Русь в IX–X веках. От призвания варягов до выбора веры

Поскольку все эти построения никак не соотносятся со всем, что известно о древнейшей руси, то летопись игнорируется — и воспроизводится (без ссылки на не вполне авторитетных для официозной историографии средневековых и «несоветских» предшественников Д. И. Иловайского, Г. В. Вернадского и др.) сарматская этимология имени русь/рос. Благо, сарматы (аланы) продолжали жить в Восточной Европе и в средние века. Сарматский компонент характерен и для черняховской культуры — здесь и усматривается начало воздействия иранской традиции на праславян (ср.: Рыбаков 1982. С. 86; Седов 2002. С. 189 и сл.). Но, несмотря на многолетние усилия, обнаружить преемственность между черняховской культурой III–IV вв., «древностями антов» и достоверно славянскими культурами VI–VII вв. не удается.

Б. А. Рыбаков применял для характеристики «древностей антов» термин «дружинная культура», и эту характеристику, несмотря на отсутствие в кладах оружия, можно считать справедливой: клады содержали вещи, отражающие воздействие разноэтничных традиций — готской, аварской, византийской. Основой связей, которые объединяли «древности антов», были не племенные кровно-родственные узы, а межэтнические отношения, свойственные культуре эпохи Великого переселения народов. Те же связи характеризуют и культуру немногочисленных поселений, увязываемых с древностями антов, прежде всего — Пастырского городища (производственного центра, расположенного в лесостепи вне зоны славянского расселения — Приходнюк 2005. С. 98; ср. главу X.1).

Воссоздать социальный строй и дружинные отношения у носителей «древностей антов» сложно: неясен исторический и археологический контекст, в котором формировались «клады». Ф. Курта (2008) обратил внимание на специфическую связь евразийских погребальных комплексов и «кладов» с мужским и женским (детским) инвентарем в VI–VII вв., в том числе — на женские погребения с оружием, выделив «гендерную», но не этническую составляющую в развитии евразийской элиты.

Современная историография подчеркивает особую роль воинской (дружинной) элиты в формировании этнических — надплеменных связей, в формировании собственно «народов» (см. из отечественных работ на эту тему — Сванидзе 1995). Вероятно, такую роль на юго-востоке Восточной Европы играли и анты, но анты не оставили своего имени в истории, в отличие от руси. Их имя исчезает (после 612 г. — Свод, т. 1. С. 260) с истреблением элиты, после разгрома антов аварами[74].

Уже в 1955 г. Г. Ф. Корзухина показала, что клады с древностями антов были зарыты не в результате победоносных походов славян на Дунай, а в периоды угрозы, которая исходила от степняков (Корзухина 1955), в конечном для «древностей антов» итоге — от хазар (от хазар погибло и поселение на Пастырском). Однако первыми, с кем пришлось столкнуться населению Восточной Европы VI в. вслед за гуннами, были болгары. «Столкновение» не сводилось к конфликтам: в главе I мы видели, что гунны, склавины и анты вместе атаковали дунайскую границу Византии.

В Причерноморье в VI–VII вв. сложилась пеньковская культура, достигающая лесостепной полосы Среднего Поднепровья; на ее поселениях, наряду с характерными квадратными в плане славянскими полуземлянками с печами, обнаруживаются юртообразные круглые в плане жилища с очагами — свидетельство присутствия носителей кочевнических традиций (ср.: Флёров 1996. С. 33–35; Горюнов 1981. С. 81–82; Рашев 2000. С. 48–52). М. И. Артамонов склонен был считать пеньковскую культуру болгарской, как и культуры VII–VIII вв. Среднего Поднепровья (Артамонов 2002. С. 515 и сл.). «Великая Болгария» византийских источников занимала в построениях Артамонова историческое пространство между Боспором (Таманским полуостровом) и Паннонией, захваченной аварами. Славяне, как он считал, не могли продвигаться к Днепру навстречу номадам. Ныне ситуация выглядит иначе: участие славян в сложении пеньковской и других культур Поднепровья в VI–IX вв. общепризнано (ср.: Горюнов 1981; Гавритухин, Обломский 1996. С. 140 и сл.).

При этом комплексы («клады»), превосходившие прочие богатством и размерами, в том числе знаменитый Перещепинский клад (который Рыбаков и др. стремились приписать славянам/антам — русам), комплекс у Вознесенки были определены как тюркские — хазарские. Кроме того, как показал А. К. Амброз (1982) и другие исследователи (Айбабин 1985; Рашев 2000. С. 37–48), в лесостепной и степной зоне, в том числе в Поднепровье, в VII — начале VIII в. формируется целая иерархия погребальных памятников, включающая как перечисленные поминальные комплексы, принадлежавшие высшей тюркской кочевой знати, вероятно, самим каганам, так и могилы «военных вождей разных рангов» (Ясиново, Келегеи, Новые Сенжары, Тополи и др.). Специальный интерес представляет аналогичный комплекс — «могила всадника» — у села Арцыбашева в Верхнем Подонье, ареале, примыкающем к земле вятичей (Монгайт 1961. С. 80–85; см. о характерном для этих комплексов оружии — палашах: Атавин 1996).

§ 1. Амазонки между «русами» и песьеглавцами:

историографический миф о начальной руси

Анты, которых еще Иордан помещал между Днестром и Днепром, традиционно считались предками восточной ветви славянства. А. А. Шахматов называл их предками «русского племени», имея в виду под «русскими» все славянские племена Восточной Европы, а не «русь» в узком смысле и, конечно, не предков одних украинцев (к чему склонялись Л. Нидерле и М. С. Грушевский — см. Шахматов 1919. С. 10–12). Хотя известия об антах исчезают из источников с начала VII в. (см. Свод, т. 1. С. 262; т. II: 43, 63), древности VI–VII вв., обнаруженные в лесостепной зоне, включающей Среднее Поднепровье, как уже говорилось, были названы А. А. Спицыным (1928) «древностями антов», а нынешними исследователями относятся к так называемой пеньковской культуре, также приписываемой антам.

Эти древности содержали, в частности, вещи византийского происхождения, которые считались трофеями — свидетельствами удачных походов на Византию. Однако сами анты оказывались все же на периферии собственно восточнославянской истории: их связь с Киевом и Русью была неясна (хотя Среднее Поднепровье — Киев и р. Рось — входили в ареал «древностей антов»). Поэтому счастливой находкой казалось упоминание сирийским автором середины VI в. Псевдо-Захарией, или Захарией Ритором, компилятором, использовавшим хронику греческого автора Захарии Митиленского, некоего «народа рус» или ерос.

Собственно «Хроника» Псевдо-Захарии была известна давно. Еще Маркварт в начале века обратил внимание на имя рос (hros) или рус (hrus) в сирийском источнике. Но, будучи сторонником традиционной концепции скандинавского происхождения названия русь, он предпринял попытку связать упоминание этого имени с германцами — выходцами из Скандинавии, осевшими в причерноморских степях, — герулами (ср.: Станг 2000), или росомонами. Действительно, герулам (эрулам) приписывалось мощное телосложение — их не могли носить кони. Германцы (вслед за сарматами у античных авторов и готами у Иордана) стали ассоциироваться с амазонками. Ряд античных авторов подчеркивает их высокий рост и обычай сражаться пешими.

Эта «германская» концепция не могла удовлетворить сторонников исконно славянского происхождения руси. Н. В. Пигулевская, издавшая комментированный перевод сирийской хроники (Пигулевская 1941. С. 84, 166; Пигулевская 1952; ср. переиздание: Пигулевская 2000. С. 361–369), а затем

А. П. Дьяконов отождествили «народ рус» со славянами, известными по описаниям византийских авторов, точнее — с антами. Это и дало основание Б. А. Рыбакову переименовать древности антов в «древности русов» (Рыбаков 1953; Рыбаков 1982), а В. В. Седову — сузить ареал этих древностей до Среднего Поднепровья, максимально приблизив их к центру будущего древнерусского государства Киеву[75]. Дальнейшая «реконструкция» истории не представляла проблемы: поскольку русь известна в Среднем Поднепровье с VI в., то, стало быть, она выстояла в борьбе с гуннским и аварским нашествием (при этом часть ее оказалась с аварами на Дунае![76]), создала могучий союз руси, полян и северян — начальной Русской земли и т. д. вплоть до образования древнерусского государства.

