Стыдная тайна неравенства

Кампанелла во многом следует за Платоном и часто цитирует его. В Городе солнца семья отменена, так же как в Государстве Платона (ведь это был бы повод для проявления эгоизма!), и дети воспитываются наставниками. Автор приводит даже возражение Аристотеля Платону: "Ради чего люди будут тратить свои силы в трудовой деятельности, если собственность не признаётся и у них всегда будет надежда прожить за счёт труда других?" Он честно сознаётся, что. не знает ответа на этот вопрос. "Однако, — продолжает свой рассказ капитан-рассказчик, посетивший чудесный город, — жители там пылают такой любовью к своему отечеству, что в это просто трудно поверить".18 Но почему же трудно? Верили же западные интеллектуалы в "трудовой энтузиазм масс" в Сталинской России и Маоистском Китае.

Интересующий нас аспект врождённого неравенства людей задет Кампанеллой в нескольких местах. Например, сказано, что "умственно слабых отправляют работать на фермы". Другой момент неравенства, смущающий автора: женщины бывают красивые и некрасивые. Что с этим делать? Здесь он опять прибегает к помощи Платона. Совокупление людей должно осуществляться по научным принципам, чтобы сохранять и улучшать породу. А тех, кому красивые женщины не достанутся, следует обманывать, уверяя, что отбор ведётся по жребию. Но если женщина попытается "подрумянить лицо или надеть высокие каблуки, или красивое платье до земли, её присудят к смерти".19 Последнее чем-то напоминает правление иранских айятолл. Но не будем забывать, что и в коммунистической России можно было быть арестованным за "стиляжничество", а в Маоистском Китае девушкам на улице отрезали косы.

Мы уже отмечали важную черту уравнительного склада мышления: тенденцию игнорировать различия между людьми. Кампанелла стремится пренебречь не только разницей между одним человеком и другим, но и разницей между человеком сегодня и год, пять, десять лет спустя. Отсюда готовность всех уравнителей оставлять власть пожизненно в руках одного — самого мудрого, образованного, честного, добролюбивого. Развращающий эффект времени и власти в рассмотрение не принимается.

Знаменитый английский философ и политический деятель ФРЭНСИС БЭКОН (1561–1626), несмотря на высокое положение (он был министром и лордом-канцлером короля Якова Первого), тоже не избежал тюрьмы. В результате дворцовых интриг он был обвинён во взяточничестве, брошен в Тауэр, наказан тяжёлым штрафом и навсегда отстранён от реальной политической деятельности. Но это позволило ему за последние шесть лет жизни написать чуть ли не больше научных и философских трудов, чем за годы, предшествовавшие падению (1621).

Созданная им утопия "Новая Атлантида" (написана около 1614, впервые опубликована в 1629) осталась незавершённой, поэтому мы не можем сказать с уверенностью, как Бэкон видел политическое устройство идеального государства. Но и по сохранившемуся отрывку ясно, что управление счастливой страной Бензалём находится в руках олигархии учёных. Один из членов государственного совета рассказывает путешественнику, занесённому бурей на их остров (он расположен в том районе Тихого океана, где находится Австралия — тогда она ещё не была открыта) о всевозможных научных и технических чудесах. Здесь можно найти устройства, предвосхищающие и телевиденье, и электрический генератор, и подводную лодку, и воздухоплавание, и скрещивание различных видов растений и животных. Счастье и покой — удел граждан этой страны. Поэтому они прилагают все силы, чтобы

остальной мир не узнал об их существовании. Сами они периодически путешествуют и знают всё, что происходит в других странах. Но их корабли всегда появляются в портах Европы и Азии под чужим флагом.

Политические взгляды Бэкона гораздо полнее отражены в других его знаменитых трудах: "История царствования короля Генриха Седьмого", "Принципы законодательства" и в коллекции коротких эссе, переиздающихся до сих пор в миллионах экземпляров. Обильно цитируя Платона, Аристотеля, Тацита, Макиавелли, Бэкон в этих изящных отрывках обобщает свой опыт мыслителя и государственного деятеля. Врождённое неравенство воспринимается им как научно установленная данность (см. например эссе "О знатности").20 В эссе "О бунтах и смутах" он пишет: "Как в природе ураганы чаще возникают на равнинах, так и в государствах, где установилось равенство, правители скорее должны ожидать народных волнений… В государстве всегда есть два сорта подданных: благородные и простонародье. Когда недовольство охватывает лишь одну часть, опасность не так велика; ибо простонародье медлительно, если знатные не начнут его подстрекать. Сами по себе благородные немногочисленны, поэтому не могут представлять большой угрозы. Но когда они почувствуют, что и низы охвачены недовольством, вот тогда они могут соединиться с ними и стать разрушительной силой".21

Сочинения ДЖЕРАРДА УИНСТЕНЛИ (1609–1660?) известны, пожалуй, только специалистам по истории Англии. Но в бурные годы Английской революции 17-го века он сделался основателем и идеологом движения, которому суждено было три века спустя разлиться по всему миру под именем "коммунизм". Правда, в те годы сторонники Уинстенли называли себя по-другому: "диггеры" (копатели) или "подлинные левеллеры" (уравнители). Весной 1649 года несколько десятков семейств явилось на пустующие земли в нескольких милях от Лондона и начали их обрабатывать. Окрестные землевладельцы разгоняли их, избивали, ломали постройки и инвентарь — они не сопротивлялись. Но упорно возвращались снова и снова и пытались делать то, что завещал им Господь: трудиться на земле, которая была даром Всевышнего всем людям.

