайской публичной культуры – позитивный тон СМИ, разбавляемый для достоверности некоторыми замечаниями о маленьких недостатках тут и там – очень впечатляет большинство африканских политиков. Господин Самуэль Окуджето-Аблаква, заместитель министра информации Ганы, недавно ясно объяснил, почему так происходит: он похвалил «“Синьхуа”, китайское информационное агентство… [за его] высокий профессионализм в подаче информации о Гане… в отличие от других иностранных СМИ, которые обычно выставляют Гану и другие африканские страны в дурном свете (sic!)»30. Окуджето-Аблаква расточал свои похвалы, когда открывал фотовыставку Синьхуа на факультете лингвистики в Университете Ганы.

Третий отголосок вассальной системы проистекает из еще одной его неотъемлемой характеристики: билатерализма. Допускаются лишь два участника сделки: укрощенный варвар, приносящий дань, и милостивый император, готовый отплатить ему за это ценными подарками. Если же на границе возникали проблемы, то вместо милости дозволялось проявление некоторой жесткости и выговор, или, наоборот, в зависимости от соотношения сил, император мог снизойти до особо ценного подарка. Лишь одна вещь строго не допускалась – объединение вождей сопредельных варварских племен в единую группу. Даже если они и объединялись, император не принимал их вместе: вассальные ритуалы были всегда двусторонними.

Эхо такого поведения Китая отозвалось в вопросе об островах Спратли. Страны АСЕАН, предъявляющие права на отдельные сопредельные с ними острова в Южно-Китайском море, чувствуют угрозу со стороны Китая, который претендует сразу на весь этот архипелаг, хотя он находится далеко от ближайшей китайской территории. На собрании представителей разных стран-членов АСЕАН в июле 2010 года было принято несомненно резонное решение провести многосторонние переговоры с КНР, однако оно вызвало гневную реакцию китайского министра иностранных дел Ян Цзечи, по крайней мере, таково было отчетливое впечатление31. Разумеется, изначально установленное неравенство сторон в вассальной системе, прежде всего, отвечает китайским интересам, но в то же время это единственная модель внешнеполитического поведения, которая укоренилась в китайской официальной культуре.

Таким образом, китайский великодержавный аутизм усиливается не только вследствие масштабов страны, но и благодаря негласной презумпции своего исключительного положения и иерархического превосходства, традиционных для международной политики ханьской вассальной системы.

Именно это предположение своего иерархического превосходства сделало китайцев такими сверхчувствительными по отношению к «неравноправным договорам» девятнадцатого века, начиная с Нанкинского договора 1842 года, который навязали династии Цин победившие британцы, и который связывал обязательствами только китайскую сторону. Китайцев возмущало не само неравенство, а то, что теперь в нетрадиционном для них положении более слабой стороны были они сами – ведь раньше император подчинял себе иностранцев, а не наоборот.

Выдвигаемое здесь утверждение о том, что древняя система вассальных отношений «цзянся» влияет на современную китайскую внешнюю политику, может быть отклонено как недостоверное, предвзятое или враждебное по отношению к Китаю. Поэтому стоит заметить, что местное отделение находящегося в Пекине Института Конфуция, основанное китайским государственным органом Ханбан (Китайский национальный офис по изучению китайского языка как иностранного, орудие культурной пропаганды КНР), выступил одним из спонсоров мероприятия, организованного в мае 2011 года в Стэнфордском университете, и носившем название «Рабочий семинар по Цзянся: культура, международные отношения и всемирная история. Осмысление китайского восприятия миропорядка». Все это звучит как экскурс в историю, но это не так, о чем свидетельствует приведенное ниже описание целей этого мероприятия:

Практическая ценность традиционного китайского видения мирового порядка, или цзянся… [состоит в том, что]… оно укореняет авторитет универсальной власти в моральных, ритуальных и эстетических основаниях высокой светской культуры, вырабатывая социальные и моральные критерии для справедливого и гуманистического правления, а также для формирования надлежащих социальных связей.

Разнообразные постулаты, вытекающие из цзянся, вновь возникают в современном Китае, ищущем моральные и культурные пути для взаимодействия и взаимосвязи с мировым сообществом. Мы уверены, что это китайское видение может оказаться продуктивным… в нашем наполненном противоречиями и пока еще не взаимосвязанном мире (курсив добавлен. – Э. Л.).

