Зачем убили Джона Кеннеди. Правда, которую важно знать

В кульминационные моменты холодной войны сопротивление Джона Кеннеди давлению сторонников нанесения первого удара в сочетании с сообразительностью и готовностью к уступкам Никиты Хрущева спасло жизни миллионов людей, а возможно и существование самой планеты.

Однако в те дни, когда компромисс считался изменой, американские военачальники не были удовлетворены тем, как урегулировали кризис Кеннеди и Хрущев. Объединенный комитет начальников штабов был возмущен отказом Кеннеди от нападения на Кубу и его известными уступками Хрущеву. Макнамара вспоминал, как откровенно выражали свои чувства генералы: «После того, как Хрущев согласился вывести ракеты, президент Кеннеди пригласил начальников штабов в Белый дом, чтобы поблагодарить их за поддержку во время кризиса, и там произошла одна ужасная сцена. Лемей вышел, сказав: “Мы проиграли! Мы просто обязаны сегодня же войти туда и выбить их!”»117

Роберт Кеннеди тоже был поражен гневными нападками начальников штабов на президента. «Реакция адмирала [Джорджа] Андерсона на новости, — отмечает он, — была такой: “Нас поимели”»118.

«Военные безумны, — сказал президент Кеннеди Артуру Шлезингеру. — Они хотели это сделать»119. Однако, как бы не злились военачальники на Кеннеди за урегулирование ядерного кризиса, через год их гнев будет еще сильнее. Они станут свидетелями того, как «президент холодной войны» не только откажется от первого удара, но и решительно возьмет курс на примирение с врагом.

Утром в воскресенье 28 октября после того, как Кеннеди и Хрущев согласились взаимно отозвать свои самые грозные ракеты, Джон Кеннеди отправился на мессу по случаю Дня благодарения в Вашингтон. Когда они с Дейвом Пауэрсом садились в служебный автомобиль, Кеннеди посмотрел на Пауэрса и сказал: «Дейв, сегодня у нас есть еще один повод помолиться»120.

В Гефсиманском аббатстве ответ Томаса Мертона на разрешение Карибского кризиса также выразился в благодарственной молитве. Он написал Даниэлю Берригану: «Что касается Кубы, слава Богу, на этот раз мы избежали последствий нашей собственной глупости. Мы успешно попадаем в позиции, где нужно “нажимать кнопку” и т. п. Я все больше осознаю, что весь этот военный вопрос — девять десятых нашей собственной сфабрикованной иллюзии… Я думаю, что Кеннеди хватает здравого смысла, чтобы избежать наихудших неправедных деяний, он действует так, будто знает, что надо делать. Но, похоже, мало кто еще это понимает»121.

Что касается урегулирования президентом кризиса, Мертон написал Этте Гуллик в Англию: «Конечно, обстоятельства были такими, какими были, у Кеннеди практически отсутствовали альтернативы. Я же возражаю против того, чтобы обстоятельства были такими, как результат глупости и близорукости политиков, у которых нет как таковых политических взглядов»122.

В письме Этель Кеннеди он продолжил эту мысль: «Кубинское дело было крайне опасным, но в таких обстоятельствах, я думаю, Джон Кеннеди справился с этим очень хорошо. Я говорю об обстоятельствах, потому что только мимолетный взгляд на эту ситуацию доставляет радость. Это был кризис, нужно было что-то делать, и выбор был лишь из нескольких зол. Он выбрал наименьшее из зол, и это сработало. В целом все это продолжает оставаться гадким»123.

Днем в воскресенье 28 октября, после разрешения кризиса, Роберт Кеннеди вернулся в Белый дом и долго беседовал с президентом. Когда Роберт собрался уходить, Джон сказал, намекая на смерть Авраама Линкольна: «Этим вечером мне нужно пойти в театр». Его брат ответил: «Если пойдешь ты, пойду с тобой и я»124. Прошло не так много времени, прежде чем это случилось с обоими.

Третьим заливом Свиней для Джона Кеннеди было его обращение к студентам Американского университета в Вашингтоне. Редактор Saturday Review Норман Казинс так обобщил смысл этой замечательной речи: «10 июня 1963 г. в Американском университете президент Кеннеди предложил положить конец холодной войне»125.