Колония просуществовала меньше года. Но Уинстенли продолжал свою пропаганду и после. Его главный труд "Закон свободы" (1652) был посвящен Оливеру Кромвелю. Он утверждал, что частная собственность на землю и была проклятьем Адама, освобождение от которого возвещал людям Христос. Все должны жить и трудиться сообща на общей земле и собирать плоды трудов в общественные склады. Никакой торговле, никакой финансовой деятельности не будет места в государстве истинных христиан. Разум дан Господом человеку, чтобы устроить свою жизнь наилучшим образом. Страдания и раздор, наполняющие жизнь, — вовсе не неизбежное зло, а

результат греховных заблуждений и корысти тех, кто сделал себя правителями, хозяевами, епископами, лордами, королями.

Только глубокая вера и убеждённый пацифизм Джерарда Уинстенли помешали коммунистической идеологии объявить его предтечей марксизма-ленинизма. С другой стороны, и для господствующих христианских церквей его взгляды были неприемлемо еретическими. "Не можете вы спастись верой в то, что некий человек жил и умер данным давно в Иерусалиме, — писал он в памфлете "Рай святых". — Не ищите Бога на месте славы позади солнца, но только в себе и в каждом человеке. Не спасены вы до тех пор, пока не почувствуете, как сила духа одолевает в вас склонность ко злу".22

И хотя имя Уинстенли было надолго забыто, его убеждённость в том, что собственность (и особенно — собственность на землю) — грех и проклятье, разделяли в течение веков миллионы людей, включая таких прославленных мыслителей, как Прудон, Кропоткин, Толстой.

Труды ТОМАСА ГОББСА (1588–1679) были хорошо известны современникам и до Английской революции. Но настоящих последователей у него всегда было очень немного. В разгаре гражданской войны в Англии и роялисты, и парламенатаристы ждали от политического мыслителя ответа только на самый жгучий вопрос: можно ли восставать против короля? и — победив — отрубить ему голову?

Однако Гоббс так и не смог примкнуть ни к той, ни к другой партии. Его мысль проникала на гораздо более глубокий уровень проблемы взаимоотношений между человеком и государством. В своём капитальном и главном труде "Левиафан" (1651) он предлагает своеобразную модель возникновения человеческого общества. Как и всякое живое существо человек наделён силами и способностями для того, чтобы защищать себя от враждебных поползновений. В так называемом естественном, природном существовании понятия добра и зла не существуют. Добро — это всё то, что помогает человеку сохранить свою жизнь, уберечься от ран и страданий. Каждый находится в состоянии войны друг с другом, и в этом состоянии любое использование силы или обмана не может быть подвергнуто моральному осуждению.

Но тот же страх физической гибели толкает человека к поиску мира с другими. Разум и опыт, поколение за поколением, учат его, что безопасность возрастёт, если ему удастся заключить мир с живущими рядом. Так возникает, растёт и укрепляется гражданское общество, commonwealth. Каждый член гражданского общества как бы отказывается от своего естественного права на самооборону и передоверяет защиту своей безопасности государству.

В этом и состоит суть Общественного договора. С точки зрения Гоббса, Договор (Covenant) заключён не между правящей силой (монархом, сенатом, парламентом) и обществом, а между всеми

членами общества. В задачу правителя входит главным образом надзор за соблюдением условий этого договора. Каждый член гражданского общества как бы отказывается частично от права защищать себя в той мере, в какой это связано с нападением на другого члена общества. В соответствии с этим, в судах цивилизованных государств не жертва преступления (или его родственники) выступает обвинителем, а всё общество. Уголовные дела так и называются: People versus such and such — Народ против такого-то. Исходя из этого кардинального — и до сих пор малооценённого — логического построения, Гоббс приходит к выводу, что никакой правитель не может быть объявлен нарушителем общественного договора, ибо он его ни с кем не заключал. (Вывод философа, чреватый разочарованием для всех участников кипящей повседневно политической борьбы). Правитель — только надзирает за сохранением мирного сосуществования граждан. И если правитель плохо справляется с этой задачей, общество имеет право сменить его или вообще изменить форму политического правления.

Сравнивая различные формы правления, Гоббс повторяет Аристотеля почти дословно. Единовластие, олигархия, республика. Правление одного, правление меньшинства, правление большинства — вот три единственно возможные варианта. И каждый из них по-своему уязвим для злоупотреблений. Каждое правление в какой-то момент может поставить свои собственные интересы выше интересов общества. Но как и почему различные правители поддаются развращающему действию власти, Гоббс не рассматривает. Не рассматривает он и причины смут и раздоров в государстве. Все раздоры кажутся ему следствием тех или иных ошибок в установлениях, законах или в истолковании основных принципов общественного устройства. И в этом плане он сближается с представителями уравнительного склада мышления.

Поле исследования Гоббса — политическая статика.

Динамика политической жизни ускользает от него. Поэтому он почти не обращает внимания на главную силу, движущую политическими трансформациями, — врождённое неравенство людей.