О том, каким образом это может оказаться продуктивным, можно прочитать во вводной брошюре, содержащей подробное описание мероприятия:

По мере того как Китай превращается в экономическую и политическую великую державу, мыслители и исследователи обсуждают теоретические последствия традиционного китайского видения миропорядка. Попытка [Китая]… стать членом мирового сообщества и войти в мировую историю противоречит западному темпераменту, с головой ушедшему в межнациональные конфликты, в геополитическое соперничество и экономическую теорию, основанную на индивидуализме собственников и империалистической экспансии. Эти особенности современного капитализма способствовали усилению чувства разобщенности из-за мистифицированных культурных различий и географического неравенства (курсив добавлен. – Э. Л.).

Затраты Ханбана на описанное мероприятие, несомненно, окупились, так как он получил возможность атаковать основные западные ценности и продвинуть синоцентричную модель международных отношений в одном из лучших западных университетов, причем большую часть расходов на проведение мероприятия Стэнфорд еще и оплатил из собственного кармана32.

5. Грядущее геоэкономическое сопротивление подъему Китая

Вспышки провокационного поведения Китая после 2008 года естественно ускорили появление ответной реакции на подъем КНР. Но эта ответная реакция все же вызвана не провокациями и соответственно не может быть устранена примирительными жестами со стороны КНР: визитами, укрепляющими политическое положение государства, или успокаивающей риторикой, поскольку эта реакция отражает скорее восприятие китайской мощи как таковой, чем оценку поведения Китая на мировой арене.

Удельный вес такого восприятия и подобных оценок в каждом случае разный.

Во-первых, мощь – это реальность, которая не исчезнет, если даже изменится поведение.

Во-вторых, поведение обычно оценивают постфактум, в то время как восприятие мощи формирует представление о будущем. Кроме того, в отличие от будущей стоимости денег, которая в настоящем приуменьшается, будущая мощь, напротив, представляется еще более внушительной, чем сегодня. В пристальном внимании к нынешним темпам роста мощи видится устоявшаяся тенденция заранее предвидеть их в будущем, которая не учитывает противодействующие факторы и возможные помехи, если только они не очевидны и не особенно внушительны. «Волна будущего» гораздо больше впечатляет, чем стоячая вода настоящего.

Возвращаясь к основному представленному здесь противоречию, – несоответствию между нынешним стремительным ростом китайской экономической мощи, военной силы и дипломатического влияния – остается определить в конкретных понятиях то, как каждое из этих измерений китайского прогресса может помешать другим странам в ближайшем будущем или мешает им уже сейчас. Ведь противодействие со стороны соседей Китая, других великих держав и прочих стран, которые не относятся ни к тем, ни к другим, – налицо.

Только одно из этих несоответствий имеет явную и узнаваемую форму – противоречие между угрожающей военной позицией и дипломатическим влиянием на любое государство, которое еще пока сохранило автономию, то есть еще не прошло последнюю точку, за которой подчинение более сильной державе должно быть принято как неизбежность. Только тогда растущая военная угроза может производить больше влияния, причем весьма эффективно.

В этом отношении логика стратегии также не может быть линейной: растущая военная угроза обычно усиливает сопротивление ей самой, ведя к потере влияния того, кто угрожает. Если угроза остается и усиливается, то подверженная этой угрозе страна попытается дополнительно вооружиться или найти союзников, или сделать обе эти вещи, если возможно. Но если угроза усиливается и в дальнейшем, преодолевая как усилия по наращиванию оборонительных вооружений, так и поддержку союзников, то будет достигнута кульминационная точка сопротивления. Если другие факторы или силы не вмешаются в процесс или не прервут его, дальнейшее усиление угрозы в большинстве случаев уже не вызовет адекватного усиления сопротивления, но, напротив, будет способствовать установлению более сговорчивых взаимоотношений, которые даже могут завершиться полным подчинением.

Так как баланс сил во всех сферах – экономический потенциал, военная мощь, дипломатическое влияние – продолжает склоняться в пользу Китая, каждый из его соседей и сравнимых по силе держав должен сделать выбор между принятием усиления китайского влияния на свои дела или, по крайней мере, на дела своих союзников и сателлитов (которые таким образом со временем станут союзниками и сателлитами Китая) и издержками, связанными с увеличением силы своего сопротивления, как путем внутреннего усиления, так и союза с другими державами, которым тоже в той или иной степени и с такими же перспективами угрожает подъем Китая.

