Мю Цефея. Шторм и штиль

— Самое лучшее место в мире, — эхом повторила Саша и села за стол. Положила перед собой руки. Рукава любимого халата. Браслет, блестящий и гладкий. Полоска на индикаторе быстро ползла от оранжевого к желтому, потом к зеленому. Итак. Стеклянный шар. Папин стол, папины большие теплые руки, да, сосредоточиться на них. Свеча горит ярко и ровно. Взгляд сам собой перебегает с одной вещи на другую, она, наверное, все еще немного обеспокоена, но индикатор уже зеленый.

От камина шли волны тепла и аромат вишни. Должно быть, к углю подбросили вишневые поленья. В коридоре тишина, кто-то пробежал на цыпочках. Далеко звенит ложечка в фарфоровой чашке, тетя Света готовит обещанный чай. Шоколадка слева. Синяя обертка. Женя стучит клавишами позади. Его спина широкая, теплая, надежная. Голос глубокий и спокойный:

— Заступница Ирина, как ваши дела? Заступник Александр, вы меня слышите? Заступник Артем, у вас все хорошо? Я рад. Заступница Елизавета? Ау? Але?

Саша старается не прислушиваться, чтобы не поддаваться беспокойству за остальных, всех, кто сидит сейчас так же, за столом, или в кресле, или даже под столом, как маленькая заступница Елизавета, ей уютнее, когда она прячется под бахромой скатерти. Почему она молчит? Смотреть на вещи. Сосредоточиться. «Фотографии, рамочки в ракушках, мы их собирали вместе с бабушкой и братиком. Мама улыбается на фотографии, молодая, но не слишком, примерно когда я в детский сад ходила. Что они делают сейчас дома? Катаклизм идет волнами, они сказали, значит, как минимум одна волна уже была, не задеты только Заступники. Холоду не одолеть наши горячие мысли. Точки Заступников не тронуты. А дома? А семьи? Что, если…»

Ледяной, будто хрустальный сад. Алеют яблоки, как сквозь стекло. Рука братика, протянутая к яблоку, белая. В изморози.

Это морок. Это не видение. Заступники не ясновидящие, они только чувствуют и думают, растворяют чужой негатив собственной радостью, но не видят будущего… «Не верю». Свеча щелкнула. Саша подумала, точнее, заставила себя подумать, что брат, наверное, сорвал ледяное яблоко и принялся грызть его, как мороженое. Как яблоко в карамели, только яблоко во льду. Это была не очень честная, но теплая мысль. Яблоко-мороженое. Кисло-сладкая круглая сосулька.

— Прошла первая волна от Начала Заступников, — прокомментировал Женя. — Саша, ты что-то почувствовала?

— Не особо, — призналась Саша. — Так только, чуток испугалась. Но тут же прошло. Если так и будет, мы справимся.

— Хорошо, — спокойно ответил Женя. И вновь ушел в свои мониторы: — Заступница Ирина, что у вас? Заступник Александр, все хорошо? Заступник Артем? Да, водка помогает, только не усните. Заступница Елизавета? Але! Лиза! Скажи «привет»! Ау? Мама Лизы, помощник Анастасия, отзовитесь! Ну, слава богу. Все справились.

Саша, услышав, что Лиза отозвалась, повеселела. Стараясь не думать о пригрезившейся ей белой руке брата, она отводила взгляд от его фотографии. Камин гудел, в коридоре ходили, все Заступники были живы. Волна не страшна для тех, кто в «Королевской скале». Если чуть в сторону отодвинуть шар со снегом и фотографию братика, в мире Саши не останется ничего негативного. Ищем радость далее.