Тем не менее, сто лет спустя, именно Гоббс сделался предметом критики и нападок со стороны самого прославленного мыслителя из лагеря уравнителей — ЖАН ЖАКА РУССО (1712–1778). Рисуя так называемого "естественного человека", то есть не испорченного цивилизацией, Руссо видит в нём не только жажду самосохранения. Вторая главная черта, не замеченная Гоббсом: сострадание всему живому, "отвращение, испытываемое нами при виде страданий другого существа".23

Почему же мы видим бесконечную картину взаимного мучительства, которому люди подвергают друг друга?

Ответ может быть лишь один: развитие цивилизации пошло ложным путём и завело человечество в опасный тупик.

Политические взгляды Руссо изложены, главным образом, в двух трактатах: "О происхождении неравенства" (1755) и "Общественный договор" (1762). В обоих трудах он клеймит пороки современного ему общества и рисует воображаемые картины безмятежного счастья, в котором живут (или, по крайней мере, должны жить!) племена дикарей. "Дикий человек настолько отличается от цивилизованного, что их понятия о счастьи оказываются прямо противоположными… Дикий хочет только жить и пребывать в бездельи… Цивилизованный же постоянно в движении, работает до пота, готов загнать себя до смерти, способен даже проклясть жизнь ради обретения бессмертия".24

Одна из главных язв цивилизации — науки и искусства. Продолжая Платона и предвосхищая Толстого, Руссо не устаёт говорить об их разрушительном воздействии на добродетельную суть естественного человека. Как хорошо жилось людям до изобретения книгопечатания! Дурные и ошибочные сочинения не имели возможности распространяться. "Мир не знал этого искусства — увековечивать ошибки и завихрения человеческого ума. Теперь же зловредные измышления Гоббса и Спинозы будут сохранены навеки!"25 "Если природа создала человека здоровым, то я не побоюсь заявить, что размышление есть отклонение от законов природы и думающий человек — это просто животное с дефектом".26

Наличие врождённого неравенства Руссо безусловно признаёт. Он только возражает против того, чтобы общественные институты усиливали и закрепляли это неравенство. "Сильнейший мог наработать больше; умный умел всё обернуть в свою пользу; изобретательный находил способы облегчить себе работу… Все работали поровну, но одни богатели, а другим едва хватало на жизнь. Таким образом врождённое неравенство усиливалось и усугублялось неравенством учреждённым".27

Можно было бы спросить Руссо и его последователей: замечали ли они, что происходит в обществах, где энергичному, умному, изобретательному не даны возможности реализовать их таланты? Видели ли они запустевшие поля, развалившиеся дома, заболоченные реки, рухнувшие мосты?

Но предвидя подобные возражения и опережая их, в самом начале своего трактата "О происхождении неравенства" Руссо говорит: "Давайте начнём с того, что отложим в сторону факты. Исследования подобного рода не должны строится на исторической достоверности, а только на гипотетических рассуждениях".28

В подобном замечании, мне кажется, и кроется некий волнорез, разделяющий два типа политического мышления. Ум уравнителя с радостью и благодарностью примет предложенное Руссо условие и с волнением погрузится в чтение его трактата. Состязатель же, зная свою неспособность закрывать глаза на исторические факты, скорее всего захлопнет и отправится искать другие книги, других авторов. И вполне возможно, что вскоре мы увидим его тоже

просиявшим, взволнованным, прижимающим к груди том, на котором вытиснены слова:

ШАРЛЬ МОНТЕСКЬЕ. О духе законов.

Эта книга, опубликованная в 1750 году, принесла автору мировую славу. По общему убеждению, идеи Монтескье, наряду с трудами Джона Локка, имели огромное влияние на Джефферсона и его современников и легли в основу "Декларации независимости" и "Конституции Соединённых Штатов". В отличие от Руссо, Монтескье имел опыт участия в делах правления — в Парижских судах и в парламенте Бордо. Его знания в области права и мировой истории были необъятными и отразились в таких его знаменитых работах, как "Персидские письма" (1722) и "Рассуждения о причинах величия и падения римлян" (1734). Рассматривая преимущества и недостатки трёх видов правления — монархии, аристократии и демократии, Монтескье первым, основываясь на политическом опыте римлян и британцев, указал на практиковавшееся у этих народов разделение властей — законодательная, исполнительная, судебная — как на возможность включать в республиканский строй преимущества монархии и аристократии: пусть президент будет могуществен, как король; законодатель будет отзывчив к требованиям избирающего его большинства, как народный трибун; независимый судья будет предан традициям, очерченным конституцией, как аристократ был предан заветам и традициям своих предков.