Каждая форма реакции на слишком явно возросшую мощь неизбежно имеет свою стоимость. Внутреннее усиление может потребовать не только перераспределить скудные ресурсы на военные нужды, но и поступиться иными важными интересами и даже ценностями или, по меньшей мере, идеологическими постулатами, вроде любимого американского тезиса о «свободе торговли». Так происходит потому, что в наш ядерный век, когда всякий маломальский военный конфликт между ядерными державами исключен, логика стратегии должна найти в себе альтернативные, невоенные проявления в сфере «геоэкономики»33.

Эти утверждения, конечно, требуют обоснования, и первое утверждение гораздо легче обосновать, чем второе.

У Китая есть ядерное оружие и различные средства его производства, ни то, ни другое само по себе не впечатляет, но, тем не менее, взятые вместе эти факторы оказались достаточно убедительными для того, чтобы устрашить Советский Союз во время резкого обострения его отношений с Китаем (и это в то время, когда китайские стратегические ядерные силы еще находились в эмбриональном состоянии). С другой стороны, примеры бесполезного и бессмысленного поведения КНР на международной арене после 2008 года, которые создали Китаю новых врагов, а США – новых друзей, пока даже близко не подошли к той степени полного безрассудства, которая требуется для полномасштабного нападения Китая на Соединенные Штаты или их вооруженные силы.

Это все же оставляет для обеих сторон возможность проведения мелких строго ограниченных локальных акций военного характера, как и для провокаций на море.

Но такие мелкие и бескровные столкновения не могут принести США никакой пользы в плане сдерживания экономического роста Китая – корня проблемы, дающего ему возможность наращивать свой военный потенциал. Что касается китайцев, то они неоднократно пытались использовать меры устрашения, чтобы помешать США собирать разведывательную информацию на море и в воздухе: на их счету один инцидент в воздухе со смертельным исходом и несколько близких прохождений ракет на море. Но эти попытки оказались недостаточными для уменьшения американской разведывательной деятельности, а китайцы, в свою очередь, убедились в том, что не стоит применять более эффективные средства, чтобы не спровоцировать полномасштабную войну, исход которой будет означать либо падение китайского режима, либо вынужденное использование ядерного оружия.

Таким образом, можно сказать, что в то время как все эффективные формы боевых действий, которые теоретически способствуют достижению существенных результатов, на настоящий момент уже полностью исключены благодаря осознанию разрушительной силы ядерного оружия (ядерные державы уже прошли кульминационную точку полезного использования своей мощи), тем не менее, некоторые другие формы военного противостояния все еще сохраняются. Это было доказано еще в процессе прохождения через разные стадии Холодной войны, хотя несомненно советские лидеры не были более благоразумны в использования вооруженной силы, чем их китайские коллеги.

Что касается второго утверждения о том, что логика стратегии просто должна найти альтернативное, невоенное выражение в «геоэкономике», то следует сначала уяснить, что логика стратегии остается прежней и в геоэкономическом контексте, где она выражается уже посредством коммерции, а не войны.

Отсюда следует, что в геоэкономике возможна такая же эскалация до уровня полного или практически полного разрыва торговых отношений, что подтверждается отсутствием экономических отношений между США с Кубой.

Подобная эскалация, немыслимая в настоящее время благодаря нормальным экономическим отношениям между США и Китаем, может быстро стать возможной в случае существенного проявления агрессии Китая против третьих стран, включая Тайвань, даже если у США не будет формальных договорных обязательств.

Но наличие такой возможности еще ни в коем случае не подтверждает истинности выдвигаемого здесь тезиса о том, что продолжающийся рост Китая настолько угрожает независимости его соседей и даже партнеров, что в будущем он действительно столкнется с сопротивлением, в котором будут задействованы геоэкономические силы (если совершит поступок, который оправдает применение такой, почти военной, акции). То есть против него будут применены стратегически мотивированные действия, а не просто – установление более жестких протекционистских барьеров, а также введение запретов на инвестиции и на поставки технологий, и может даже быть установлен запрет на экспорт в Китай сырья.