Яблоко-сосулька. Яблоко. Сосулька. Яблочный пирог. «Ох, эта начинка, белеющие на сковороде яблоки, тающий кусок сливочного масла, две ложки янтарного меда. Яблоки становятся прозрачными, запах плывет из кухни по всему дому. Мама месит тесто, можно кусочек, нет, там сырые яйца, ну ладно, всего один… (брат с куском теста во рту убегает на улицу, белая рука, стоп, нет, рука в муке, конечно, не в изморози, в муке). На пироге решетка, надо посыпать сахаром с корицей, мама зовет брата, сейчас будут пить чай. А дозовется ли? Ведь он на улице, у него белые руки, яблоко краснеет сквозь лед… У мамы белые руки, в муке, конечно, скалка в муке, не оторвать от стола, примерзла, и духовка холодная. Почему я не взяла их с собой? Нельзя, они сказали, но свои семьи взяли, тетя Света тоже чья-то мама или бабушка. Лучше б я никуда не поехала, чем поехала одна. Надо было… Ох, надо было….»

— Вторая волна от НЗ, — скороговоркой проговорил Женя. — Саша, что у тебя?

— Небольшое чувство вины и немного страха, — отодвинуть, с глаз долой.

— Хорошо, что небольшое. Правда, хорошо. Заступница Ирина. Ирина! Не плачь, кто там с ней? Помощник Сергей! Заступник Александр! Справимся, конечно. Заступник Артем? Заступница Елизавета? Лиза! Да что ж такое-то, Лиза! Анастасия!

«Я не слушаю», — подумала Саша и надела капюшон с заячьими ушами. Где же обещанный чай? Тетя Света болтает с кем-то в коридоре, даже здесь слышно.

— График сопротивления есть? — надрывается Женя. — График распечатайте!

Жужжит принтер. Саша слегка сдвигает в сторону шар и фотографии мамы и братика. Они в порядке, просто беспокоиться за них — это нормально, но страшно. Это пугает, расстраивает, а она должна думать позитивно. Вспоминать хорошее. Испытывать радость.

— Чья точка лидирует? Александра? Отлично, парень. Не знаю, о чем ты думаешь, но это работает. Лиза, Ирина, можно лучше стараться. Вы все равно молодцы, девчонки. Артем, у тебя отличные показатели. Саша, ты стабильно держишься, так и держись, дольше хватит. Ребята, у вас сужается круг тепла, но середина не задета вообще, ни разу. Мне сейчас готовят прогноз на количество волн, так что расслабляемся, думаем о море, пляже, цветах, куклах, кошках, ну, вы сами знаете. Вспоминаем уроки психолога, советы ваших духовных наставников, набираемся счастливых мыслей. Мы сдержим Катаклизм. Более того, мы его прогоним, сегодня, это точно!

У Жени был бодрый голос, он командовал, хотя остальные помощники только заискивали перед Заступниками. Это вселяло уверенность.

«Неудивительно, что Лизочке тяжело, мама, наверное, потакает ей, вот и раскапризничалась девочка. Я-то знаю, да», — подумала Саша и прикоснулась к своему игрушечному зайцу. Братику мама тоже потакала, все делала, чего он не попросит, а тот, вместо того чтобы хорошо себя вести, еще больше капризничал, выступал, ничего не помогало. Саша, подражая маме, тоже пыталась ему потакать, поддакивать, подлизываться. Зайца этого никому не давала, даже маме, а братик заплакал — протянула, не задумываясь. Тогда-то заяц ухо и потерял. А еще два глаза. Один из глаз братец умудрился проглотить, второй застрял в горле, пришлось вызывать скорую. Она же, Саша, оказалась виновата в итоге. И потом, каждый раз, уже когда заяц был забыт и заброшен, она пыталась задобрить всех, кто капризничает и вредничает, носилась с вечно недовольными подругами, забив на покладистых, букеты дарила только придирчивым учителям, надеясь вызвать улыбки на суровых лицах, и потом, на работе, улыбалась и чуть ли не кланялась, и никогда это не работало. На ее усилия не обращали внимания, ее улыбкам не верили, все капризули и вредины предпочитали кого-то другого, а не Сашу. Убрать в сторону зайца.

— Третья волна прошла. Саша, ты чего такая красная? Что почувствовала во время волны?

— От камина напекло, — буркнула Саша. А про себя добавила: немножко зависти и чувство вины. Но Женя не настаивал на признании.