Принадлежа к родовой аристократии и интеллектуальной элите своего времени, Монтескье был очень чувствителен к проявлениям эгалитарных страстей. "Во всяком государстве всегда есть люди, отличающиеся преимуществами рождения, богатства или почестей; и если бы они были смешаны с народом, если бы они, как и все прочие, имели только по одному голосу, то общая свобода стала бы для них рабством и они отнюдь не были бы заинтересованы в том, чтобы защищать её, так как большая часть решений была бы направлена против них".29

Исторический опыт многих государств и прагматический склад ума привели Монтескье к убеждению, что культ равенства будет иметь губительные последствия даже для республиканского строя. "Принцип демократии разлагается не только тогда, когда утрачивается дух равенства, но также и тогда, когда дух равенства доводится до крайности и каждый хочет быть равным тем, кого он избрал в свои правители. В таком случае народ отказывается признать им же самим назначенные власти и хочет всё делать сам: совещаться вместо сената, управлять вместо чиновников и судить вместо судей".30

Через год после выхода в свет труд Монтескье "О духе законов" был включён Ватиканом в список запрещённых книг. Но примечательно, что и книги Руссо, содержавшие прямо противоположные взгляды, подверглись официальному осуждению: в 1762 году

"Общественный договор" и "Эмиль" были сожжены в Париже и Женеве рукой палача, а автору пришлось спасаться бегством. Поистине, как сказал с иронией Монтескье, "в свободной стране очень часто бывает безразлично [для власти], хорошо или дурно рассуждают люди. Важно лишь, чтобы они рассуждали, так как это порождает свободу, которая обеспечивает от дурных последствий [неправильных] рассуждений… Точно так же, в деспотическом правлении и хорошие, и дурные рассуждения одинаково пагубны. Вредно само рассуждение, так как принцип этого правления подрывается тем одним, что там рассуждают".31

ПЬЕР ЖОЗЕФ ПРУДОН (1809–1865), теоретик и основоположник анархизма первым поставил под вопрос правомочность института собственности. В своём наделавшем шума труде "Что есть собственность?" (1840) он отвечает на поставленный вопрос прямо и однозначно: "собственность есть кража". Ловкими логическими парадоксами он разрушает все привычные представления о естественности и правомочности индивидуального владения вещами и ценностями. Право собственности на произведённый продукт? Но в производстве почти любого продукта участвуют сотни людей — каким образом можешь ты присвоить себе то, что не появилось бы на свет без участия всех остальных? Твой талант, знания, искусность? Но и они представляют собой сумму духовных богатств, копившихся веками всем человечеством. Участок земли, роща, водоём? Ну, это уж точно сделано не тобой и потому должно навеки перейти в общее достояние.

Не перераспределять богатство требует Прудон, но отказаться от самого права на личное владение. Если это осуществится, то отпадёт и нужда в сохранении самого страшного чудовища — современного государства. Институт собственности, охраняемый правительством, полицией, судами, войсками, — вот главное препятствие для достижения подлинного равенства и подлинной свободы.

Врождённое неравенство Прудон признаёт, но заявляет, что с ним-то и нужно бороться. Если кто-то одарён отличной памятью, богатым воображением, здоровьем, физической выносливостью, его-то и надо заставить сравняться с остальными — в этом и будет состоять высшая справедливость. Все люди рождаются неравными и благодаря выдающимся способностям могут захватить больше других. Поэтому единственный способ предотвратить такую несправедливость: разрушить само понятие собственности. "Талант и гений! Твои хвалёные дары, приносящие тебе дань, оправданы смехотворными аргументами. Благодаря своему воображаемому превосходству ты живёшь за счёт труженика и удерживаешь его в порабощённом состоянии. Развей интеллект этого труженика, упражняй его естественные способности, освободи его душу, и

тогда, о ты, погрязший в эгоизме! тогда ты увидишь, куда скатится твоё дутое превосходство".32

В ненависти к институту частной собственности Прудон был вполне солидарен с Карлом Марксом, который поначалу писал положительные рецензии на его книги (раскол между ними произошёл позже). Мощное движение анархистов, охватившее Европу и Америку во второй половине 19-го века показывает, что идеи Прудона находили отклик в миллионах сердец. И не только среди обездоленных. Такие враги собственности, как Бакунин, Энгельс, Кропоткин, Толстой и тысячи других, вышли из аристократической привилегированной среды. Их страстная убеждённость и единодушие в вопросе о собственности пронизаны всё теми же чертами уравнительного способа мышления, которые мы обнаружили и у других мыслителей.

Может показаться странным, что имя АЛЕКСИСА ТОКВИЛЯ (1805–1859) отнесено к лагерю состязателей. Ведь в своём главном труде "О демократии в Америке" (1835) он неустанно восхваляет принципы равенства, положенные в основу американского государственного устройства. Он предсказывает победное распространение этих принципов во всём мире. Тем не менее, дух и пафос, пронизывающий труды этого французского аристократа, можно интерпретировать как прямое обращение к высоковольтному меньшинству.

"Нам нет нужды защищаться перегородками сословных барьеров, — как бы говорит он своим европейским современникам. — Посмотрите на Америку: они создали общественный порядок, при котором таланту и предприимчивости открыта возможность проявлять себя в полную мощь. И вечно ревнивое большинство терпит это и прощает лучшим в своей среде проявленное ими превосходство. А разве не это главное для нас?"

Многие европейские аристократы (включая, кстати, Пушкина) скептически отнеслись к энтузиазму Токвиля. Однако огромный успех его книги и влияние его идей на политическую атмосферу в Европе середины 19-го века показывают, что высоковольтные той эпохи страстно искали модель общественного устройства, которая исключила бы повторение Французской революции и якобинского террора.

Остановим здесь эту цепь примеров.