Данный прогноз делается с учетом самых разных аспектов современной реальности, а именно, с учетом того, что многие страны прилагают активные усилия к расширению экономических связей с Китаем, либо к тому, чтобы экспортировать больше товаров на его растущий рынок, либо к налаживанию производства непосредственно в Китае, или для привлечения китайских инвестиций. Причем любая из этих интенций препятствует (если не исключает полностью) возможности использования тех геоэкономических мер, которые могли бы замедлить китайский рост.

Строго говоря, данный прогноз может иметь силу только при соблюдении двух взаимосвязанных условий: ядерное оружие не будет применяться в указанных целях в силу его разрушительности, но при этом соседи Китая и его контрагенты будут защищать свою независимость, ограничиваясь использованием геоэкономических мер.

Уже сейчас можно наблюдать отдельные несогласованные геоэкономические акции, правда пока это лишь капли в море, но они явно указывают на то, что ждет нас в будущем:

♦ В Соединенных Штатах наблюдается возникшее совсем недавно, но постоянно растущее сопротивление властей всех уровней: и федеральных, и на уровне штатов, и местных – против приобретения для госзакупок (для инфраструктуры или прочих дел) китайских товаров. Например, закупленный в Китае мост через залив Сан-Франциско сейчас (июнь 2011 года) вызывает больше вопросов, чем тогда, когда заключался сам контракт на его приобретение бывшим губернатором Калифорнии. Что касается министерства обороны США, то его правило FR 45074 от 2 августа 2010 года прямо запрещает закупки боеприпасов для вооруженных сил США в Китае и контролируемых Китаем источниках. Сейчас конгресс США рассматривает законопроект о полном запрете любых закупок в КНР для нужд американского министерства обороны.

♦ Также в США была фактически запрещена закупка в КНР телекоммуникационного оборудования и другого подобного оборудования для инфраструктуры путем угрозы разрыва контракта правительства США с любым поставщиком телекоммуникационных услуг, нарушающим это положение.

♦ В Индии такой же запрет был введен правительством в 2010 году, но с той принципиальной разницей, что если США были для Китая лишь потенциальным рынком телекоммуникационного оборудования, то Индия уже являлась на тот момент крупнейшим рынком этой китайской продукции.

♦ В Аргентине и Бразилии в последнее время (2011 год) была запрещена продажа сельскохозяйственных земель «иностранцам» – такая мера никогда ранее не применялась, когда огромные куски земли покупали европейцы или американцы, но немедленно была введена в действие, когда на горизонте появились китайские покупатели. Другие латиноамериканские страны также принимают подобные меры.

В Бразилии, где с запозданием осознали, что торговля с Китаем обогащает лишь экспортеров сырья, в то же время лишая страну собственной промышленности, стали выдвигаться требования установления торговых барьеров против китайского импорта. Параллельно такое же требование с осторожностью выдвигается министерством финансов США, последним бастионом сторонников сотрудничества с Китаем любой ценой (включая деиндустриализацию), идеологически приверженным «свободной торговле» все равно чем. Но Бразилия стремительно стала скатываться к роли простого экспортера сырья, и ее центральный банк, наконец, принял меры и сократил процентные ставки (рискуя вызвать рост инфляции), чтобы снизить стоимость бразильского реала для противостояния недооцененному юаню. Другие страны, где еще сохранилась легкая промышленность, наверняка последуют этому примеру.

♦ В Австралии, где для европейских, японских и американских компаний нет запретов на приобретение любых австралийских производителей минерального сырья, включая даже крупнейших производителей, все подобные попытки со стороны китайских компаний были де-факто предотвращены административными мерами.

♦ В Монголии, обладающей, по-видимому, самыми крупными нетронутыми запасами угля с низким содержанием серы на месторождениях в Таван Толгой (Tavan Tolgoi) в районе Цогтетци провинции Омногови, правительство решило в 2011 году строить железную дорогу на север в направлении Российской Федерации (с конечной точкой Порт Восточный в бухте Врангеля), а не на юг, чтобы сдержать рост экономической зависимости от Китая34.

Ни одна из выше перечисленных мер не является достаточно мощной, и они пока еще не скоординированы друг с другом в единое усилие для того, чтобы помешать экономическому росту Китая.