— Заступница Ирина, вижу вас, все хорошо. Заступник Александр? Ау? Ваши показатели упали. Кто с ним? Артем, ваши тоже. Лиза? Так, Лиза отключилась. Это погода. Просто погода, техника не выдерживает, а с ней все хорошо. Продолжаем. Я еще жду окончательный прогноз, но по предварительному пока ожидается еще только три волны. Всего три, это не страшно. Ребята, ваши показатели упали, но это не беда, мне только что пришла информация, что у Новой Зеландии показалась вода. Океан тает. У нас есть надежда. Думаем о хорошем.

Саша посмотрела на браслет. Индикатор был зелено-желтым. Она представляла себе все, что только могла придумать, как советовал психолог: любимые фильмы, любимые песни, розы, фрукты, котята, но индикатор не менялся. Он делал вид, что всегда был желтоват. Саша рассердилась, и тогда он еще больше пожелтел. В коридоре послышались торопливые шаги. Пахло чаем. Сколько времени прошло? Кажется, она уже час сидит, обо всем передумала. Мама, папа, бабушка, братик, заяц, шар. Все это уже не имело значения. Казалось, кто-то заморозил ее воспоминания. Они больше не согревали. Что дальше?

Женя за спиной. Чай несут. Если просто пить чай с шоколадом, читая «Полианну», можно провести несколько часов с теплыми мыслями. Всегда из всех депрессий ее выводили книги и чай. В комплекте. Где же тетя Света? Опять кого-то встретила? Так и чай остынет. Женя молчит, только стучит по клавишам. Саша оглянулась на свечу, та горела ровно, не щелкая. Решившись, девушка встала из-за стола и выглянула в коридор. Тетя Света шла к ней навстречу, улыбчивая, легкая. В руках у нее был поднос, на котором гора бутербродов, серебристый термос, сахарница, чайничек и чашка в розовых цветочках. Вдруг тетя Света побелела, как снег. И правда, снег. Стены по обе стороны тоже оказались белыми. И лестница. И сосульки на перилах. И на дверной ручке.

Саша замерла в проеме двери, глядя на ледяную горничную.

— Эй, — крикнула она в ужасе. — Она ледяная!

— Вернись за стол. Не смотри на нее, — отозвался Женя. — Четвертая волна прошла только что. Радиус сузился. Сядь за стол, возьми шоколад. Эй? Ау! Саш!

Саша не двигалась, и Женя, оставив пост, подошел к ней и обнял ее, увел от двери. Закрыл дверь.

— Весь замок уже обледенел, наше крыло дольше всех держалось, — прошептал он девушке, касаясь губами ее уха. — Ну, не плачь. Все это закончится, если Заступники выстоят. Оттает земля, реки, города, может быть, и люди. Чтобы все вернулось, тебе надо думать о хорошем.

— Лед уже так близко, — прошептала Саша. — В следующий раз и нас накроет.

— Еще две волны пережить, и все кончится, по предварительному прогнозу. Пойдем, вызовем остальных?

Обнимая Сашу, он довел ее до своего рабочего места. Девушка увидела черно-синюю карту. Двенадцать белых кругов были на ней перед первой волной, отсчитанной Женей. Теперь почти все черно-синие, кроме шести. На Женином попечении пятеро. Остальные у кого-то другого, кто сейчас так же, как Женя, следит за мониторами, прильнув к микрофону.

— Ирина? — вызывал тем временем Женя. — Ирина! Помощник, где Ирина? Приведите ее в чувство! Откуда я знаю, побрызгайте водой на нее хотя бы. Александр? Помощник? Кто-нибудь? У вас синий круг! Артем! Будешь водку грызть, раз замерла? Ладно, грызи, что с тобой делать, алкаш. Лиза! Анастасия! Отзовитесь! Пожалуйста…

Саша увидела свой круг, со своим именем. Белый. Круг Артема был серым, круг Ирины серо-синим, у остальных — черно-синие. Еще один белый круг, иероглифы. Еще два серых, на латинице. Видимо, кто-то за границей. Кто-то еще борется.