Естественно, направление такой «реконструкции» целиком зависело от общей точки зрения исследователя: адепты славянского происхождения руси не выходили за пределы Среднего Поднепровья или выводили оттуда русь. «Евразиец» Г. В. Вернадский (а до него — Д. И. Иловайский), настаивавший на особом значении иранских («асских») связей антов, помещал неких «росов» — тоже иранцев по происхождению — в Приазовье, где искал исконную «Приазовскую Русь» среди роксоланов и прочих иранских племен (Вернадский 1996. С. 172 и сл.; см. также Введение). При этом еще П. Н. Милюков (1993. С. 396) отказывал в доверии средневековым авторам, свидетельствующим о многочисленности и могуществе антов, отмечая господство кочевников в областях, отводимых антам, и исчезновение антов в источниках после 602 г. «Широкий антский союз… вообще не успел создаться», — писал Милюков. Этот скепсис разделяется исследователями, отрицающими славянскую принадлежность приписываемой антам пеньковской культуры.

Решающим, однако, является обращение к контексту источника, который игнорировали исследователи, обнаружившие вожделенное сочетание нескольких букв в имени народа, напоминающее имя русь[77]. Сирийский автор пополняет традиционное описание народов, данное еще Клавдием Птолемеем, и помещает за Каспийскими воротами к северу от Кавказа «в гуннских пределах» народы «анвар, себир, бургар, алан, куртаргар, авар, хасар» и др.[78] «Эти 13 народов, — пишет он, — живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием. Вглубь от них [живет] народ амазраты и люди-псы, на запад и на север от них [живут] амазонки, женщины с одной грудью; они живут сами по себе и воюют с оружием и на конях. Мужчин среди них не находится, но если желают прижить, то они отправляются мирно к народам по соседству с их землей и общаются с ними около месяца и возвращаются в свою землю… Соседний с ними народ ерос (рос, рус, согласно Пигулевской. — В. П.), мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей. Дальше на восток у северных краев еще три черных народа» (Пигулевская 1941. С. 165–166).

Совершенно очевидно, что этот пассаж делится на две части — этнографическое описание, опирающееся на реальные известия, полученные, по сообщению самого автора, от пленных, попавших в «гуннские пределы», и традиционное мифологизированное описание народов-монстров на краю ойкумены (см. подборку переведенных латинских текстов: Горелов 2004); среди последних оказывается и «народ рус».

Конечно, эта традиция, свойственная еще мифологической картине мира, противопоставляющей освоенную территорию, «свой мир», космос окружающему, потенциально враждебному, хаотическому, населенному чудовищами, и в трансформированном виде унаследованная раннегеографическими и историческими описаниями, была хорошо известна и исследователям сирийской хроники. Упоминания фантастических существ — карликов-амазратов, песьеглавцев (в греческой традиции — кинокефалы), амазонок — в античных источниках, начиная, по крайней мере, с Геродота, приводятся этими исследователями при комментировании текста Захарии Ритора. Почему же контекст, в котором оказывается «исторический» народ рус, не настораживает их?

Дело здесь, видимо, в тенденции, не изжитой еще в исторической науке и характерной, прежде всего, для представителей так называемой исторической школы, согласно которой цель историка — обнаружение соответствий в данных источника (фольклорного и даже мифологического) тем конкретным фактам, которые имеются в распоряжении исследователя, или просто его общей концепции. В данном случае хватило одного этникона, напоминающего имя русь. Этой тенденции соответствует и деформирующий взгляд на источники — будь то хроника или эпос, — содержание которых должно в более или менее завуалированной форме отражать те же реальные факты. Таким образом, игнорируется собственный взгляд на мир древнего историка. Это, естественно, заслоняет логику самого исторического повествования.

Так, Маркварт специально обратил внимание на то, что народ женщин-амазонок соседствует у сирийского автора с народом мужчин («рус»), но из этого он делает чисто «исторический» вывод о том, что так и было на самом деле: дружинники скандинавского происхождения могли появляться в Причерноморье без женщин и искать подруг на стороне; и что этот «факт» привел к актуализации легенды об амазонках (Marquart 1903. S. 383–385). Впрочем, так рационалистически объясняли легенду об амазонках еще в позднесредневековой историографии, где амазонки считались «женщинами готов» (ср. Мыльников 1996. С. 99) и т. д.[79]

Не смущали амазонки и А. П. Дьяконова, поскольку можно свести их упоминание к пережиткам матриархата, которые существовали у относительно отсталых племен евразийских степей до сер. I тыс. н. э. Зато локализация их еще Геродотом (!) между Танаисом и Меотийским озером позволяет более или менее определенно локализовать народ рус (Дьяконов 1939. С. 88), живущий поблизости, но тысячелетием позже. Описание же народа «русов» как богатырей, которых не носят кони, можно согласовать со сведениями о росте и слабой вооруженности антов у Прокопия и других писателей VI в. (Пигулевская 1952. С. 46). Отыскивание такого рода совпадений[80] позволяет игнорировать «несовпадения», относить их на счет фантастических деталей повествования. Так, исследователей «древностей русов», которые, по справедливому определению Б. А. Рыбакова, характеризует специализированная воинская «дружинная культура», не смущает известие сирийского автора об отсутствии у «народа рус» оружия.

Такого рода поиски совпадений в духе исторической школы можно было бы продолжить, увязав, в частности, информацию о трех черных народах, обитающих к северо-востоку от «русов», с северянами (благо этот этноним можно этимологизировать из иранского как «черный»), их городом Черниговом и т. д., после чего «русы» обрели бы вполне исторический контекст.

Главная сложность, даже с последовательных позиций исторической школы не позволяющая безоговорочно принять подобную реконструкцию для этнической истории Восточной Европы VI в., заключается в том, что аутентичным источникам по Восточной Европе народ рус или рос неизвестен. Зато имя «Рос» хорошо знакомо греческой — византийской традиции и восходит к неточному переводу Септуагинты: еврейский титул насирош в книге Иезекииля (38, 2; 39, 1) — «верховный глава» — был переведен как «архонт Рос» («князь Рош» в славянском переводе). Получилось, что пророчество Иезекииля относится к предводителю варварских народов севера — «Гогу, в земле Магог, архонту Роса, Мосоха и Тобела» (Иезек. 38, 2, см. эпиграф к главе).

На этот «факт», привлекаемый в русской историографии со времен Синопсиса 1674 (с. 55), обратил внимание и А. П. Дьяконов, но парадоксальным образом объяснил «интерпретацию» переводчика Септуагинты тем, что тому уже был известен некий народ рос[81]. Здесь ученый не оригинален — он следует традиционным толкованиям Библии с позиций исторической школы (ср. в церковном словаре — Дьяченко 1993. С. 556–557, где и титул русского князя в арабской передаче Х в., хакан-рус, трактуется как калька евр. наси-рош). Но точно так же шведский дипломат Петрей в начале XVII в. трактовал титул соперника Швеции — «великого князя» Московского как потомка «гнусного и жестокого» Мосоха (Мыльников 1996. С. 32).

С Гогом чаще всего в эпоху Великого переселения отождествлялись (по созвучию) готы (Вольфрам 2003. С. 50–53). В связи с реальными варварскими вторжениями — гуннским нашествием первой половины V в., пророчество Иезекииля и библейские имена Гога, князя Рос, Мосоха и Тобела упоминаются константинопольским архиепископом Проклом (434–447 гг.: Сократ Схоластик 7, 43): появлению князя Рос способствовало здесь имя предводителя гуннов Роугас, Роас (ср.: Станг 2000. С. 18). Это позволило Г. В. Вернадскому (опиравшемуся на А. П. Дьяконова) еще на два столетия углубить историю «народа рус» — «славяно-иранского» (антского) клана «рухс-асов», или роксоланов, обитавшего в Приазовье по крайней мере с IV в. и принявшего участие в гуннских походах и т. д. (Вернадский 1996. С. 155–156, 268). Здесь опять-таки игнорируется контекст источника, упоминающего имена Гога и Магога, которые прилагались древними и средневековыми авторами к варварским народам Севера от киммерийцев и скифов до готов и славян (ср. Свод, т. 1. С. 281–282) и монголо-татар — вне зависимости от реальных этнонимов (Anderson 1932; Westrem 1998).

Позднесредневековая историография XVI–XVII вв., как уже говорилось во Введении, продолжила эту традицию, отождествив Мосоха с Москвой (Мыльников 1996. С. 32 и сл.) и даже Товал/Тобал (Фувал) с Тобольском. Многочисленные книжные легенды были синтезированы уже в польской хронике М. Стрыйковского (1582 г.), где некий Рус, предок-эпоним русских, объявляется братом или потомком Леха (предка поляков) и Чеха, общим праотцем которых и оказывается Мосох, сын Иафета (правда, здесь Мосох не отождествляется с Москвой, ибо это означало бы старшинство Московского государства над Польшей; ср. во Введении).