Но каждый из этих примеров говорит о реальности воспринимаемой этими странами опасности, и каждый пример представляет собой попытку ответить экономическими мерами в узких рамках нынешнего мирового торгового режима, который запрещает применять более жесткие и эффективные меры из-за опасений аналогичной ответной реакции. Привычка разрешать Китаю нарушать этот режим сложилась в то время, когда Китай был еще экономически не очень значимым. Но это оказалось слишком щедрой индульгенцией, которой Китай пользуется для извлечения односторонних выгод: доступа к передовой иностранной технологии, не ограниченного эффективной защитой иностранной интеллектуальной собственности в Китае; для создания неравных условий торговли, при которых, например, разрешен свободный экспорт фильмов, но импорт ограничен двадцатью картинами в год; для экспорта предметов инфраструктуры, причем огромных как, например, цельные мосты, в то время как иностранным компаниям не разрешают участвовать в тендерах на строительство объектов инфраструктуры в самом Китае; список этих примеров можно продолжить.

Все страны нарушают правила международной торговли, если остаются при этом безнаказанными, но лишь в случае Китая мы видим нарушения исключительного масштаба, сопровождающиеся быстрым экономическим ростом.

До сих пор все это пассивно принималось Соединенными Штатами из-за их сильной идеологической приверженности «свободной торговле», но в будущем это переменится, ведь даже такие когда-то ярые борцы за свободу торговли как кандидат в президенты от республиканской партии Митт Ромни заявляют (июнь 2011 года), что Соединенные Штаты могут обоснованно прервать все торговые связи с Китаем, имеющим привычку воровать американскую интеллектуальную собственность35. В более широком смысле, контент-анализ без сомнения покажет резкий рост числа антикитайских экономических мер, предложенных в США во время электоральных циклов, следовавших друг за другом после 2008 года, и, скорее всего, за большим количеством слов последуют некоторые действия.

Остается лишь гадать, окажутся ли когда-нибудь все геоэкономические меры всех стран в состоянии настолько замедлить китайский экономический рост, чтобы, например, сократить темпы этого роста до 4–5% в год с нынешних 9 % или хотя бы до 6 %, что более вероятно в среднесрочной перспективе. Надо признать, что, конечно, годовой рост в 4 % может оказаться недостаточным для поддержания стабильности режима КПК, но достаточным для сохранения американского лидерства в мире. В любом случае, логика стратегии предполагает геоэкономическую борьбу, хотя она не может предсказать ее исход. Автор считает, что как бы то ни было, Китай окажется не в состоянии нарушить равновесие сил в мировой политике, так как китайцы сами будут вести себя более смирно по мере того, как они будут достигать все большего прогресса в культуре и экономике (сегодня в продаже уже два перевода «Илиады»). Конечно, депровинциализация столь древней культуры, которая к тому же чрезмерно авторитарна, сконцентрирована исключительно на себе и плохо сочетается с устремлением к счастью в мире независимых государств, займет много времени. Лучшей формой геоэкономического сдерживания было бы временное решение, способствующее сохранению равновесия во избежание более опасных конфликтов.

6. Рост мощи Китая и глобальная реакция

Китайские власти, несомненно, понимают последствия фактического запрета на применение ядерного оружия, но, по всей видимости, до сих пор справедливо полагают, что могут извлечь выгоду из роста своего военного потенциала не только ради военного престижа, но и для того, чтобы запугивать или даже атаковать строптивые безъядерные страны, лишенные неприступной защиты союзных договоров, такие как Вьетнам.

Другой осмысленной целью наращивания китайского военного потенциала является достижение как минимум локального доминирования над ядерными державами, такими как Индия, Соединенные Штаты и, возможно, Российская Федерация – хотя бы в небольших спорах без боевых потерь. Уже отмечено много инцидентов с проявлением явного недружелюбия, или даже откровенно враждебного поведения (вместо ответа на приветствие корабли НОАК включали радары-детекторы вражеского огня).

Кроме того, возросший военный потенциал Китая может, по крайней мере, замедлить нарастающее доминирование других стран, включая США; разумеется, поначалу это будет происходить только в каких-то особенно благоприятных для Китая ситуациях, но постепенно, по мере роста его мощи, спектр таких ситуаций будет существенно расширен.

Отсюда следует, что не владеющие ядерным оружием соседи Китая имеют веские основания для поддержания своей собственной военной мощи в разумных пределах, чтобы сопротивляться угрозам или даже – отбить предполагаемые атаки. В этой ситуации война становится вполне возможной.