«Я читер», — подумала Саша, прижавшись к спине сосредоточенного Жени. «У меня код бессмертия, как в компьютерной игре. Я неуязвима, мое настроение не упадет, потому что со мной Женя. Мой самый-самый любимый. Всего два дня назад он сказал мне, что тоже любит меня. Я еще не привыкла к такому счастью. Если кто и осилит Катаклизм, то это мы с ним. Правда, его потом уволят, скажут, занял это место потому, что я Заступница, но это не важно. Его должность исчезнет вместе с Катаклизмом, и мы обо всем забудем-будем-будем вместе навсегда». Девушка закрыла глаза, потерлась носом о спину Жени, тот, обернувшись, на мгновение прижался к ней, погладил, как котенка. А потом снова вернулся к работе, снова и снова вызывая замолчавших Заступников, переключая экраны, ругаясь на задержку окончательного прогноза.

Саша по-прежнему прижималась к нему, закрыв глаза, стараясь ни о чем не думать, только таять от тепла его тела. В этот момент свеча снова щелкнула, невольно заставив девушку вернуться в реальность. Браслет сиял зеленым, Женя, склонившись, подбирал бумаги, из принтера лезли листы с графиками и текстом. Перед мониторами лежали документы, папки, личные дела Заступников и их помощников. Саша чувствовала себя в безопасности, почти беззаботно, от этого в ней проснулось любопытство, и, пока Женя разбирался с бумагами и техникой, она сунула нос в дела. Просто посмотреть на лица тех, кто борется с Катаклизмом вместе с ней. На секундочку. Ведь им тоже можно послать немножко добрых мыслей. Вот Лиза, худенькая и испуганная девочка одиннадцати лет. Вот Ирина, красивая блондинка, вот Александр, по виду настоящий ботаник, Артем, тридцатилетний мужик с лихой улыбкой. Вот ее личное дело, фотография так себе, вдоль щек висят пряди прямых волос. И дело — Жени? Папка его вложена в ее личное дело. Что там написано? «Природные способности класса А глушатся неудачами в личной жизни, рекомендовано назначить Евгения 32451 личным помощником, инструктировать дополнительно психологом на роль „жениха“».

Браслет упал до красного.

Саша попятилась.

Женя выпрямился, не понимая, протянул к ней руку, попытался удержать. Саша ударила его по руке и прошептала:

— На роль жениха? Ты меня не любишь?

— О Господи. — Женя недаром был на этой должности, он сориентировался быстро. — Конечно люблю! Я же давно за тобой наблюдал, да подойти боялся, ты же из Заступников, а я как бы всего лишь техник. Это как вздыхать издали по принцессе. Ну да, я знал, что меня назначили специально, но я сам хотел! Правда, я сам вызвался!

Он так бормотал, и улыбался, и пытался ее погладить, и суетился, что Саша сразу поняла, что лжет. Лжет, чтобы она не расстроилась. Ее нельзя расстраивать.

— Заткнись, — прошептала девушка, но он не слушал, все бормотал, даже попытался поцеловать. — Заткнись! — заорала Саша и швырнула в него тем, что оказалось под рукой. Шар отца. Тот пролетел мимо, ударился о комод, упал на пол и разбился.

— Полегчало? — спросил Женя и покосился на ее браслет. Саша тоже посмотрела на него и убедилась, что индикатор вернулся к оранжевому. — Я докажу тебе, что не лгу, — твердо сказал Женя. — Когда все закончится. Сейчас не время и не место. Кстати, пятая волна только что прошла. И прямо по нам… Ты вот что, не думай пока о нас, думай о себе. Мы поговорим. Потом.

Женя усадил ее обратно за стол, развернул шоколадку, кусочек засунул себе в рот, подмигнув Саше. Та невольно улыбнулась — вот нахал, все вокруг носились, пытаясь ее ублажить, угостить, накормить, а Женя с видом шалопая стащил кусочек. Если бы прикидывался влюбленным, вряд ли бы позволял себе такое, он бы лебезил и….