«Рыцарь» холодной войны Джон Кеннеди возвращался в прямом библейском смысле этого слова (teshuvah — «возвращение к Богу» в Еврейских писаниях, metanoia — «переосмысление» по-гречески, «покаяние» (repentance) — по-английски). В Карибском кризисе Джон Кеннеди как президент Соединенных Штатов начал раскаиваться и отворачиваться от соучастия в худшем проявлении американского империализма — готовности уничтожить мир, чтобы «спасти его» от коммунизма. Тем не менее, отойдя от края пропасти, Кеннеди, казалось, был не способен начать движение в новом направлении.

После разрешения ракетного кризиса он был одновременно полон надежд и разочарований. Неизбежность всеобщего уничтожения заставила его и Хрущева искать пути к новым переговорам. Однако на протяжении нескольких месяцев после кризиса противникам, казалось, никак не удавалось использовать эту возможность.

Они сходились во мнении, что запрещение ядерных испытаний должно стать очередным важным шагом от края пропасти. Тем не менее у того и у другого была уже история проведения ядерных испытаний, загрязнявших атмосферу и усиливавших напряженность. В ответ на ядерные испытания Советского Союза летом 1961 г. Кеннеди возобновил 25 апреля 1962 г. в США испытания в атмосфере. Затем с апреля по ноябрь 1962 г. Соединенные Штаты осуществили серию из 24 ядерных взрывов в южной части Тихого океана126.

В контексте их хрупкого перемирия в ракетном кризисе и ядерных испытаний в манере «око за око» Кеннеди и Хрущеву было чрезвычайно трудно договариваться о запрещении испытаний. Хрущев заявил, что Соединенные Штаты используют свое условие об инспектировании ядерных полигонов как стратегию шпионажа за СССР. Во имя мира он уже согласился на условие США о трех ежегодных инспекциях, но это привело лишь к тому, что американцы вдруг потребовали больше. Кеннеди на это ответил, что Хрущев неправильно понял исходную позицию США. На что Хрущев просил посредника передать:

«Можете сказать президенту, что я принимаю его объяснение о честном недопонимании и предлагаю двигаться дальше. Но следующий шаг за ним»127.

Кеннеди принял вызов Хрущева. Его речь в Американском университете преодолела мертвую точку, изменив контекст. Выразив понимание позиции русских, Кеннеди достучался до Хрущева. Теперь у них было пять с половиной месяцев, оставшиеся до убийства Кеннеди, для выстраивания мирных отношений. В то время как речь Кеннеди вызвала доверие Хрущева, между президентом и его собственными военными советниками и советниками по разведке разверзлась еще бóльшая пропасть. Для Пентагона и ЦРУ высказывания президента о мире в Американском университете, казалось, сделали его сообщником врага.

Их противодействие Кеннеди можно понять с точки зрения независимости, которую они приобрели за время холодной войны. Мы уже видели, как президент Трумэн ликовал при бомбардировке Хиросимы. Из-за своей неспособности понять страдания людей, попавших в зону ядерного гриба в Хиросиме и Нагасаки, администрация Трумэна открыла эру атомной дипломатии, в основе которой была гордыня. Чрезвычайно самоуверенный из-за пока «эксклюзивного» обладания атомной бомбой Трумэн пытался диктовать Советскому Союзу послевоенные условия в Восточной Европе. Через месяц после Хиросимы на лондонской встрече министров иностранных дел Советы отклонили требования США, подкрепленные атомным оружием. Джон Фостер Даллес, присутствовавший на лондонской встрече, расценил это как начало холодной войны128. В сентябре 1945 г. Трумэн заявил, что он не заинтересован в международном контроле над ядерным оружием. Если другие страны желают «догнать» Штаты, сказал он, «им [придется] делать это самим, как это делали мы». Трумэн согласился с комментарием друга о последствиях этой политики: «Тогда, господин президент, вот что последует за этим. Начало гонки вооружений»129.

Трумэн продолжал использовать бомбу в качестве угрозы для того, чтобы заставить Советы идти на уступки. Он считал, что успешно применил эту стратегию в Иране всего через семь месяцев после Хиросимы и Нагасаки. Советская армия продолжала оккупировать территории на севере Ирана, стремясь получить доступ к нефтяным месторождениям, подобным тем, что были у англичан на юге. Позже Трумэн рассказывал сенатору Генри Джексону, как вызвал в Белый дом советского посла Андрея Громыко. Президент потребовал, чтобы советские войска эвакуировались из Ирана в течение 48 часов, иначе Соединенные Штаты используют свое атомное оружие. «Мы сбросим бомбу на вас», — сказал он Громыко. Войска были выведены в 24 часа130.