Учитывая возможные издержки, связанные с сопротивлением возвышению Китая, можно ожидать, что также будет иметь место молчаливое, тщательно завуалированное, и открыто не декларируемое подчинение Китаю; сторонники такого подчинения найдутся среди некоторых соседних стран и даже в Японии36. Но, за возможным исключением Корейской Республики37, политика согласия с китайским доминированием, ведущая к подчинению китайской гегемонии, вряд ли одержит верх над политикой сопротивления – и не только по обычным культурно-политическим или национально-значимым соображениям, но и из-за угрозы сопряженных с ней материальных последствий.

Когда после 1945 года Соединенные Штаты распространяли свое влияние в Восточной Азии, почти все смотрели на них как на благодетеля, а не на хищника, и действительно, открывая свои рынки, США предоставляли этому региону материальную помощь и, следовательно, экспортно-ориентированный рост. Даже марксисты, которые в соответствии со своей доктриной должны смотреть на США как на страну, заинтересованную в иностранных рынках и доступе к сырью, не могли достаточно убедительно представить Соединенные Штаты в роли хищника.

Однако именно так сейчас видят Китай и китайцев в соседних странах и за их пределами, хотя Китай и превратился в солидного инвестора, а в определенной мере – в импортера промышленной продукции: в любом случае, он больше уже не обычный конкурент в экспорте и соперник для местной промышленности этих стран.

Предрассудки против местных китайцев, особенно в Юго-Восточной Азии, ведут к тому, что их роль в создании капитала часто воспринимается как обычная эксплуатация: их обвиняют в утечке того самого богатства, которое они же и создают своей предприимчивостью и экономностью, и конечно же это вносит вклад в негативное отношение к Китаю в целом. Но если этнический фактор остается постоянной величиной, и его значение даже сократилось по мере роста благосостояния – например, в Индонезии – то сегодня внушает опасение именно быстрый рост китайского экономического потенциала и военной мощи.

Соседние страны боятся, что Китай использует свою растущую мощь для того, чтобы отнять у них ценные морские ресурсы. Эта угроза отнюдь не умозрительна в случае Парасельских островов или архипелага Спратли.

Другое опасение состоит в том, что китайцы будут диктовать новые правила взаимной торговли, которые подходят только им, например, станут требовать доступа для своих инвесторов к местным секторам телекоммуникации и другим объектам инфраструктуры, не предоставляя подобного доступа на своей территории.

Пока еще нет никаких признаков того, что возросшая экономическая мощь Китая мешает другим странам – скорее она им помогает. Исключением здесь, конечно, являются развитые в промышленном отношении страны-конкуренты Китая. Но есть много доказательств того, что перемена в поведении по отношению к Китаю наблюдается не только в развитых странах-конкурентах.

Недавно опубликованные результаты всемирных опросов общественного мнения позволяют показательно сравнить данные 2005 и 2011 годов38. По результатам опросов, всего за шесть лет негативное отношение к экономической роли Китая в мире выросло не только в отдельных регионах, но и глобально: с 31 до 53 % во Франции, с 37 до 55 % в Канаде, с 44 до 55 % в Германии, с 47 до 57 % в Италии, с 45 до 54 % в Соединенных Штатах. В тех двух странах, где отношение к Китаю было в 2005 году наименее враждебным, оно тоже ухудшилось: с 31 до 41 % в Великобритании и еще более резко в Мексике – с 18 до 43 %. В Восточной Азии наиболее показательные данные относятся к контексту китайской внешней торговой политики: ее считают «несправедливой» 58 % южных корейцев и 70 % японцев, хотя пакистанцы и индонезийцы относятся к ней более благожелательно39.

Столь быстрое изменение в восприятии Китая отражает не менее быстрое изменение его удельного веса в мировой экономике. Если бы эти изменения происходили в другом направлении, например, возрастающая стоимость труда делала бы Китай неконкурентным у себя дома и, соответственно, более крупным инвестором за границей, то отношение к Китаю также несомненно бы изменилось.

Правильно или нет, но сегодня путь потакания и подчинения Китаю резко критикуется из-за опасений, что китайская гегемония выльется в эксплуатацию и тем самым станет весьма затратной для объектов этой гегемонии – в отличие от тех исторических прецедентов, когда Китай больше тратился на «подарки», чем получал дани от своих номинальных вассалов. Нынешние китайские теоретики представляют себе нечто другое, когда прославляют систему дани как базис для «китайской школы международных отношений40».