Она заморозила в себе эту мысль, не успев додумать. Посмотрела на шоколад. А ведь еду больше никто не производит, заводы стоят, на пастбищах ледяные статуи коров, в садах яблоки-сосульки… Саша поспешно схватила шоколадку. Никаких яблок-сосулек, никаких ледяных статуй. Камин. Свеча. Живой огонь. От них столько тепла. Бабушкина шаль. Такая пушистая, пахнет старыми бабушкиными духами. Статуэтка мальчика — взять в руки. Не разбить.

— Ирина! — монотонно повторял Женя. — Ирина! Саша, черт… Артем? Лиза! Ирина! Саша! Артем! Лиза!!

Саша посмотрела на индикатор. Он был желтым. Саша сосредоточилась на шоколаде, перекатывая его во рту. Вкус Нового года. Вкус первого свидания. Вкус годовщины. Вкус экзаменов. Господи, как часто в жизни она ест шоколад. И как это здорово — просто жить. Когда-то, утром в день экзамена, Саша завидовала дворникам, метущим улицу. Что угодно, хоть метла, хоть лопата, только не экзамен. А сейчас любой экзамен давайте, хоть по математике, хоть по химии, можно совсем без подготовки, только не Катаклизм. Не надо снега и ледяных городов. На надо замороженных людей. Нормальное течение жизни. Экзамены, дворники, переполненные улицы, новости по телевизору, конфликты, споры, политика, криминал, продукты, промышленность, экология. Все то, что стало, по мнению Отцов Церкви, причиной негативных мыслей, вызвавших Катаклизм. Во всем этом было столько хорошего. Только сейчас понятно. Все эти толпы в переполненном транспорте были прекрасны. Живые люди, у каждого своя жизнь, семья, судьба. С любым можно поговорить. Потрогать хотя бы. Гул голосов. Шум городов. Это мешало порой, но когда всего этого не стало, жить невозможно. Все бы отдала, чтобы еще раз услышать то, что раньше бесило: шум машин, голоса, шаги…

Голоса. Шаги. Женя оторвался от мониторов. Карта на одном из них по-прежнему была синей. Ледяные стрелки поползли по закрытой двери. Удар. Дверь распахнулась и, кажется, отлетела в сторону. Позвякивая, в комнату вплыл обледенелый поднос с чаем. Его несла тетя Света. Мутные глаза смотрели прямо на Сашу. Уголки губ заиндевели, с ресниц сыпался снег. Руки белые. За ней отец Андрей. При полном параде. За ним все остальные, чьих имен Саша не успела запомнить. Все белые, обледеневшие, медлительные, молчаливые. И все — прямиком к Саше. Та вскочила, схватила со стола свечу, отбежала к окну. В этот момент с шипением погас камин. Как только ледяные ноги касались пола, граница льда разрасталась.

Женя, опрокинув стол, чтобы загородить замороженным людям путь, бросился к девушке, закрыл ее собой.

— Это шестая? Шестая? — спрашивала Саша, прикрывая рукой пламя свечи.

— Да, — ответил Женя, не оборачиваясь.

Замороженные шли вперед. Нерешительно остановились перед столом.

— Саша, думай, — велел Женя. — Думай, вспоминай все, что и кого любила, думай о хорошем.

Он раскрыл руки, закрывая девушку, а та лихорадочно перебирала в голове все, что ей подсказывал на занятиях психолог. Цветы. Котята. Море. Все это не имеет смысла. Семья. Яблоко-сосулька. Нет. Мечты и планы. Уехать с Женей. Досье. Нет. Фильмы, музыка, книги. Ищи хорошее, во всем есть хоть что-то хорошее, сказала бы Полианна. Тетя Света с подносом в руках. Сквозь иней просвечивают розовые розочки. Нарядный сервиз, а тарелка с гречкой была совсем простой. Бутерброды, о которых Саша не просила. Замороженные люди додумались, как обойти стол. Распахнутые руки Жени закрыли от девушки поднос.