Полярность взглядов Уильяма Годвина и Адама Смита, Маркса и Милля, Гэлбрайта и Хаека очень хорошо рассмотрена в уже упоминавшейся книге Томаса Соуэлла "Конфликт мировоззрений". Для русского читателя таблицу, открывающую эту главу, можно было бы расширить, включив в неё попарно имена Радищева и Державина, Белинского и Чаадаева, Чернышевского и Достоевского,

Кропоткина и Ключевского, Плеханова и Бердяева. Думается, что два лагеря вековой интеллектуальной войны выделены теперь достаточно чётко. Из этого обзора нам должно стать ясно, что идейный конфликт, который длится 2500 лет не может быть связан с быстро меняющимися историческими обстоятельствами. Он должен корениться в свойствах человеческого ума. Похоже, мы имеем здесь дело с пятой антиномией сознания — политической. И она обладает такой же устойчивостью, как первые четыре, открытые Кантом.

Конечно, в истории политико-социального анализа мы найдём мыслителей, которых трудно будет отнести целиком к одному из лагерей. Найдутся и случаи перехода из одного лагеря в другой. Например, два величайших русских писателя, Толстой и Достоевский, на протяжении своей жизни двигались как бы в противоположных направлениях — навстречу и мимо друг друга. Петрашевец Достоевский начал с увлечения "принципиальным социализмом", а закончил в лагере прагматического консерватизма. ("Я не приму за венец желаний моих — капитальный дом, с квартирами для бедных жильцов по контракту на тысячу лет и на всякий случай с зубным врачом Вагенгеймом на вывеске".33) Путь Толстого протянулся от активного участия в реформах 1861 года, открывавших Россию состязательному принципу, до проклятий всем формам неравенства в его поздних трудах, до попыток поставить христианство (которое "не от мира сего"), на службу социалистическому раю на Земле.

Но при всём многообразии индивидуальных исканий, существование двух принципиально различных моделей политического мышления на сегодняшний день можно считать установленным фактом. Их долгое теоретическое противоборство выплеснулось во второй половине XX века в наглядный исторический факт: образование двух враждебных лагерей в период Холодной войны.

В лагере социализма проблема врождённого неравенства людей была решена в традициях принципиально-уравнительного мышления: одарённое энергичное меньшинство было изгнано или уничтожено, а оставшиеся лишены возможности реализовать свои таланты; всякое продвижение наверх происходило не по проявленным способностям, а по слепой преданности коммунистической идеологии и полному подчинению партийной иерархии.

В лагере демократии победил принцип состязательно-прагматический, который гласил: в любом виде деятельности, в любой профессии человеку должны быть даны возможности реализовать себя в полную силу. Тогда не только одарённое меньшинство, но и весь народ сможет вложить гораздо больше энергии в общественно полезный труд, результатом чего будет богатство и сила страны.

Но Холодная война (кстати сказать, с весьма горячими отступлениями в Корее, Вьетнаме, Сальвадоре, Никарагуа, Афганистане и пр.) длилась примерно сорок лет — с 1947 по 1987. Спрашивается: а как два разных вида политического мышления проявляли себя в государственных институтах веков минувших? Удавалось ли им

реализовать себя в тех или иных политических структурах? И главное — как обходились с врождённым неравенством наши предки?

1–3. ИСТОРИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ ЗАКРЕПЛЕНИЯ НЕРАВЕНСТВА

Жизнь любого развитого животного организма можно мысленно разложить на четыре функции:

1. Мышечно-костная система обеспечивает перемещение в пространстве.

2. Дыхательная, пищеварительная, кровеносная системы заняты обменом веществ.

3. Нервная система передаёт командные импульсы различным частям организма.

4. Головной мозг (там, где он имеется) осуществляет общее ориентирование во времени и пространстве.

Точно те же четыре функции необходимы и для правильного существования общественного организма. В любом развитом человеческом обществе мы обнаружим четыре главные вида деятельности: 1) труд; 2) распорядительство трудом и продуктами труда; 3) политико-административное управление и 4) миропости-жение (то есть наука, юстиция, искусство, религия).

Сравнение между животным и социумом может показаться натянутым. Но это только потому, что животное мы наблюдаем со стороны, а социум — изнутри. Для инопланетянина современная цивилизация будет выглядеть просто как странные каменистые образования по берегам рек и морей, испускающие по ночам лёгкое свечение. Он будет смотреть на нас, как мы смотрим на термитники и кораллы. И все наши страхи, надежды, споры будут ему так же не-постижимы, как нам непостижимы неслышные споры между терми-тами, "решающими", с какой стороны строить новую пристройку.

Живой организм имеет две главные задачи: выживать и расти. Чтобы выживать, ему необходимо сохранять цельность и взаимосвязь всех клеток. Чтобы расти, ему нужно постоянно преодолевать связующие силы, позволить каким-то клеткам расширяться. Природа решает это противоречие, давая раку возможность сбросить ставшую тесной скорлупу, змее — сменить кожу, оленю — скинуть разросшиеся рога.

Точно те же задачи сохранения и роста стоят и перед социальным организмом. Возможно, феномен врождённого неравенства и есть тот инструмент, при помощи которого природа делает эти задачи совместимыми: низковольтные воплощают силы сохранения и связи, высоковольтные — силы развития и роста. Пока эти силы находятся в равновесии, мы наблюдаем процветание государства. Когда перевес оказывается на стороне низковольтных, развитие прекращается, и мы видим государственные застылости — Древний

Египет, Древний Китай, Древняя Индия. Когда высоковольтные начинают доминировать, силы роста могут довести социальный организм до взрывообразного раскола нации. Ибо тогда врождённое неравенство получает возможность проявиться, и неравенство социальное делается непереносимым.