Возвышение Китая как военной державы естественно вызывает еще более сильную реакцию, что показывает уже упоминавшийся выше опрос.

В небольших, соседних с Китаем странах респонденты были повсеместно негативно настроены по отношению к нему: 76 % в Южной Корее, в новейшей истории которой имперским угнетателем была Япония, а китайское господство длилось более продолжительное время (21 % тех, кто позитивно отнесся к Китаю, видимо, слишком хорошо помнят Японию). На Филиппинах 63 % относятся к Китаю плохо; население этой страны стало гораздо более проамериканским с тех пор, как возник морской спор с Китаем (29 % благожелательно настроенных к Китаю филиппинцев, наверное, включают в себя и живущих в этой стране китайцев); и 76 % – в Австралии (которая и не маленькая, и не является соседом Китая, разве что субъективно).

Неудивительно, что в самом Китае опрошенные были весьма позитивно настроены по отношению к растущей китайской военной мощи – 94 % и лишь 5 % этому оппонировали (что вполне возможно отражает мнение угнетаемых национальных меньшинств); респонденты-китайцы были очень благожелательно настроены по отношению к Пакистану (61 % «за» и 11 % «против»), что отражает фактически существующий альянс обеих стран против общего противника – Индии.

В Индии только 24 % были негативно настроены по отношению к Китаю, а 44 % – позитивно, что отражает уровень общей информированности индийского населения. Кроме того, среди опрошенных могли быть маоисты или синофилы, но многие, по-видимому, просто ничего не знают о Китае, учитывая низкий уровень грамотности в стране (грамотность еще ниже в Пакистане, но там очень высок уровень посещающих мечети, где многие проповеди повествуют о внешней политике в контексте вечной борьбы ислама против своих противников).

С другой стороны, 88 % японцев выразили негативное отношение к росту военного потенциала Китая, что не удивляет, особенно если учесть, что опрос проводился после 7 сентября 2010 года, когда случился военный инцидент между Японией и Китаем вблизи островов Сенкаку (Дзяотай для китайцев), и еще до катастрофы 11 марта 2011 года (цунами), которая отвлекла внимание японцев от всего прочего.

Еще более примечательно, что такой же процент негативно настроенных – 88 % – был зафиксирован в Германии, где только 2 % были настроены благожелательно, хотя в отличие от Японии у Германии, как известно, нет никаких территориальных споров с Китаем, и немцам нет смысла видеть угрозу со стороны китайского военного потенциала, до тех пор, пока Китаю противостоят США и Российская Федерация. Но в мировом масштабе больше германских респондентов выразили негативное отношение к росту военной мощи Китая, чем в США (79 %), Канаде (82 %), Великобритании или России (в обоих случаях – 69 %), хотя в России только 10 % были настроены по отношению к Китаю благоприятно (гораздо меньше, чем в Великобритании с ее 25 % подобных респондентов). Наконец, итальянцы, возмущенные торговыми спорами и настроенные более антимилитаристски в целом дали 81 % негативно настроенных голосов.

Если исключить ошибочность процитированных данных, то возникает интересная картина: получается, что отношение немцев к росту военной мощи Китая отражает не враждебность, и не опасение, а скорее благоприятную для Китая обеспокоенность. Немцы обычно хорошо помнят свою недавнюю историю, развивавшуюся по молниеносной траектории подъема, начиная с успехов в науке, культуре, промышленности и финансах в конце девятнадцатого века, и кончая катастрофическим разгромом в Первой мировой войне и еще более катастрофическими следующими тремя десятилетиями. Возможно, немцы видят параллели этому в эволюции современного Китая, чей военный потенциал растет пропорционально росту очень успешной экономики, так что он одновременно может восприниматься как соразмерный – внутри страны и как активно угрожающий – на международном уровне.

Подобный темп роста более чем достаточен для того, чтобы спровоцировать запуск противостоящих сил и привести к конфронтации и конфликту. То, что китайское правительство (и, по-видимому, общественное мнение Китая) видит свои быстро растущие военные расходы как «разумные и достаточные» (если использовать выражения из «Национального доклада по обороне»41 за 2010 год), является прекрасным примером великодержавного аутизма: необходимой предпосылки для массированной стратегической неудачи, что в специфически китайском виде особенно вероятно.