Женя заботился о ней. Защищал ее. Последний человек на этом куске земли жертвовал собой, заботясь о ней. И тетя Света заботилась о ней, выбрала красивый сервиз, приготовила бутерброды. И отец Андрей. Баночка с елеем все еще в его руке. И все эти страшные замороженные люди оказались здесь, только чтобы заботиться о ней. Она, Саша, всем обязана им, тем, которые крутились вокруг нее, пока она воспринимала это как должное, как дань ее способностям. Да, они обязаны были доставить ее сюда, установить мониторы и прочее, но никто не обязан был делать для нее бутерброды, которых она даже не просила! Чувство благодарности всем, кто был в этой комнате, и тем, кого она знала раньше, всем абсолютно, вплоть до приветливых продавщиц и нянечек в детском саду, тем, кто когда-либо что-либо делал для нее, беспокоился за нее, думал о ней, согрело ее сердце. Словно волна тепла прошла по комнате, пропали ледяные стрелки на потолке и стенах, замороженных людей вынесло, словно ветром. Свеча горела ярко. Но индикатор был красный.

Женя бросился к мониторам. Они, как ни странно, все еще работали. Но на абсолютно черной карте было всего одно белое пятнышко.

— Ты просто чудо. — Женя обнял ее и расцеловал. — Ты все еще белая. Единственная во всем мире — и даже не серая. Катаклизм накрыл нас, но ты все еще борешься. Ты одна.

— Я осталась одна, — прошептала Саша. — Но почему карта черная? Это же была шестая волна. Почему ничего не тает?

— Окончательный прогноз, ага, сейчас глянем. — Женя достал из принтера листок. Тот обледенел, но теперь таял от тепла Сашиной благодарности. С него капало. — Еще одна волна, — сказал Женя, посмотрев листок. — Последняя. Точно последняя. Весь мир покрыт льдом, кроме этой комнаты, но Катаклизма хватит всего на одну волну. Все плохие мысли этого мира победили твои счастливые. Надо еще немного. У тебя осталось еще немного радости, любая хорошая мысль, вроде той, которой ты только что растопила лед?

— Еще одна волна, — прошептала Саша. Она пыталась вспомнить то чувство благодарности, которое только что переполняло ее, но теперь и эта мысль словно была заморожена. Как и все предыдущие. Подумаешь, бутерброды и чайник в цветочек. Не имеет никакого значения. — Мне больше нечему радоваться, — призналась девушка. — Катаклизм словно с каждой волной замораживает часть меня. Все радости, что я могла представить себе, уже не радуют. Я ничего не чувствую.

— А помнишь, я обещал поговорить, когда все кончится? — спросил Женя, заглядывая Саше в глаза. — Сейчас нет на это времени, Катаклизм собирает остатки негатива, но мы точно поговорим, я докажу тебе, что это задание было моим выбором. Что я действительно люблю тебя.

Он поцеловал Сашу, обдавая теплым дыханием ее замерзшие щеки. От него пахло молоком и медом, губы нежные и настойчивые, от них, словно круги по воде, расходилась дрожь по всему ее телу. Но девушка даже не пошевелилась. Та радость, что отвечала за любовь в ее сердце, тоже была заморожена.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Ничего. Даже обиды. И это неважно, на самом деле. Все это не имеет никакого смысла. Зачем мы мучаемся?

Женя опустил ресницы. В это время в коридоре снова послышались шаги. Как бы далеко ни улетели замороженные люди, они возвращались. Дорожки из инея медленно ползли к порогу.

— Саша, последняя волна. Я знаю, ты сильнее Катаклизма. Скоро все закончится.

Женя принялся суетиться, поставил стол, стул, хотел закрыть дверь, чтобы забаррикадировать ее, но двери не было.

— Угомонись, — попросила его Саша устало. — Хватит. Ты не понимаешь? Весь мир, все, что мы знали и любили, — уже по ту сторону. Все обледенело. И я изнутри как ледяная. Нам с тобой больно и холодно только потому, что мы все еще пытаемся согреться.