Ведь если кто-то должен трудиться, кто-то распоряжаться трудом, кто-то повелевать, а кто-то размышлять о мироздании, то возникает естественный вопрос: кто именно?

Почему я должен пахать, а ты — распоряжаться мною? Почему ты разъезжаешь в карете, а я сгибаюсь перед тобой в поклоне и снимаю шляпу? Почему мне приходится целый день стоять у доменной печи, а ты в это время сидишь около личного бассейна и раздаёшь команды по сотовому телефону? Почему не наоборот?

Эта многовековая дилемма между нуждами государства и амбициями индивидуума на протяжении обозримой истории решалась по-разному. Диапазон: от республики, в которой каждому человеку открыт доступ к участию во всех четырёх общественных функциях, до сословно-иерархической монархии, в которой каждый навеки привязан фактом рождения к своему сословию и своему месту на шкале неравенства.

Страну, в которой каждому человеку в принципе открыта возможность принимать участие в труде, распорядительстве, управлении и миропостижении, мы называем свободной. Понятно, что в такой стране естественное желание каждого человека подняться вверх по шкале социального неравенства будет приводить к ожесточённой внутренней борьбе и смутам. Понятно, что политическое сознание любого народа — особенно в периоды численного возрастания и территориального расширения — искало путей к ослаблению этих внутренних раздоров. И без всякого теоретизирования, без знакомства с "Государством" Платона, в котором люди были разделены на золотых, серебряных, медных и железных, многие народы останавливались на системе кастового или сословного разделения — и именно четырёхслойного разделения, в соответствии с четырьмя основными функциями жизнедеятельности государства.

Так, в Древнем Риме времён империи труд был уделом рабов и колонов, управление хозяйством и торговля находились в руках свободных граждан, из сословия всадников и сенаторов назначались администраторы для системы управления и командиры для армии, жрецы и риторы занимались загадками мироздания, сохранением знаний, предреканием будущего.

Точно так же произошло разделение на четыре касты в Древней Индии: мудрецы-брахманы должны были истолковывать волю богов, воины-кшатрии — управлять и сражаться, вайши занимались предпринимательством и торговлей, шудры и неприкасаемые трудились на полях и в мастерских. (По индуистскому мифу, это разделение произошло, когда боги принесли в жертву первого человека — Пурушу: из его лица вышли священники-брахманы, из

рук — воины-кшатрии, из бёдер — купцы, из ног — шудры; ниже — только парии, неприкасаемые).

Точно так же в Средневековой Европе мы видим церковь, дворянство, свободных горожан, крестьян (зависимых от господ или доведенных до крепостного состояния).

Точно так же, ещё каких-нибудь 140 лет назад, в Российской империи всё население было разделено на четыре сословия: духовенство, дворянство, мещане и вольные крестьяне, крепостные.

Сегодня жёсткое деление людей на сословия кажется нам уделом лишь тёмного прошлого. Мы смотрим на сохранившиеся в Индии касты как на анахронизм. Нам кажется верхом несправедливости — обрекать человека на подчинённое положение в обществе только потому, что по рождению он принадлежит к низшему сословию. Но мы забываем при этом, что в сословной предопределённости человеческой судьбы есть утешительность. Амбиции утихают, обиды сглаживаются, спины и головы легче сгибаются в поклоне. "Вы наши господа и благодетели, а мы — ваши верные слуги. Не нами то заведено, не нам и менять такой порядок".

И лишь врождённое неравенство людей продолжает нагнетать скрытое бурление под ступенями сословной пирамиды.

Природе наплевать на наши чины и звания. У безвестного циркового смотрителя может родиться дочь с таким умом и обаянием, что судьба вознесёт её из танцовщиц на трон, превратит в византийскую императрицу Теодору, жену всесильного Юстиниана (правил с 527 по 565). Купеческий сын Кольбер благодаря своей энергии и таланту обойдёт всех знатных соперников и сделается могущественным министром финансов во Франции Людовика Четырнадцатого. Посадский мальчишка Меньшиков достигнет положения главного фаворита при Петре Первом.

Но все эти удачливые одиночки не могут ослабить нарастающее социальное напряжение. В низших сословиях накапливается всё больше высоковольтных, людей с огромным волевым потенциалом, которым закрыт путь наверх. Их гневный протест против своего бесправия прорывается то смутным гулом, то философскими трактами в духе Кампанеллы и Руссо, то острыми лозунгами. "Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?" — спрашивают последователи Лютера и Кальвина. "Откуда взялось право первой ночи для сеньора и почему мы должны ему подчиняться?" — поёт безродный Фигаро. "К топору зовите Русь!" — восклицает разночинец Чернышевский, идейный наставник Ленина.

На словах безродные высоковольтные призывают к равенству — на деле стремятся разрушить систему, которая удерживает их внизу, мешает вознестись над другими.