Большая часть исследователей (см. обзор: hulin 1981; ср. из ранних работ — Вестберг 1908. С. 376) возводит «народ рос» у Захарии Ритора и других раннесредневековых авторов к библейским реминисценциям и, естественно, не видит в именах «Гога и Магога, князя Рос» реальных этнонимов и обозначений исторических народов. Впрочем, иная интерпретация «народа рос» как передачи греч. Ηρωες (сирийским ерос) со значением «герои мифических времен» (ср.: Marquart 1903. P. 359, 360) в большей мере соответствует античной традиции об амазонках. Вместе с тем следует отметить, что библейские предания и античные легенды об амазонках легко контаминировались в сирийско-византийской традиции (особенно с распространением «Романа об Александре» Псевдо-Каллисфена)[82]. Кавказ и «Каспийские ворота» как раз ассоциировались со стеной Гога и Магога и железными воротами, воздвигнутыми Александром. Правда, ко времени Захарии Ритора «дикие народы» уже прорвались через эти ворота в мир цивилизации и обрели свои исторические имена на страницах хроник. Зато за «историческими народами» оставался неизведанный простор, населяемый традиционными монстрами.

Мифологический пассаж Захарии Ритора имеет вполне самостоятельную структуру: женский народ противопоставлен соседнему мужскому, конный — пешему, вооруженный — безоружному[83]. Возможно, великаны-рос противопоставлены карликам-амазратам, но вероятно, что препятствием для конной езды у них было не богатырское сложение, а (если буквально следовать тексту) длина конечностей (и это еще одно несоответствие «народа рос» у Захарии народам Гога у Иезекииля, где речь идет о конном войске — ср. эпиграф к главе). Если так, то «народ рос» оказывается «автохтонным» не в историческом[84], а в мифологическом смысле: длинные конечности указывают на хтоническую (змеиную) природу. Ср. змееногую богиню — родоначальницу скифов (Геродот IV, 9: см. также Введение) и т. п. Автохтонистский историографический миф смыкается здесь с автохтонным первобытным. Очевидно, перед нами не исторический народ рос, а очередной народ-монстр. Недаром список продолжают три черных народа «у северных краев»: их чернота может быть интерпретирована в соответствии с распространенными космологическими и цветовыми классификациями, по которым север — страна тьмы, связанная с черным светом, Сатурном и т. п.

Следует отметить, что амазонки в разных традициях (восходящих к античной) отмечают не историко-географические реалии, а напротив, неосвоенную часть ойкумены в пространственном отношении или доисторическую (мифологическую) эпоху (уже у Геродота, где амазонки считаются прародительницами реальных савроматов) во временном отношении. В частности, легенду об амазонках, не имеющих мужей, пересказывает, ссылаясь на Амартола, и Нестор, составитель «Повести временных лет»: в космографической части они упомянуты среди прочих народов, живущих «беззаконным», «скотским» образом (ПВЛ. С. 11). Эти легенды, не вызывавшие доверия уже у Птолемея, были широко распространены не только в силу необходимости целостного описания мира, включая его неосвоенную и поэтому оставляющую место для традиционной мифологической фантазии часть, но и в силу общей приверженности древней и средневековой науки к книжной традиции, соблюдение которой и было залогом целостности описания мира — а стало быть, и целостности мироощущения.

Характерен, однако, сам метод соотнесения реалий и традиции у средневековых авторов. В «Космографии» Равеннского Анонима (конец VII–VIII вв.) амазонки размещаются рядом с роксоланами на берегу Северного океана, но за землей амазонок располагается «пустынная Скифия» (Свод, т. II. С. 403). В описании мира («Книга путей и стран») у арабского географа XI в. ал-Бакри амазонки оказываются соседями народа ар-рус. Но поскольку ар-рус — историческая русь — хорошо известны мусульманскому Востоку с IX в., то соседи меняются местами (по сравнению с хроникой Захарии Ритора и т. п.): амазонки помещаются дальше народа ар-рус, к западу от него (с точки зрения восточного наблюдателя) (Куник, Розен 1878). Ерос Псевдо-Захарии также оказывается соседом амазонок.

Датский хронист XII в. Адам Бременский, который по традиции отождествлял с Гогом шведский народ ётов (готов), помещает «Край женщин» к северу от Руссии у берегов Балтийского моря: между Руссией и амазонками живут те народы, которые Начальная летопись именует чудью — весь, меря и др. Амазонки чудесным образом рожают (как подозревает Адам, от соития с чудовищами) кинокефалов — людей с песьими головами; этих людей часто берут в плен в Руссии (см. Немецкие анналы. С. 430–431; Рыбаков 2008. С. 225 и сл.). Руссия и здесь включена в человеческую ойкумену — вне этой страны может происходить смешение чудовищных народов — кинокефалов и амазонок.

Люди с песьими головами обрели особое место в раннесредневековой христианской историографии, ибо миссионерам, до которых доходили слухи о таких народах, нужно было решить, были ли они потомками Адама, и, стало быть, имели душу, нуждающуюся в спасении. Их «реальность» и место в исторической ойкумене обсуждались не только средневековыми авторами, но и современными историками, считающими, что за кинокефалов древние авторы могли принять воинов в звериных масках и т. п. (ср.: Вуд 2005. С. 31–30).

Один из таких рассказов приводит Павел Диакон (1.11): во время переселения в Италию лангобарды встретили превосходящее их войско и распространили слух, что среди них есть кинокефалы, пьющие кровь врагов во время битвы; враги не решились вступать в сражение. Действительно, речь могла идти о воинах типа скандинавских берсерков, подобных бешеным псам и волкам на поле боя (ср. о мифологизации их образа в историографии — Либерман 2005; см. о псах и волках-оборотнях в воинских ритуалах — Иванов 1975; Lincoln 1991. P. 131–136 и далее — в главе VIII).

Не менее примечателен иной предрассудок, наделяющий собачьими чертами носителей чуждой культуры: «варварская» речь сопоставлялась с собачьим лаем, чужой народ уподоблялся псам. Яркий пример такого уподобления относится к VII в. — эпохе расселения славян: франкский король Дагоберт отправил к государю славян Само заносчивого посла, который в ответ на предложение дружбы заявил Само: «Невозможно, чтобы христиане и рабы Божьи могли установить дружбу с псами». Само же возразил: «Если вы Богу рабы, а мы Богу псы, то, пока вы беспрестанно действуете против Него, позволено нам терзать вас укусами» (Свод, т. II: 369). Сюжет народа-«псов» приобретает здесь обертон, характерный для противопоставления «носителей культуры» (христиан) и варваров: носителям диких языков недоступно было слово Божие, в том числе и договор о дружбе, скрепляемый божественной клятвой (ср. далее в главе VIII, а также с точки зрения византийцев — Иванов 2003. С. 339–340).

Однако прежде чем соотносить это известие Павла Диакона и прочие рассказы о песьеглавцах с некими историческими «реалиями» или предрассудками, полезно обратить внимание на схожий мотив, распространенный в другом конце ойкумены и повествующий о войске Чингис-хана в Земле псов. Согласно рассказам европейских путешественников, войско монгольского завоевателя за пределами Индии достигло земли, где мужчины были псами и охраняли остров женщин. Эти псовидные мужи выполняли еще одну прагматическую функцию: от них женщины зачинали потомство, и мужское потомство принимало вид собак, девочки же имели человеческий облик.

Мотив кинокефалов разворачивается в целый сюжет о сожительстве на-родов-монстров, схожий с тем, который известен был скандинавским авторам. А. Г. Юрченко справедливо полагает, что мы имеем дело с литературным вымыслом квазиисторического характера, близким сюжетам романа об Александре[85] (Юрченко 2005. С. 304–305). Восток и Запад давали сходные описания монстров: в восточных миниатюрах — иллюстрациях к поэме об Искандере — сражавшиеся с Александром русы изображаются темнокожими великанами со звериными мордами, синтезируют черты народов-монстров, описанных Захарией Ритором (см. о сюжетах, связанных с русами у Низами во Введении: Зайцев 2003. Рис. 1, цв. вкл.). Параллели, которые отыскивает А. Г. Юрченко в шаманских ритуалах у тюркско-монгольских народов, которые могли породить представления о людях-псах, кажутся столь же излишними, как и рассуждения о ряженых берсерках.

Эти и другие известия восточных авторов приурочивают амазонок — «город женщин», остров женщин, расположенный рядом с «островом мужчин», и т. п. к Западному морю, Балтике (Косвен 1947. С. 45–46) или границам Индийского царства, все дальше отодвигая пределы мифического царства (ср. о «перемещении» амазонок к краю ойкумены со времен Геродота — Джаксон и др. 2007. С. 20)[86].