— Ты садись за стол, ставь свою свечу. — Женя говорил отрывисто, оглядываясь в коридор. Там уже звякал фарфор. — Я задержу их. Ты просто сиди тут со свечой и думай. Думай о хорошем. Я верю в тебя.

— Хватит, я говорю тебе! — Саша поставила свечу на стол и шагнула к порогу. — Я не хочу! Нет смысла! Все обледенело, так какая разница? У меня не осталось никакой радости. Мы должны просто войти в холод, и все. И тогда все будет хорошо. Мы больше не будем мерзнуть, и бояться, и мучиться, и выжимать себя ради капли радости, словно половую тряпку…

— Я понял, не вырывайся. — Женя удержал ее. — Ты говоришь, что нет смысла. Нет разницы. А я верю именно в разницу. Я не хочу видеть черную карту. Я рад белому пятнышку. Пока есть последние капельки жизни, пока мы дышим и сердце бьется, есть тепло и есть радость. Найти трудно, но можно. Хочешь узнать, что будет, если отказаться от этого? Смотри. На моем примере. Но тебе это не понравится.

Он встал на пороге, спиной к Саше, обернулся, посмотрел на нее и сказал:

— Я знаю, что скоро все закончится и на всей планете наступит весна. Тебе надо еще немножко продержаться. Найти еще немножко хорошего в том, что осталось в твоей душе. Садись, думай, ищи. Смотри на свечу. Это последний живой огонь в мире. И не бойся. Я не пущу их.

Женя храбро посмотрел вперед и тут же обледенел. Из-за его плеча Саша увидела белые руки, мутные глаза замороженных людей, но не испугалась. Им не войти.

Она села за стол, сняла с руки браслет, положив его так, чтобы видеть одновременно индикатор и свечу. В коридоре трещали стены, за окном дробились льдины. Белые руки беспомощно шарили по ледяному Жене. А Саша смотрела на свечу, повторяя: «Живой огонь». А потом и вовсе лишь «живой», потому что очень замерзли губы, ими трудно было шевелить. Красный индикатор медленно уменьшался, из полоски он стал лишь щелочкой. Саша подумала, что все кончено, и подняла глаза на Евгения.

Сначала ей показалось, что просто блик пробежал по его затылку, по заключенным в лед волосам. Но пламя свечи уменьшилось, а движение повторилось. С волос пропала ледяная корка, их шевелил легкий сквозняк из окна. И свеча тоже задрожала на этом сквозняке. Саша защитила ее рукой и повторила: «Живой», глядя на Женю.

Каменное сердце (Иван Булдашев)

Тучи, что сгустились над замком, вели себя как ленивые плакальщицы на нищих похоронах, столь же скупо отмеряя каждую каплю, проливающуюся на землю. В бойницах и переходах гулял ветер, то заунывно рыдая, то постукивая болтающимися ставнями, словно гробовщик, торопливо забивающий последние гвозди. В тон ему вторил гнусавый рожок, хрип которого проникал, казалось, во все залы и комнаты старого замка.

Выйдя во двор, барон раздраженно покосился на темнеющее небо, сплюнул, проклиная звездочета, уверявшего, что дождя не будет до конца седмицы. Сбросить бы его со стены на поживу тварям, когда те пойдут на приступ. Проку от него никакого, разве что следит за книгами да корпит днями и ночами над бумагами.

Вновь загнусел рожок, поторапливая отставших. Та часть двора, что прилегала к надвратной башне, опустела. Все воины уже поднялись на стены и сейчас торопливо разбегались по местам. С противоположного конца донеслись обеспокоенные голоса крестьян, суетливо спешащих укрыться в замке.

Быстрым шагом барон пересек пыльный двор, поморщился, углядев вмятины на ползущей вниз решетке. Третьей — прочие две уже вонзились в пазы, загораживая проход под низкой аркой. Недоглядели кузнецы, впрочем, винить их было трудно. И так работали без продыху: выправляли щиты, чинили самострелы, готовили наконечники для стрел и копий, наскоро перековывали мечи, изъеденные жгучей кровью тварей.