Для сдерживания Советского Союза на более широком фронте Соединенные Штаты применяли стратегию «холодной войны». Политика сдерживания была сформулирована сотрудником Госдепартамента, дипломатом Джорджем Кеннаном, и опубликована в журнале Foreign Affairs под псевдонимом «Х» в июле 1947 г. Хотя Кеннан заявлял, что цель сдерживания была более дипломатической и политической, нежели военной, Пентагон окружил СССР американскими военными базами и силами патрулирования.

Чтобы соответствовать эффективности тоталитарного врага, военачальники США настаивали на введении закона, который позволит привести нацию в состояние постоянной готовности к войне. Таким образом, Закон о национальной безопасности 1947 г. заложил основы полицейского государства с его составляющими: Советом национальной безопасности, Советом по ресурсам для нужд национальной безопасности, Советом по вопросам снабжения, Советом по исследованиям и разработкам, Министерством обороны, Объединенным комитетом начальников штабов и Центральным разведывательным управлением (ЦРУ)131. Прежде чем был принят этот закон, госсекретарь Джордж Маршалл предупреждал президента Трумэна о том, что тот предоставляет новому разведывательному агентству «почти неограниченные» полномочия132, об этой критике ЦРУ Трумэн вспомнит слишком поздно — после убийства Джона Кеннеди.

Совет национальной безопасности при Трумэне сделал 18 июня 1948 г. следующий шаг в «зыбучие пески» ЦРУ и утвердил сверхсекретную директиву NSC 10/2, которая давала санкции американской разведке на проведение широкого спектра тайных операций: «пропаганда, экономическая война, превентивные спецоперации, включая саботаж, антисаботаж, подрывные и эвакуационные работы; подрывная деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и силам освобождения из числа политэмигрантов»133. ЦРУ теперь обладало полномочиями военизированной организации. Джордж Кеннан, который способствовал принятию NSC 10/2, сказал позже в свете истории, что это была «самая большая ошибка, когда-либо совершенная им»134.

Поскольку NSC 10/2 санкционировала нарушения международного права, она также сделала нормой ложь официальных органов власти, как незаменимое прикрытие. Все подобные мероприятия надлежало «планировать и реализовывать так, чтобы ответственность правительства США не была очевидной для непричастных к делу лиц, а в случае выявления участия правительства США у него должна быть возможность правдоподобно отрицать ответственность за них»135. Доктрина национальной безопасности на основе «правдоподобного отрицания» соединила ложь с лицемерием. Это породило Франкенштейна.

Правдоподобное отрицание поощряло автономию ЦРУ и других тайных (разведывательных) агентств от правительства. Чтобы защитить видимую власть правительства от протестов и осуждения, ЦРУ было уполномочено не только нарушать международное право, но и делать это с минимумом согласований. Автономность ЦРУ шла рука об руку с правдоподобным отрицанием. Чем более расплывчатым был приказ президента, тем он лучше подходил для последующего «правдоподобного отрицания». И чем меньше было согласований, тем более творчески подходило ЦРУ к толкованию того, о чем думал президент, особенно тот президент, который был с ним так не согласен, что хотел разорвать ЦРУ на тысячу кусочков и развеять по ветру.

На слушаниях по операциям разведки США в Сенате в 1975 г. под председательством сенатора Фрэнка Черча официальные представители ЦРУ неохотно рассказывали о своих попытках ликвидировать Фиделя Кастро. В конце 1960 г., без ведома президента Дуайта Эйзенхауэра, ЦРУ связалось с представителями преступного мира Джоном Росселли, Сэмом Джанканой и Сантосом Траффиканте и предложило им $150 000 за убийство Кастро136. Гангстеры были счастливы получить заказ от правительства США на убийство человека, который позакрывал их казино на Кубе. Они надеялись, что в случае успеха поставленный США преемник Кастро снова позволит им открыть казино.

Весной 1961 г. без ведома нового президента Джона Кеннеди Отдел технического обслуживания ЦРУ подготовил партию ядовитых таблеток для Кастро. Таблетки были отправлены на Кубу через Джона Росселли. Замысел не удался, потому что кубинские агенты ЦРУ не смогли подобраться к Кастро достаточно близко, чтобы отравить его137. Цель ЦРУ состояла в том, чтобы убить Кастро незадолго до вторжения в залив Свиней. Как сказал разработчик плана операции в заливе Свиней Ричард Бисселл, «убийство должно было подкрепить план [вторжения]. Предполагалось, что к моменту высадки десанта Кастро будет мертв. Однако очень немногие знали об этом пункте плана»138.