Соотнесение реальных знаний с традицией, тем более с сакральной традицией, — не только метод, но и цель работы средневековых книжников. Однако фантастические существа вроде песьеглавцев, великанов (Исидор Севильский сравнивает всех этих чудовищ с допотопными великанами — Etym XI. 3. 12), карликов, географические диковинки и тому подобные объекты, в реальность которых вполне мог верить средневековый книжник, все же, как правило, отделялись от реалий временными или пространственными границами (ср.: Вуд 2005). Собственно, такой границей и была легендарная стена Гога и Магога, воздвигнутая, по широко распространенным средневековым преданиям, Александром Македонским против диких народов севера. «Прорывавшиеся» за эту стену народы — будь то готы, гунны, «народ рос» или монголо-татары, реально угрожавшие цивилизации, осуществляли и «прорыв» в историю, хотя их продолжали ассоциировать с Гогом и Магогом.

Как показал И. Вуд (2005), кинокефалы (и амазонки), будучи пограничными народами почитаемой античной традиции, вызывали особый интерес миссионеров, особенно латинских, которые помещали их на Балтике, в крайних северных пределах западноевропейского христианского мира, открытых для проповеди: для Захарии Ритора они оставались монстрами, обитающими за Каспийскими воротами, Кавказской стеной Александра.

Итак, «народ рус» сирийского источника остается за «стеной», в царстве фантастических существ на краю ойкумены. Пассаж о фантастических народах у Захарии Ритора не удревняет русской истории. Однако этот пассаж все же существен для понимания тех исторических событий, которые отмечают появление вполне реального народа рос — руси в границах Хазарии и Византии уже в К в.

§ 2. Варяжская и хазарская дань со славян

Во введении к главе говорилось, что в Среднем Поднепровье и в ареале вятичей археологи обнаружили отнюдь не представителей «народа ерос», которого не могли носить кони, а могилы всадников (см. о раннесредневековых могилах всадников в восточноевропейской степи — Атавин 1996). Вооружение всадников — палаши — напоминает о предании о хазарской дани в «Повести временных лет», которую хазары «доискахом оружьем одиною стороною, рекше саблями».

История Русской земли в «Повести временных лет» начинается (под 859 г.) с рассказа о дани, которую брали с народов Восточной Европы варяги и хазары: «Имаху дань варязи из заморья на чюди и на словѢнех, на мери и на всѢхъ кривичѢхъ. А козари имаху на полянах, и на сѢверѢх, и на вятичѢхъ, имаху по бѢлѢ и вѢверицѢ от дыма» (ПВЛ. С. 12). Затем (ПВЛ под 862 г.) в Новгород были призваны править «по ряду» (договору) варяжские князья, и Рюрик, сделавшись единовластцем, распространил свою власть на «всех кривичей» в верховьях Волги и Западной Двины, а также на мурому на Оке. Действительно, упомянутые памятники тюркской знати примыкают к ареалам славянских племен Среднего Поднепровья — полян, северян, а на востоке — к ареалу вятичей (см. карту), именно тех славянских объединений, с которых, согласно летописи, брали дань хазары.

Показательно, что одновременно, с VIII в., начинается интенсивное развитие славянских культур — роменской, относящейся к северянам, в Среднем Поднепровье, на Левобережье, и боршевской, приписываемой вятичам, на Дону. Можно считать провидческим взгляд В. О. Ключевского на «хазарское иго» как на отношения, способствовавшие развитию экономики славян[87]. На юге, в лесостепной полосе славянская колонизация очевидно проходила под эгидой Хазарского каганата. Славянская в основе, волынцевская культура Левобережья Среднего Днепра включает элементы салтово-маяцкой (алано-болгарской) культуры Хазарского каганата: на некоторых поселениях отмечены и прямые свидетельства пребывания степняков — следы юртообразных жилищ. Остатки больших (до 40 кв. м) юртообразных жилищ обнаружены и на единственном городище волынцевской культуры у села Битица на реке Псел.

Один из первых исследователей этих памятников Д. Т. Березовец (Березовец 1965; ср. новые исследования — Приймак 2007) считал, что Битица — это административный центр каганата в глубине славянской территории. Ареал волынцевской культуры соотносится в историографии с племенной территорией полян как данников хазар (ср. Григорьев 2009; в статье 2012 г. говорится уже о севере и полянах как данниках хазар — Григорьев 2012. С. 398), действительно, ареал включает и левобережье Среднего Днепра — северянскую территорию и прообразует «Русскую землю» в Среднем Поднепровье — начальный домен киевского князя, присвоившего хазарскую дань с полян и северян (Петрухин 1995. С. 98–102). В том же левобережном ареале обнаружены два центральных памятника, связываемых с кочевым миром, — комплексы у Малой Перещепины и Новых Сенжар (в бассейне Ворсклы) (ср.: Флёров 1996. С. 33–36, 68–69).

Кому бы ни принадлежал знаменитый «Перещепинский клад» — болгарскому хану Кубрату (Залесская и др. 1997) или хазарскому правителю (сходный комплекс у села Вознесенка в Запорожье, обнаруженный внутри прямоугольного вала, имеет явные аналогии в заупокойных храмах правителей Тюркского каганата: Амброз 1982; ср. Комар 2006. С. 233 и сл.) — остается очевидным традиционное (с VII в.) «центральное» значение этого региона для «кочевых империй»: господство над ним давало власть над лесостепью Восточной Европы. Характерен предполагаемый анклав волынцевских памятников вокруг Киева в Правобережье (ср. Петрашенко 1990): благодаря этому анклаву проясняется и устойчивость легенды о Кие, основателе Киева, как о перевозчике через Днепр (с которой полемизировал летописец — сторонник княжеского происхождения легендарного основателя Киева). В самом Киеве обнаружены остатки «салтовского» (волынцевского?) могильника с трупосожжениями (Каргер 1958. С. 137)[88].

Одновременно на Дон попадают даже выходцы с Правобережья Днепра, носители культуры Луки Райковецкой (Винников 1998). Понятно, почему под эгидой хазар велась эта колонизация лесостепи: степнякам нужен был хлеб. Система крепостей на Дону и в бассейне Северского Донца, видимо, призвана была контролировать эти важные для Хазарии регионы, в том числе донских «вятичей» (носителей так называемой боршевской культуры) и северян в Левобережье Днепра (показательно, что само их имя связано с гидронимом «Северский Донец») (ср.: Винников, Плетнева 1998. С. 38–39).

При сопоставлении с данными Начальной летописи (ПВЛ. С. 12, 14) можно предположить, что волынцевская культура характеризует тот ареал славянских племен — «конфедерации» полян, северян и, возможно, части радимичей, с которых брали дань хазары (ср.: Щеглова 1987; Комар 2005). Кроме среднеднепровских славян данниками хазар, по летописи, были вятичи.

По данным археологии, на юге в первой половине IX в. происходят серьезные культурные и экономические перемены. В Левобережье Днепра формируется роменская культура племени северян, сменяющая волынцев-скую. На ее восточной периферии появляются монетные клады (Нижняя Сыроватка, Новые Млины, Новотроицкое и др.), импортные бусы, по составу сходные с салтовскими; начинается производство украшений из серебра (Григорьев 2000. С. 180 и сл.). Одновременно клады появляются в Посожье у соседних радимичей и далее к северу — на Верхнем Днепре (ср.: Кропоткин 1978. С. 112–114). Другим славянским регионом, где концентрируются ранние клады, оказывается бассейн Оки (Кремлевское, Борки, Муром и др.), территория летописных вятичей (Нунан, Ковалев 2002).

На монетах некоторых кладов (Нижняя Сыроватка, Кремлевское) читаются руноподобные граффити, напоминающие скандинавские руны (Мельникова, 2001. С. 120–121). Существенно, что в летописной статье (882 г.), повествующей о присвоении Олегом хазарской дани с радимичей, говорится, что радимичи платили хазарам по «щьлягу»: такую же дань — «по щьлягу от рала» — платили хазарам вятичи до 964 г. (ПВЛ. С. 14, 31). «Щьляг» — очевидно, «шэлэг», еврейское обозначение дирхема (Новосельцев 1990. С. 117). Дирхем приравнивался в древнейшей русской денежно-весовой системе куне — шкурке куницы (Назаренко 2001. С. 157), а если следовать летописи — белой веверице (белке) или черной куне (кунице).

В древнерусской традиции и «куна», и «бель» стали означать не только меха, но и серебро (ср. комментарий в ПВЛ. С. 387, 595). Поэтому трудно сказать определенно, чем платили славяне дань хазарам — мехами или звонкой монетой. Важнее, что часть звонкой монеты оседала в кладах (и отливалась в украшения) на периферии Хазарского каганата. И в Левобережье Днепра, и на Оке, очевидно, происходит процесс перераспределения богатств, поступающих с Востока, между хазарами и данниками — славянами (ср.: Ляпушкин 1968. С. 151–152; Григорьев 2000. С. 180 и сл.; ср. ситуацию в курском Посемье — Енуков 2005. С. 178–190).