Примечательна разница в судьбе сословных монархий Европы в 18–20 веках. Там, где сословное деление соблюдалось строго, накопленный заряд возмущения оказался таким мощным, что революционный взрыв разрушил не только политическую, но в

значительной мере и социальную структуру общества. Примеры: Франция, Россия, Германия, Испания, Италия. Наоборот, Швеция, Голландия, Норвегия, Дания, Англия вошли в индустриальную эру практически избежав революционных взрывов, сохранив даже обличие монархий. Как пишет Джон Тревельян, "благодаря обычаю сельских дворян [в Англии] устраивать своих младших сыновей в торговые предприятия наша страна избежала резкого деления на строго замкнутую касту знати и на непривилегированную буржуазию, деления, которое привело французов к катастрофе 1789 года… Деление на классы не было резким. Отдельные лица и семьи попадали из одного класса в другой или вследствие обогащения или разорения, или в результате простой перемены занятия".1

История также даёт нам примеры, когда сословное разделение общества формально сохранялось, но менялся в корне характер его применения в жизни. Так, в Древней Греции и Риме никогда рабство не было отменено как институт. Но постепенно рабов начали отпускать на волю массами. Превратившись в вольноотпущенников, наиболее способные получили возможность реализовать свои таланты в экономической деятельности. Разбогатевший вольноотпущенник, ссужающий деньгами свободного римского гражданина или даже всадника — обычное явление в императорском Риме. Другой пример: Россия времён Петра Первого. Формального упразднения дворянского сословия там не произошло. Но Пётр ввёл "Табель о рангах", которая давала возможность неродовитому, но одарённому человеку подниматься по лестнице чинов за счёт своей энергии и исправной службы, часто обходя при этом знатных растяп и бездельников.

Человеческая страсть к равенству сравнима по своей силе только с нашей страстью возноситься над ближним. Поэтому борьба между высоковольтными и низковольтными продолжается и внутри сословий и каст. И происходило это на всех четырёх уровнях социальной пирамиды.

Право участвовать в миропостижении обычно не передавалось по наследству. Жрецы, духовенство, даже университетские преподаватели во многих странах вообще не могли иметь потомства. В монастырские и храмовые школы попадали ученики из разных сословий, проявлявшие известные способности к учению. Для многих честолюбивых молодых людей из незнатных семей карьера священнослужителя была единственным способом подняться вверх по шкале социального неравенства. Вспомним, как герой романа Стендаля "Красное и чёрное", Жюльен Сорель, с волнением смотрит на молодого епископа, перед которым сам король опускается на колени. Какая власть! И она достижима даже для него — безродного отпрыска бедной семьи!

Благодаря отбору наиболее способных церковная иерархия в Европе комплектовалась поначалу людьми незаурядными, обладавшими огромной энергией. Думается, влияние и власть, которых

церковь достигла во многих Европейских государствах, связаны именно с этим. Кроме того, безбрачие католического духовенства избавляло священослужителя от конфликта между интересами семьи и потомства и интересами церкви, делало его преданным слугой последней.

Но постепенно уравнительный принцип начинал набирать силу и в этом слое. Умственная пытливость подавлялась, следование догме объявлялось главной добродетелью, проникновение в тайны Творения, то есть научная деятельность, рассматривалось как грех и преступление. "В одном древнерусском поучении читаем: "Бого-мерзостен всякий… кто любит геометрию; а се душевные грехи — учиться астрономии и еллинским книгам"".2 В Испании в 1771 году было запрещено преподавание теорий Ньютона.3 Суды над учёными, пытки и костры становятся главным занятием тех, кто призван был рассеивать мрак невежества. Начинается массовое бегство высоковольтных из рядов духовенства, и это приводит к тому, что, начиная с 19-го века, миропостижение окрашивается резко антиклерикальным духом.

Принадлежность к сословию властителей почти во всех странах передавалась по наследству. У всадника рождался всадник, у дворянина — дворянин, у графа — граф, у виконта — виконт. Но унаследованный титул не гарантировал человеку обладание выдающимися способностями. Поэтому так часто в сословных монархиях наблюдаем мы это вырождение правящего класса, заполнение его слабыми и недалёкими людьми. Однако именно такие люди отчаянно цеплялись за свои родовые привилегии, ибо только на них и держалось их высокое положение в обществе.

Как яркую иллюстрацию можно взять историю русского боярства в 15–17 веках. Все знатные боярские фамилии были записаны в специальные книги ("родословник"), которые указывали, какое место представители данного рода занимали при прежних царях. (Отсюда название "местничество"). И все назначения на должности гражданских правителей и армейских командиров русские цари должны были делать в строгом соответствии с этим реестром. Любое отклонение могло вызвать бурю возмущения, вплоть до прямого неповиновения монарху. "Государственная власть искала способных и послушных слуг, а местничество поставляло ей породистых и зачастую бестолковых неслухов… Оно разрознивало сами фамилии, мелочным сутяжничеством за места вносило в их среду соперничество, зависть и неприязнь… и таким образом разрушало сословие нравственно и политически".4

Попытки уничтожить состязательный принцип отношений между людьми обильно встречаются и в организации распорядительной функции. Уже Геродот замечает как курьёз обычай египтян и спартанцев, передавать по наследству профессии, включая поваров, флейтистов, глашатаев.5 Адам Смит указывает, что подобный же обычай в Индии, освященный религиозными правилами, был одной

из причин обеднения этой страны.6 В средневековой Испании "было запрещено рабочим, занятым в одной операции, принимать участие в другой… Цеховые правила стремились к уравнению условий работы различных мастеров… Сырьё распределялось поровну между мастерами и строго преследовалось нарушение подобных правил".7 То есть энергичный мастер, использовав всё полученное им сырьё, вынужден был сидеть без дела, а его низковольтный собрат мог возиться с доставшимся ему сырьём день за днём и так и не суметь превратить его в полезное изделие.