Конечно, вырванные из контекста цитаты могут создать неправильное впечатление, поэтому стоит привести целый параграф из начала главы «Расходы на оборону» упомянутого китайского доклада:

Китай следует принципу скоординированного развития национальной обороны и экономики. В соответствии с потребностями национальной обороны и экономического развития, Китай надлежащим образом определяет величину своих расходов на оборону, распределяет и использует свои средства на оборону в соответствии с законом.

Параллельно с развитием национальной экономики и общества, рост военных расходов Китая держался на разумном и подобающем уровне… Расходы Китая на оборону составили 417,876 миллиардов юаней в 2008 году и 495,11 миллиардов – в 2009 году, превысив уровень каждого предыдущего года на 17,5 и 18,5 % соответственно. В последние годы доля китайских расходов на оборону по отношению к совокупному ВВП осталась в целом постоянной (курсив добавлен. – Э. Л.).

Ранее неоднократно случалось, что военные расходы США представлялись в ретроспективе чрезмерными, хотя в другое время по тем же стандартам они виделись недостаточными.

Так или иначе, любой американский документ, сравнимый с «Национальной обороной Китая в 2010 году», начинался бы с оценки угроз (возможно преувеличенных, а возможно и нет), но он бы начинался и с представления «Другого» или «Других» и отслеживания изменений в военном потенциале этих «других», которые требуют того или иного ответа, для того чтобы блокировать, нейтрализовать, отклонить или противодействовать возникающим угрозам.

Именно это отсутствует в «Национальной обороне Китая в 2010 году»: собака, которая не лаяла в «Собаке Баскервилей», молчаливый знак великодержавного аутизма.

7. Неизбежные аналогии

Исторические аналогии, как известно, ненадежные друзья и плохие учителя. Единственные твердые уроки истории состоят в том, что люди никогда, кажется, не извлекают из истории уроков. Но, может быть, аналогии не всегда совсем уж бесполезны.

Сейчас, когда Китай обогнал Японию по главным экономическим валовым показателям и готовится таким же образом обогнать Соединенные Штаты, стоит вспомнить, что к 1890 году Германия обогнала Великобританию по индустриальным инновациям, тем самым завоевав глобальные рынки, накопив капитал и финансируя все больше и больше новых изобретений для того, чтобы обгонять Великобританию во всех остальных секторах экономики. Во все еще сохраняющей свое важнейшее значение сталелитейной промышленности германское преимущество возрастало, а в лидирующей химической отрасли оно было просто абсолютным. Это более или менее обеспечивало германское превосходство в большинстве прочих форм современного промышленного производства, включая возникающую на глазах электротехническую индустрию (правда именно в Великобритании в 1881 году впервые была налажена система электроснабжения для общественных нужд, но генератор переменного тока изготовил немецкий «Сименс»).

Английские предприниматели и менеджеры были слишком плохо образованы, чтобы извлечь пользу из науки и технологии, и в любом случае не британские, а немецкие университеты двигали вперед науку и вводили большинство новых форм обучения.

Более того, на британских рудниках и заводах, которые зачастую представляли собой арену ожесточенной классовой борьбы, профсоюзы яростно сопротивлялись всем новым сберегающим труд машинам и технологиям, т. е. практически любой инновации. Немецкие рабочие были в гораздо более безопасном положении и были готовы воспринять инновации. Им только что предоставили первые в мире пенсии по старости и по нетрудоспособности, так же как страхование по болезни и несчастным случаям.

Таким образом, превосходство Германии было более системным: централизованный «берлинский консенсус» был просто намного эффективнее знаменитого «безнадежно запутанного» британского прагматизма. Обе страны были конституционными монархиями, но германская исполнительная власть при своем императоре имела гораздо больше полномочий, которые использовались не только для того, чтобы сдержать парламентскую оппозицию, но и для широкомасштабного продвижения инноваций. Одним из результатов этого была пенсионная система, которую в будущем стали копировать во всем мире, другим – то, что у объединенной Германии была эффективная сеть железных дорог, в отличие от того хаоса, который представляли собой 120 британских железнодорожных компаний, наполнивших Лондон не связанными друг с другом станциями и линиями, иногда параллельно ведущими к разным станциям в одном и том же маленьком городке.

Тенденция к централизации в Германии также влияла и на индустрию, отдавая предпочтение мощным интегрированным компаниям, которые были способны финансировать свои НИОКР, в то время как их британские более мелкие конкуренты не могли этого сделать.