В тот же период на севере, на поселениях в Приладожье (Старая Ладога, Любшанское городище), Поволховье (Холопий городок — Носов, Горюнова, Плохов 2005. С. 146 и сл.), Изборске (Гайдуков, Фомин 1986), Верхнем Поволжье (Углич, Сарское, Угодичи, Выжегша и др. — Кропоткин 1978. С. 112113; Леонтьев 1988; Фомин 1988) в середине VIII — первой половине IX в. появляются скандинавские комплексы и вещи; в первой половине IX в. — клады куфических монет. Существенно, что клады включали скандинавские вещи, граффити (Угодичи, Выжегша), или монеты попадали в культурный слой одновременно со скандинавскими вещами (Леонтьев 1988. С. 97).

Показательна и серия ранних кладов в Верхнем Поднепровье — Орша, Лучеса, клад у деревни Кислая, где наряду с руноподобными граффити обнаружен брактеат из Хедебю, а также более сотни хазарских подражаний восточным монетам (Нахапетян, Фомин 1994. С. 168; Мельникова 2001. С. 114, 121 и сл.); и Подвинье (в том числе Добринский клад, содержащий готландскую шейную гривну и хазарскую монету) — в землях летописных кривичей (Фомин 1988. С. 111; ср.: Кропоткин 1978. С. 112–113). Одновременно с рубежа VIII и IX вв. восточная монета стала поступать в Скандинавию и на побережье Балтики (ср.: Кропоткин 1978; Noonan 1994).

Ареал перечисленных находок на севере Восточной Европы в целом соответствует племенным территориям кривичей, словен и мери, которые, по летописи, платили дань варягам (ср.: Леонтьев 1988. С. 98). Варяги, безусловно, изначально участвовали в распределении восточного серебра — об этом свидетельствуют не только скандинавские вещи в одних комплексах и слоях с монетами, но и граффити, известные уже на монетах одного из древнейших Петергофского клада начала IX в. (Мельникова, Никитин, Фомин 1984; Мельникова 2001. С. 115 и сл.), равно как на монете клада из Элмеда в Среднем Поволжье (ср.: Нунан 1987–1991; Мельникова 2001. С. 121) и др. (Нахапетян, Фомин 1994; Мельникова 2001). Существенно при этом, что восточная монета в больших количествах поступала не только в Скандинавию (св. 1300 монет первой половины IX в.), но и на территорию Германии и Польши (св. 3000 монет), что позволило Т. Нунану (1994. С. 226) предположить участие «западнославянских купцов» в восточной торговле. Как уже говорилось, археология подтверждает связи Восточной Европы с Южной Балтикой в IX в.

Вопрос о путях распространения восточного серебра в Восточной Европе остается дискуссионным (ср. полемику: Леонтьев 1986; Нахапетян, Фомин 1994. С. 141–142; Кирпичников 2002). Очевидно, что серебро поступало через Хазарию (Кропоткин 1978). Хазарские граффити на монетах подтверждают участие хазар в распределении серебра, как скандинавские — указывают на участие варягов (Нахапетян, Фомин 1994). Парадоксальной представляется топография монетных находок: монеты выпадают в клады на славянской (меньше — булгарской) периферии Хазарии; на территории собственно Хазарии монет мало, хотя самые ранние целиком сохранившиеся клады начала IX в. концентрируются на Северном Кавказе и Дону (Кри-вянская, Правобережное Цимлянское городище) (Кропоткин 1968). При этом на одной монете из Цимлянского городища обнаружено руноподобное граффити (Мельникова 2001. С. 120).

Магистральным направлением является путь с Северного Кавказа (через Дарьяльское ущелье) на Дон и далее на Оку, Верхнюю Волгу и север Восточной Европы (ср.: Кропоткин 1978; Леонтьев 1986) — восточное серебро оседает не только в кладах, но и в культурном слое поселений (см. о монетах на славянских поселениях Среднего Дона — Винников 1995. С. 68 и сл.). Периферийными оказываются пути на Нижнюю и Среднюю Волгу («Великий Волжский путь») и на Верхний Днепр и Двину. При этом монета не поступает в Среднее Поднепровье, на Правобережье Днепра и далее на запад (Кропоткин 1978. С. 114)[89].

Что касается монетных находок в Восточной Европе, то выпадение кладов не есть прямое свидетельство даннических отношений между хазарами, скандинавами и славянскими племенами Восточной Европы. Напротив, оно свидетельствует о перераспределении в местных поселениях богатств, поступающих с Востока, — хазары и скандинавы должны были делиться с местным населением прибылью. Видимо, варягам приходилось платить не только за «корм», но и за меха, которые шли на восточные рынки. Если верить летописи, то конфликт, приведший к изгнанию варягов за море, мог возникнуть при перераспределении этих богатств.

В середине IX в. ситуация на севере Восточной Европы меняется: наряду с Ладогой, где скандинавское население известно с середины VIII в., появляется центр скандинавского присутствия на Новгородском (Рюриковом) Городище (Носов 1990). Эти археологические реалии традиционно увязываются с пространной (ипатьевской) редакцией легенды о призвании варяжских — русских — князей (под 862 г.), согласно которой Рюрик сел сначала в Ладоге и лишь по смерти братьев, вокняжившихся в Изборске и Белоозере, срубил город над Волховом, который прозвали Новгородом (ПСРЛ, т. 2, стб. 14)[90]. К 860-м гг., видимо, относится и формирование Тимеревского комплекса памятников в Верхнем Поволжье и сходных с ним, где очевидно присутствие скандинавских переселенцев (ср.: Дубов 1999; Леонтьев 1989; Янссон 1987; Седых 2007). Об этом свидетельствуют, в частности, клады восточных монет со скандинавскими граффити.

Существенно, что в 860-е гг. увеличивается приток восточной монеты в Восточную Европу и Скандинавию, что опять-таки связывают с призванием варяжских князей (руси) в Новгород (Потин 1970; Noonan 1994. С. 226 и др.), Швеция же начинает доминировать в восточной торговле (более 10 тысяч монет во второй половине IX в. — Noonan 1994. С. 226).

Не менее важны для понимания роли варягов — летописной руси во второй половине IX в. данные летописного предания. Уже говорилось (см. Петрухин 1995. С. 116 и сл.; и далее — глава 4), что прямо переносить летописные известия о власти варяжских князей в Белоозере и Изборске на исторические и археологические реалии второй половины IX в. (в духе романтической традиции XIX в.) рискованно. Но очевидно, что и Изборск (ср.: Седов 2007; Лопатин 2012), и Белоозеро (Захаров 2004; 2012), при всей малочисленности там скандинавских находок (в сравнении с Ладогой и Рюриковым Городищем), были форпостами словенской[91] и древнерусской колонизации в чудских и весских землях, и летописец конца XI в. не случайно сделал их столами легендарных братьев Рюрика (см. рис. 9, цв. вкл).

Не случайным было и распределение городов между мужами Рюрика: по смерти братьев князь раздал мужам «овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому БѢлоозеро. И по тѢмъ городомъ суть находници варязи, а перьвии насельници в НовѢгородѢ словѢне, въ Полотьски кривичи, в Ростов меря, в БѢлѢ-озерѢ весь, в МуромѢ мурома; и тѢми всѢми обладаша Рюрикъ» (ПВЛ. С. 13). Ростов, как и Верхнее Поволжье в целом, с первой половины IX в. входил в сферу интересов «находников», оставивших следы своего пребывания на Сарском городище. Во второй половине IX — начале Х в. рядом с Сарским существует «лагерь гостей» с дружинным инвентарем (Леонтьев 1996. С. 99–103; обращает на себя внимание находка здесь салтовской поясной гарнитуры, указывающей на контакты с Хазарией).

Показательны при этом два летописных города, власть над которыми значительно расширяла сферу влияния первого русского князя. Полоцк в верховьях Западной Двины давал власть над «всеми кривичами» (которые платили дань варягам); Муром располагался в низовьях Оки — выше по течению была земля вятичей, которые платили дань хазарам. Оба города давали выход на торговые пути, освоенные еще в первой половине IX в. В целом сеть городов и разноплеменных центров, оказавшихся под властью первых русских князей, очерчивала границы Русской земли (ср. раннее скандинавское наименование Руси — Гарды, «укрепленные поселки», «города») — государственного образования, которое стало формироваться на севере Восточной Европы, но одновременно распространяло свои интересы и на юг[92].

Собственно с раздачей княжеским мужам городов связано и то событие, которое привело к захвату русской дружиной Киева. По летописи (ПВЛ. С. 13 под тем же 862 г. — годом призвания варяжских князей) дружинники Рюрика Аскольд и Дир «испросились с родом своим» в поход на Царьград. На Днепре они увидели городок, где сидели поляне, платившие дань хазарам. Видимо, освобождение полян от хазарской дани позволило русской дружине осесть в Киеве и овладеть «польской землею».