Сзади сопел оруженосец, совсем еще мальчишка, пылкий и наивный щенок, гордящийся своими обязанностями. Прошлый погиб в начале весны, во время первого дождя, когда ополоумевшие после зимнего голода и дремы твари валом перли на стены.

Легко, словно сбросив пару десятков лет, барон взбежал по лестнице, окинул взором приготовления; закипали котлы со смолистым, едким раствором, громоздились вязанки стрел и увесистые булыжники.

Он выглянул между зубцов, заранее зная, что увидит бескрайнюю розовую гладь, вскипающую от дождя, и блеклые силуэты тварей, подбирающихся к замку. Клубящийся у подножия стен розовый туман то сгущался, то истаивал, осторожно ощупывая камень.

— Опять-тудать, — выругался стоящий рядом воин, — чтоб этим колдунам с юга, придумали же пакость!

— Не колдуны его создали, — заметил оруженосец, — а алхимики. Но творили они и впрямь темные дела, не зря император объявил им войну.

— Объявить-то объявил, — хмыкнул воин. — Только где сейчас все его легионы? И Капителла давно пала. Может, не трогали бы их, и они бы нас не тронули.

Над поверхностью тумана взвились стремительные крылуны, закружились в воздухе, выбирая жертв. Дождь понемногу расходился, и туман начал редеть, открывая взорам людей подступающих к стенами тварей. Барону хватило беглого взгляда, чтобы представить общее число нападающих, гораздо большее, чем могли выдержать укрепления.

Тем временем командир лучников дал отмашку своим людям, и те принялись отстреливать зарвавшихся крылунов, изредка перебрасываясь парой словечек. Вопли падающих тварей и звон тетив неприятно напомнили барону о прошлогоднем, самом первом приступе. Против воли перед глазами встали картины того боя.

…Взмах меча, крупный волк, покрытый толстой чешуей с острыми шипами, падает, но, даже хрипя, булькая, норовит вцепиться в колени. Удар закованной в сталь ноги отбрасывает его…

Приступ случился вскоре после того, как иссяк поток беженцев и розовая волна алхимического тумана затопила окрестности. Первое время над несуразными, еле ковыляющими тварями посмеивались, издевались, шутками отгоняя страх.

…Он пригнулся, клыки клацнули по наплечнику, оставляя вмятину. Ткнул мечом, не достал и тут же дернулся, уворачиваясь от рухнувшего рядом крылуна. Принял на щит удар твари, отдаленно похожей на медведя, пошатнулся, но сумел вонзить клинок ей в брюхо, попав точно между роговых пластин…

Ворота были пробиты менее чем за половину часа, решетка поддалась еще быстрей.

…Справа падает воин, мелкая тварь с длинными, выступающими зубами вцепляется ему в шею. Кровь бьет фонтаном, заливая изорванную кольчугу…

Их спасло лишь то, что дождь прекратился довольно быстро. Едва небо начало светлеть, как поток тварей иссяк, а оставшиеся резко ослабели.

…Ноги скользят в черной жиже, где кровь людей смешана с ядом тварей. Утробно рычат издыхающие существа, измененные до неузнаваемости алхимией проклятых южан. Двор завален трупами, и не только тварей, но и людей. Оторванные руки, перегрызенные горла, размозженные черепа…

Усилием воли барон прогнал непрошеные воспоминания и направился по переходу в Черную башню, отданную в распоряжение алхимика. Поднимаясь по винтовой лестнице, он чуть усмехнулся, заметив суеверный страх оруженосца. Мальчишка вздрагивал всякий раз, когда слышал шелест сквозняка или завывания ветра.

Гиблой славы башня удостоилась еще в начале постройки. Тогда, во время пожара, погибли несколько работников, а камень стен приобрел черный цвет из-за глубоко въевшейся сажи. Предок барона распорядился ею сообразно людскому мнению, устроив тюрьму. Так появились истории о блуждающих по ней призраках, коими объявлялись или замученные узники, или погибшие при пожаре строители.