Борьба между состязательным и уравнительным принципом происходит и в трудовом сословии, даже там, где труженик находится в состоянии крепостной зависимости.

Очень хорошо это проступает в рассказе Льва Толстого "Утро помещика". Герой его, молодой идеалист Нехлюдов, отправляется в свой ежеутренний обход принадлежащей ему деревни с целью выяснить, кто нуждается в помощи. Вот он пытается усовестить лежебоку Давыдку, который своей ленью довёл семью до полного разорения. Вот хочет помочь обременённому детьми и болезнями Ивану Чурису отремонтировать разваливающуюся избу. Но все его усилия разбиваются о тупое сопротивление тех, кому он жаждет помочь. С другой стороны, есть в деревне богатый старик Дутлов, преуспевающий хозяин. Ему Нехлюдов предлагает выгодную сделку — купить пополам казённую рощу. Но старик впадает в сильное волнение, со слезами на глазах божится, что никаких денег у него нет, ему "только бы семью прокормить, а не рощи покупать".8

Нехлюдов уходит подавленный. Почему? Почему крестьяне так упорно отказываются от участия в его планах, отвергают его предложения, выгода которых столь очевидна? Он не находит иного объяснения кроме невежества, косности, упрямства. Но он забывает при этом, что умная кормилица, к которой он зашёл перед визитом к Дутлову, восхищавшаяся хозяйственными талантами старика, предупреждала его, что на сделку с помещиком крестьянин не пойдёт. "Побоится… Да как же можно, батюшка, мужику господскому свои деньги объявить? Неровен случай, и всех денег решится".9

Кормилица понимала, что не каждый может быть хорошим хозяином, что не каждый может наработать столько, чтобы хватило на жизнь и на уплату податей. Нехлюдов, Толстой и подавляющая часть культурного русского общества были пронизаны верой в уравнительные принципы. Они не хотели замечать этой неизбежной разницы между крестьянами, врождённого неравенства сил. В согласии с этими господствующими представлениями, и социальная структура русской общины была построена на том, что каждый глава семьи должен был выполнять функции хозяина.

Уравнительный принцип создавал безвыходную ситуацию. Если бы высоковольтному Дутлову позволено было нанять ленивого Давыдку или усталого Ивана Чуриса в для работы на своей

процветающей ферме, они скорее смогли бы заработать себе на жизнь. Но в качестве батраков они выпали бы из числа "тягловых" мужиков, плательщиков податей, и налоговый груз, распределявшийся поровну, стал бы тяжелее для каждого члена общины. Поэтому уклад общинной жизни всячески сопротивлялся подобным переменам.

Сословная перегородка могла быть упразднена законом, но если общественный уклад, сложившийся под её гнётом, оставался непоколебленным, то одарённый человек по-прежнему не имеел возможности реализовать свои силы на полную мощь. Реформой 1861 года крестьяне в России были освобождены из-под власти помещиков — но не из-под власти сельской общины. Как и раньше, каждый член общины должен был обрабатывать землю одними и теми же старинными приёмами. Как и раньше, земля распределялась между членами общины по числу душ в семье, а значит, каждая семья делала всё возможное, чтобы удержать взрослых сыновей, не дать им начать самостоятельную жизнь — отсюда теснота, взаимное озлобление, раздоры. Как и раньше, участки не являлись личной собственностью крестьян, они получали их в результате ежегодных переделов, а значит не имели стимула улучшать землю удобрениями, орошением, севооборотом.

Уравнительная система общинного уклада парализовала энергию и сильных и слабых. Постепенно состязательный строй мышления начинал укреплять свои позиции в политических настроениях подданных Российской империи. И сорок лет спустя была предпринята попытка социальной реформы — Столыпинская реорганизация общинного землепользования.

Пётр Столыпин вовсе не собирался уничтожать русскую крестьянскую общину (как это утверждал поносивший его в письмах Лев Толстой, к тому времени ставший страстным уравнителем) — он лишь хотел дать возможность лучшим русским крестьянам вырваться из неё. Была создана система дешёвого кредита (Крестьянский банк), которая позволяла энергичным крестьянам отделяться от общины, становиться собственниками земли. "Нельзя любить чужое, наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своей землею, — писал Столыпин Толстому в 1907 году. — Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нём врождённого чувства собственности, ведёт ко многому дурному и, главное, к бедности… Я вижу несомненную необходимость облегчить крестьянину законную возможность приобрести нужный ему участок в полную собственность".10

За триста лет до Столыпина в Англии шёл тот же процесс: землевладелец пытался помочь наиболее энергичным крестьянам вырваться из тисков общины, реализовать их хозяйственную одарённость на полную мощь. Он "огораживал" какой-то участок земли и отдавал её в индивидуальную аренду за более высокую