Дальнейшие события засвидетельствованы уже не только русской начальной летописью, но и греческими хрониками: в июне 860 г. русская флотилия из 200 судов едва не взяла Царьград. В «Повести временных лет» поход отнесен к 866 г. в соответствии с источниками летописца, датирующими лишь время царствования Михаила III, но не сам поход[93]. Из конечной даты царствования Михаила (866 г.) летописец вывел и год призвания варяжских князей: если в 865 г. русская дружина обосновалась в Киеве, куда отпросилась «по двою лету» после призвания, то призвание относится к 862 г. (ср. в главе VIII.2). Два года оставалось на изгнание варягов-данщиков за море и призвание руси, что давало дату для летописной статьи 859 г. о варяжской и хазарской дани.

860 г. — время первого похода руси на Царьград — можно считать terminus post quem для описываемых событий эпохи призвания варягов. «Совокупить многих варягов» (ПВЛ. С. 13) и собрать двести ладей, проведя их первый раз по пути из варяг в греки, можно было только имея прочный славянский тыл с одной стороны и возможность пройти через степь (в том числе днепровские пороги?) — с другой.

Это положение Гнёздова на перекрестке международных путей между Киевом и Новгородом провоцирует исследователей на отождествление его с загадочной Арсой восточных рассказов о трех группах руси (ср.: Новосельцев 1965. С. 419: Горский 2004. С. 64–65). Гнёздово никоим образом не «подходит» для такого отождествления: дело не только в том, что его расцвет, позволяющий сопоставлять этот центр со «столицами», относится к середине Х в. (а информация о трех центрах руси восходит к IX в.), но и в том, что поселение было открыто для иноземцев — как скандинавов, так и мора-ван (см. из последних публикаций: Смоленск и Гнёздово. М., 1991; Гнёздово: 125 лет исследования памятника Археологический сборник ГИМ. — Вып. 124. М., 2001; Гнёздово. Результаты комплексных исследований памятников. СПб., 2007).

Письменные источники, прежде всего — данные Константина Багрянородного (1991), позволяют проследить динамику проникновения руси на юг. Она связана, не в последнюю очередь, с динамикой хазаро-венгеро-славянских отношений. Примечательно, что первое появление руси в 838 г. в Константинополе (в 839 г. — в Ингельгейме) произошло после первого появления венгров на Дунае. Венгры были призваны на помощь дунайскими болгарами, когда те хотели удержать византийских пленных, устремившихся на родину в 836 или 837 г. Это может свидетельствовать о самостоятельном положении венгров на западе Северного Причерноморья (Цукерман 1998).

Важность этих обстоятельств становится очевидной при обращении к тексту Бертинских анналов, под 839 г. повествующих о появлении руси в Ингельгейме — столице франкского императора Людовика Благочестивого на Рейне (Назаренко 1999. С. 288 и сл.). Византийский император Феофил с греческим посольством прислал также неких людей, «утверждавших, что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos); король их, именуемый хака-ном, направил их к нему (Феофилу. — В. П.), как они уверяли, ради дружбы». Феофил просил, «чтобы по милости императора с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться [на родину], так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не желал, чтобы они возвращались этим путем… Тщательно исследовав [цели] их прибытия, император узнал, что они из народа (рода) шведов (свеонов), и, сочтя их скорее разведчиками и в этой стране (Византии), и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их.»

Судьба этого посольства, как и его маршрут в Константинополь, остаются неизвестными. Подозрительность же Людовика имела все основания: он принужден был без конца сражаться с викингами. Подозрительность эта оказалась провидческой и в отношении Византии: через двадцать лет в 860 г. русь напала на Константинополь как раз тогда, когда император Михаил был в походе — видимо, у руси действительно была неплохая «разведка».

Что касается варварских народов, через земли которых лежал путь руси в Византию, то очевидно, что Феофил не мог обвинить в чрезвычайной дикости хазар, с которыми Византия находилась в союзнических отношениях и которые пропустили в Константинополь русское посольство. Скорее всего, венгры, находящиеся в конфликте с Византией, были теми «дикими племенами», что перекрывали дорогу русскому посольству (ср.: Новосельцев 1990. С. 206 и сл.), вынужденному искать обходной путь на родину за море, к «своему роду» — свеонам через империю франков по Рейну.

Значит, венгры могли в это время контролировать не только загадочную Леведию Константина Багрянородного (глава 35) к западу от Дона (?), но и проникать в междуречье Ателькузу между Днепром и Карпатами. Естественно предположить, как это делают многие исследователи, что путь русского посольства в Царьград вел по Днепру, пограничной магистрали Хазарии. Однако и донской путь — «осевая» магистраль Хазарского каганата, оказывается в это время под угрозой: хазары в 839 г. отправляют посольство в Византию с просьбой построить крепость на Дону. Саркел был построен там ок. 840 г. (Цукерман 1998), в регионе, где, видимо, уже существовала крепость на другом берегу — Правобережное Цимлянское городище с упомянутым кладом (см. рис. 12, цв. вкл). Напрашивается предположение, что Саркел должен был контролировать переправу через Дон (ср.: Флёров 2011. С. 32–35) подобно днепровскому Киеву.

Существенно, однако, что собственно Киев в это время (830-е гг.) неизвестен ни по письменным источникам, ни археологически. Успевшее стать общим местом предположение о том, что из Киева и направлялось в Константинополь русское посольство 838 г., ни на чем не основано. Не более обоснованы и попытки реконструировать некий Русский (Росский) каганат с опорой на утверждение послов народа Рос о том, что их правитель именуется хаканом. Исследователи, привлекающие данные восточных источников Х в. (ибн Русте и др.) и более поздних о хакане русов, основываются на предположении о том, что эти данные восходят к IX в., но игнорируют контекст самих источников: ведь они помещают ар-рус где-то на болотистом острове, откуда русы совершают походы на славян. Эта информация не дает оснований для реконструкции «каганата» в Восточной Европе (ср.: Петрухин 2011. С. 101–112 и § 3 данной главы).

Историографическая проблема «Русского каганата» сводится, по преимуществу, к вопросу о том, насколько «реальными» были претензии русских правителей на титул кагана, то есть насколько эти претензии могли быть признаны правителями соседних государств. В связи с этим в современной историографии распространен тезис о признании высокого титула за русским правителем, основывающийся на единичной фразе из письма франкского императора Людовика II, отправленного в 871 г. византийскому императору Василию I: Людовик утверждал, что «хаганом мы называем государя авар, а не хазар (в письме они именуются Gasani. — В. П.) или норманнов (Nortmanni. — В. П.), или князя болгар». Фраза свидетельствует о том, что в империи франков, во-первых, мало что знали о хазарах, во-вторых, со времен появления «росов» Бертинских анналов, прочно ассоциировали русь с норманнами, но не признавали заявленных в 838–839 гг. претензий на титул кагана.

Сторонники киевского «Русского каганата» делают из этой фразы парадоксальный вывод о том, что дипломатический довод Людовика направлен против византийской традиции: якобы в «византийской канцелярии» правителя Руси продолжали именовать «хаканом» (допуская норманнское происхождение киевских правителей Аскольда и Дира; ср.: Назаренко 1999. С. 290–291; Горский 2004. С. 54 и сл.). Этот вывод имел бы некоторое право на существование, если бы в той же канцелярии «хаканом» именовали и болгарского князя, но правитель Болгарии в IX в. оставался для империи «архонтом», каковыми оставались для нее и русские князья. Признанным в Византии носителем титула «каган» был только правитель Хазарии (ср.: Литаврин 2000. С. 41; Франклин, Шепард 2000. С. 56)[94].

Очевидно, в Ингельгейме русью себя звали еще «заморские» (не призванные княжить «по праву») варяги, которые, однако, уже освоились на речных магистралях Восточной Европы (о чем свидетельствуют упомянутые клады со скандинавскими руническими граффити). Более того, их предводитель претендовал на хазарский титул «хакан» (каган)[95] и, стало быть, на власть хазарского кагана. Или, напротив, росы объявляли себя подданными хазарского кагана — союзника Византии. Последнее наиболее вероятно, ибо (как уже говорилось) в то же время хазарский каган и бек просили Феофила построить (против венгров?) крепость Саркел на Дону (что и было исполнено в 840 г. — Константин Багрянородный 1991. Глава 42), а для руси в IX в. наиболее актуален был именно донской путь.

С властью хазар руси пришлось столкнуться, по данным письменных источников, как в самой Хазарии, где, согласно автору IX в. Ибн Хордадбеху, с русских купцов, идущих по славянской реке (Дону?), брал десятину их правитель в Хамлидже (Итиле — см. Калинина 1986), так и в подвластных ей славянских землях, в том числе в «польской земле», где обосновались, по летописи, Аскольд и Дир. Можно считать, что подчинение Рюриком муромы в низовьях Оки, на границе вятичей, данников хазар, и овладение Киевом русской дружиной Аскольда и Дира отражают единую тенденцию в процессе становления Древнерусского государства, выступающего соперником Хазарии в Восточной Европе.

Появление руси в польской (полянской) земле, как и первое ее появление в Западной Европе (839 г.), очевидно связано с евразийским геополитическим контекстом.

Кризис в каганате возник в связи с вторжением печенегов и вытеснением ими венгров — возможно, инспирированным самой Хазарией, опасавшейся усиления венгров (Цукерман 1998); к венграм примкнули кавары. Время вторжения печенегов и отступления венгров за Днепр в Ателькузу неясно. Традиционно (с эпохи раннего средневековья) за дату изгнания венгров из Леведии принимают 889 г., под которым в Хронике Продолжателя Регинона рассказывается о жесточайшем народе венгров, вышедшем из бесконечных болот, образованных разливом Танаиса — то есть от устья Дона. Однако, как справедливо полагает А. В. Назаренко (1993. С. 107, 109), это известие связано с вторжением венгров в Центральную Европу, а не с изгнанием из Леведии: исход венгров увязывается с традиционной географической номенклатурой — «скифские» варвары выходили откуда-то из болот Меотиды.

У нас имеются, однако, источники, которые могут несколько прояснить общую геополитическую ситуацию. В первую очередь, это русская Начальная летопись, рассказывающая под 859 г. о дани, которую берут со словен новгородских, кривичей и мери варяги из-за моря, и о дани хазарской с полян, северян и вятичей. Этот рассказ совпадает с упомянутыми данными Ибн Русте, который рассказывает о господстве над славянами (ас-сакалиба) народа ар-рус на севере — они приходят на кораблях с «острова русов» (ср.: Новосельцев 1965. С. 397 и сл.; Lewicki 1977. P. 39 и сл.), стало быть, не из Восточной Европы, а из-за моря. На юге же, согласно арабскому автору, дань со славян собирают не собственно хазары, а венгры — вассалы хазар.

К 860-м гг. ситуация в степи приводит к очередным далеким передвижениям венгров. Под 862 г. Бертинские анналы описывают первое вторжение венгров в Восточнофранкское королевство. В это время Киев и Днепровский путь, в том числе и пороги, которых так опасалась русь из-за угрозы печенегов в Х в., видимо, оказались свободными. Вероятно, руси удалось утвердиться в Киеве к 860 г. в период венгеро-печенежского конфликта, на что указывал еще Й. Маркварт (Marquart 1903. P. 33–35), но Левобережье Днепра еще оставалось под номинальной властью Хазарии (и некогда союзных ей венгров).

Очевидно, к этому времени относятся и данные т. н. Баварского географа по этногеографии Восточной Европы, составленного во второй половине IX в. В этом контексте перечисляются Кациры (хазары) с их 100 городами, Руцци (русь), неясные славянские племена — Форсдерен лиуды, Фреситы, Серавицы, Луколане; и за ними — Унгаре (показательно, что этникон, передающий имя венгров, дан в славянизированной передаче), Висляне — польское племя в бассейне Вислы — и другие западные славянские племена. Ясно, что речь идет о времени до «обретения Родины» венграми, когда русь уже соседствует с хазарами, захватив Киев (ср.: Назаренко 1993. С. 7 и сл., комментарий на с. 45–46), а венгры пребывают в Ателькузу.

«Повесть временных лет» сообщает о движении венгров мимо Киева лишь под 898 г., чтобы увязать это движение с вторжением венгров в Моравию и рассказом о начале славянской письменности (см. далее в главе VI, а также Петрухин 1995. С. 80 и сл.). Напомним, что миссионерская деятельность Кирилла и Мефодия охватывает Причерноморскую (?) Хазарию на востоке (там миссионеры еще столкнулись в венграми), Моравию в Центральную Европу и Рим (где искал поддержки Кирилл) на западе. В ПВЛ под 882 г. говорится о том, что князь Олег, наследник Рюрика, со своей русской и словенской дружиной, идущей из Новгорода и взявшей Смоленск на Верхнем Днепре, остановился перед взятием Киева на урочище Угорском, которое получило название после того, как венгры по пути за запад стояли там вежами. Олег выманивает на торг Аскольда и Дира, притворившись купцом, идущим в греки (первое упоминание «пути из варяг в греки» в историческом контексте), убивает их, как узурпаторов, провозглашает Киев столицей («матерью городов русских»). Тогда же варягами и словенами Олега было принесено в Среднее Поднепровье имя «Русь, Русская земля».

Затем (под 883 г.) летописец рассказывает, как князь «примучивает» правобережных древлян и берет с них дань (по черной куне), присваивает дань с левобережных северян (884 г.) и радимичей (885 г. — по щьлягу), заявляя о своей вражде к хазарам (ПВЛ. С. 14). Летописные даты, как уже говорилось, условны, но геополитическая ситуация обрисована верно: примечательно, что в 881 г. венгры с частью вышедших из-под власти кагана хазар (кавары) совершают очередной поход дальше на запад, в Центральную Европу (на Вену — Шушарин 1997. С. 168). Олег смог свободно присвоить хазарскую дань со славян Левобережья Днепра, воспользовавшись кризисом в Хазарии, после ухода венгров из Леведии, занятой печенегами (которые отделили приднепровских славян от Хазарии), на запад в Ателькузу и далее.

Заметим, что и после обретения венграми родины на Дунае, в Паннонии, византийская политика Руси соотносилась с активностью венгров: князь Игорь решился на реванш — поход на Царьград в 944 г. (после поражения в 941 г.), когда под стенами его в 943 г. побывали венгры (ПВЛ. С. 23). Походы Святослава (968–971) на Византию также чередовались с нашествиями венгров, которые присутствовали и в войске Святослава (ср. Лев Диакон — VI. 12 — именовал их гуннами, а русских — скифами/тавроскифами).

Геополитические перемены опять-таки сказались на денежном обращении в Восточной Европе IX в.: на последнюю четверть этого столетия приходится кризис в поступлении восточного серебра в Восточную и Северную Европу. Еще И. И. Ляпушкин (1968. С. 152) связывал этот кризис с вторжением печенегов в южнорусские степи (ср.: Noonan 1985). Однако кочевники едва ли могли так прочно перекрыть речные пути, которые еще контролировались хазарскими крепостями. Скорее торговую блокаду устроила Хазария в ответ на экспансию Руси (Петрухин 1995. С. 93).

Русь готова была к конфликту: Ибн Хордадбех сообщает, что русские купцы добирались не только до Багдада через столицу хазар, но и до Константинополя по Румийскому (Черному) морю. Это известие можно датировать 880-ми г.[96], временем окончательной редакции «Книги путей и государств». Но Византия не могла насытить рынки Восточной и Северной Европы монетой: в империи существовали ограничения на вывоз драгоценных металлов, а серебра недоставало самим грекам — они должны были перечеканивать арабскую монету (Нахапетян, Фомин 1994).

Кроме того, для подписания выгодного договора с Византией (911 г.) Руси необходимы были чрезвычайные усилия — поход всех подвластных Олегу племен на Царьград, описанный в летописи под 907 г. В результате торговые экспедиции руси в Константинополь стали ежегодными — таковыми описывает их Константин Багрянородный в середине Х в. Приток же монеты в Восточную и Северную Европу возобновился ранее — в начале Х в. из державы Саманидов через Волжскую Болгарию — в обход Хазарии. Тогда монеты появляются и в Киеве.

Еще одной загадкой IX в. остаются древности Киева и других городских поселений, упоминаемых той же летописью в связи с событиями второй половины IX в. Ни в Киеве, ни в Новгороде, ни в Белоозере, Полоцке, Ростове, Муроме и Смоленске не обнаружено слоев IX в. И если проблема начальной новгородской истории традиционно решается с опорой на саму новгородскую топонимику, и Городище со слоями второй половины IX в. признается начальным Новгородом (Носов, Горюнова, Плохов 2005. С. 29–31), то в округе Киева таких памятников нет (ср. в главе VII и Зоценко 2010).

Сходный с Новгородским Городищем памятник есть под Смоленском — это знаменитое Гнёздово, но и в Гнёздове нет комплексов IX в. Это дает некоторым исследователям свободу в обращении с летописью, датировки и известия которой признаются лишенными исторических оснований: в соответствии с теми или иными тенденциями исследовательского поиска, Киев может быть объявлен столицей пресловутого Русского каганата уже в начале IX в. (Седов 1999) или, наоборот, передатировать все летописные известия, отнеся вокняжение Олега к началу Х в. (Цукерман 2000) и т. п.

Собственно археологические проблемы, в том числе сложнейшая проблема начального формирования городского культурного слоя, не могут служить прямым основанием для исторических реконструкций. Вместе с тем новые археологические исследования в Киеве обнаруживают специфические черты, сближающие первоначальный город с ранними поселениями Северной и Восточной Европы IX–X вв. «Город Владимира» на киевской Горе в Х в. был занят курганным могильником — видимо, за исключением небольшого детинца или княжеского двора; городская жизнь сосредоточивалась в низменной части на Подоле. Планировка этого поселения напоминает его исследователям планировку Хедебю и подобных ему балтийских виков. Сходную планировку, впрочем, имеет начальная Старая Ладога и Гнёздово, что было связано с ориентацией ранних городских поселений на «средства коммуникации», берег реки или моря, торговлю и т. п. (ср. Сагайдак, Мурашева, Петрухин 2008; Славяне и скандинавы; Леонтьев 1989. С. 80). Кстати, эта ориентация, если верить летописи, позволила Олегу без труда выманить Аскольда и Дира «на торг».

Помимо северно-европейских традиций два главных центра Х в. на Днепровском пути — Киев и Гнёздово, Среднее и Верхнее Поднепровье — связывает также традиция славянская в широком смысле: кроме роменских черт в материальной культуре двух центров и регионов обращает на себя внимание влияние Великой Моравии (Петрухин, 2011. С. 236–240; ср. о киевских древностях — Зоценко 2010. С. 462–463)[97]. Характерно, что «Повесть временных лет» увязывает историю начальной Руси с этими регионами во временных рамках княжения Вещего Олега, когда князь присваивает хазарскую дань, а угры-венгры проходят мимо Киева в Моравию (см. подробнее в главе VI).

Константин Багрянородный отмечает (глава 41, комментарий: 399), что после вторжения венгров (896 г.) население Моравии «разбежалось» — и это является важным датирующим фактом. Видимо, при Олеге для представителей славянского мира в широком смысле действительно открываются пути в Верхнее Поднепровье. Это помогает объяснить и отсутствие ранних находок IX в. как в Киеве, так и в Гнёздове: городские поселения начинают интенсивно развиваться после подчинения их Олегом и включения в формирующуюся городскую сеть Древнерусского государства. Тогда же Среднее Поднепровье, с Киевом и «северянским» Черниговом (в конце Х в. к ним добавился построенный при Владимире Переяславль), становится доменом киевского князя и Русской землей в узком смысле — центром, к которому «тянут» все остальные земли, подвластные русским князьям (см. главу VIII).

§ 3. Хазария, Русь и славяне: контроль над международными коммуникациями

Источниковая база по истории Хазарии чрезвычайно скудна собственно историческими известиями. Еврейско-хазарская переписка велась по правилам риторики, в ней не было места датам. Данные по исторической географии в письме хазарского царя Иосифа обнаруживают стремление описать идеальные пределы его царства. Включение списка крымских городов в пространную версию письма Иосифа может быть связано с энтузиазмом

А. Фирковича, открывшего этот документ. В пространной редакции письма царь перечисляет подвластные ему «многочисленные народы» у реки Итиль (Волги), называя их имена: это Бур-т-с, Бул-г-р, С-вар, Арису, Ц-р-мис, В-н-н-тит, С-в-р, С-л-виюн. Далее в описании Иосифа граница его государства поворачивает к «Хуваризму» — Хорезму, государству в При-аралье, а на юге включает С-м-н-д-р и поворачивает к каспийским «Воротам» (Баб-ал-Абвабу) и горам (см. Коковцов 1932. С. 98 и сл.). Далее граница Хазарии идет к «морю Кустандины» — «Константинопольскому», то есть Черному, где Хазария включает местности Ш-р-кил (Саркел на Дону), С-м-к-р-ц (Таматарха — Тмуторокань), К-р-ц (Керчь) и др. Оттуда граница поворачивает на север к племени Б-ц-ра, которые кочуют до границ области Х-г-риим.

Многие имена народов, которые, по Иосифу, платят дань хазарам — буртасы, болгары, достаточно надежно восстанавливаются и имеют соответствия в других источниках. Так, Ц-р-м-с — черемисы, средневековое название марийцев, финноязычного народа в Среднем Поволжье. Описываемая ситуация очевидно восходит к эпохе расцвета каганата в первой половине IX в.: в 60-е гг. Х в., когда составлялось письмо царя Иосифа, едва ли была возможна какая бы то ни было зависимость народов Среднего Поволжья, прежде всего — принявших ислам болгар, от гибнущего каганата. За черемисью следует список славянских данников. В этниконе В-н-н-тит видят имя вятичей/вентичей, которые жили по Оке (сближаемые с вятичами славяне — носители боршевской культуры — в верховьях Дона). Следующий этникон — С-в-р — означает северян, живущих на Десне. Термин С-л-виюн, завершающий эту часть списка данников (Коковцов 1932. С. 98), относится к общему названию славян: здесь можно подразумевать всю совокупность славянских данников, включая левобережных радимичей и правобережных киевских полян (радимичей упоминает как данников хазар летопись под 885 г. — ПВЛ. С. 14).

Еще сложнее — с конкретным историко-археологическим приурочением тех или иных «реалий» письменных текстов. Наибольшую полемику в литературе вызвала локализация города «Вантит»: этот город (мадина) арабских источников, упоминаемый в разных огласовках (Ва. ит, Вабнит) на окраине славянских земель, вызывает ассоциации с В-н-н-тит письма Иосифа. Хотя хазарский царь имеет в виду народ данников, а арабские авторы — город, контекст упоминания этих «реалий» практически идентичен: Вантит — город в крайних пределах славян где-то у границ печенегов и/или венгров. Отсюда разброс в локализации города между востоком и югозападом восточнославянского ареала — между вятичами и древнерусским городом Витичевым на Днепре (по версии Д. Е. Мишина — Мишин 2002. С. 54–58: ср.: Калинина 2003. С. 207 и сл.).

Как мы видели, письмо Иосифа помещает народ В-н-н-тит рядом с народами Поволжья. Еще Б. А. Рыбаков, опираясь на поздние данные ал-Идриси (XII в.), предположил, что Вантит расположен на пути из Киева в Болгар. Рыбакова впечатлил комплекс «роменско-боршевских» памятников на правом берегу р. Воронеж к северу от города, прежде всего — городище «Михайловский кордон» (9 га), и воронежские исследователи обозначили этот комплекс именем «Вантит» (ср.: Пряхин и др. 1997/1; Винников 1995. С. 69–72), подчеркивая условность наименования и необходимость создания охранной зоны и комплексного исследования памятников.

Без систематического исследования невозможно представить себе историческое место этого действительно уникального комплекса, в том числе и в отношении проблемы даннической зависимости от Хазарии. Еще в XIX в. краеведы обратили внимание на название одного из городищ — «Козарское», что вызывало ассоциации с летописным обозначением хазар (козаре) и хазарским присутствием в регионе (см. Пряхин и др. 1997/1. С. 3)[98]. Материалы раскопок немногочисленны: на городище Белогорское–1 обнаружена типично славянская «боршевская» керамика вместе с керамикой «смешанного славяно-салтовского облика» и собственно салтовская посуда. Есть она и на городище «Михайловский кордон» (Пряхин и др. 1997/2. С. 25; ср.: Винников 1995. С. 81–84; Винников, Синюк 2003. С. 175).

А. З. Винников (1995. С. 128–148) рассматривает славяно-хазарские отношения на Дону в широком контексте этнокультурного взаимодействия славянской и салтово-маяцкой культуры, включая проблему керамического производства, взаимовлияния в сфере домостроительства, торговли, отмечая, что сходные проблемы археологические источники позволяют ставить и в отношении Среднеднепровского региона. Действительно, на воронежских памятниках встречается волынцевская керамика (Винников, Синюк 2003. С. 224), характерная для той среднеднепровской культуры, которая развивалась в VIII — начале IX в. под непосредственным воздействием сал-товской.

Можно ли говорить, вслед за арабскими авторами, о городах в степном и лесостепном регионе? С. А. Плетнева (Плетнева 2002) в работе о городах Хазарии (с характерным примечанием — «к постановке проблемы») выделяет несколько зон градообразования: под властью Хазарии стали возрождаться античные города Боспора — Фанагория, Таматарха (Самкерц), Керчь[99]. Еще одну зону можно считать «контактной» — это был Дагестан со старыми «столицами» Хазарии Семендером и Беленджером, прямыми контактами с зоной влияния городских цивилизаций Ирана (Дербент) и Закавказья. Иной была ситуация в степи, где возникли укрепленные поселения на новом месте. С. А. Плетнева считает, что они должны были контролировать коммуникации — дороги, связывающие новую столицу Хазарии в дельте Волги Итиль и Дербент — поселения у ст. Шелковская и Некрасовская на Тереке (где, по Плетневой, могли находиться караван-сараи и таможни).