После того как президент Кеннеди уволил Бисселла из ЦРУ за его роль в заливе Свиней, Ричард Хелмс[14], его преемник в качестве заместителя директора по планированию продолжил начатую Бисселлом разработку сценария по устранению Кастро. Хелмс признался комитету Черча, что он ни разу не проинформировал ни президента, ни вновь назначенного директора ЦРУ Джона Маккона о планах убийства. Он также не посвящал в эти планы никого из администрации Кеннеди. Хелмс сказал, что он не собирался утверждать план убийства, потому что не считал убийство предметом, который возможно было обсуждать с высшим руководством139. Когда его спросили, был ли проинформирован президент Кеннеди, Хелмс ответил, что «никто не хочет компрометировать президента Соединенных Штатов, обсуждая в его присутствии убийство лидеров иностранных государств»140. Он также не запрашивал разрешения специальной группы, курировавшей антикастровскую программу, потому как, по его словам, «он не мог представить себе, что такая вещь, как планирование убийства, может обсуждаться большой группой людей, заседающих в правительстве Соединенных Штатов»141.

Джон Маккон и другие члены администрации Кеннеди утверждали, что «убийство выходило за рамки антикастровского плана»142. Однако Ричард Хелмс и другие сотрудники ЦРУ продолжали разрабатывать сценарии убийств вопреки воле президента.

В ноябре 1961 г., через семь месяцев после вторжения в залив Свиней, Джон Кеннеди спросил журналиста Тэда Шульца во время личной беседы в Овальном кабинете: «Что бы вы подумали, если бы я приказал убить Кастро?» Ошарашенный Шульц сказал, что он против политических убийств в принципе и, в любом случае, сомневается в том, что это решило бы кубинскую проблему. Президент откинулся на спинку кресла, улыбнулся и сказал, что проверял Шульца и согласен с его точкой зрения. По словам Кеннеди, «он находился под большим давлением со стороны советников из спецслужб (которые не были названы), настаивающих на устранении Кастро, но сам он выступал категорически против на том основании, что, по моральным соображениям, Соединенные Штаты никогда не должны участвовать в политических убийствах».

«Я рад, что вы считаете так же», — сказал Кеннеди Шульцу143.

Ричард Хелмс, однако, так не считал. Хелмс был известен как «человек, умеющий хранить секреты», и это стало названием его биографии144. Он был мастером использования возможностей правдоподобного отрицания, примером чего стало его руководство и контроль планов ЦРУ по организации убийства Кастро. Как рассказал Хелмс в своих показаниях Комитету Черча, он и другие ветераны холодной войны из числа сотрудников ЦРУ считали, что знают намерения президента лучше, чем сам президент. Такой подход создал проблему для ЦРУ и его союзника Пентагона, когда президент Кеннеди стал действовать по собственному разумению и решил положить конец холодной войне.

На протяжении нескольких недель, предшествовавших выступлению в Американском университете, Кеннеди тщательно готовился одним прыжком перейти к миру. Сначала он присоединился к премьер-министру Великобритании Гарольду Макмиллану, предложив Хрущеву новые переговоры на высшем уровне по договору о запрещении ядерных испытаний. Они предложили провести эти переговоры в Москве, что само по себе было жестом доверия. Хрущев согласился.

Чтобы показать серьезность своих намерений в переговорах, Кеннеди решил приостановить американские испытания в атмосфере в одностороннем порядке. Окруженный советниками, которые были сторонниками продолжения холодной войны, он принял решение самостоятельно — без их рекомендаций и консультаций. Ступая на этот путь, он знал, что немногие поддержат его, а кто-то может и помешать ему, прежде чем он доберется до цели. Он объявил о своей односторонней инициативе в Американском университете как о быстром способе начать переговоры о запрещении испытаний.

Как в своей речи, так и в своих действиях Кеннеди пытался ликвидировать плоды 18-летнего американо-советского раскола на два лагеря. Он видел агрессивность США по отношению к русским, достигшую пика в настойчивом стремлении Пентагона нанести превентивные удары по кубинским пусковым установкам для ракет. Принимая весной 1963 г. решение уйти от демонической диалектики холодной войны, Кеннеди знал, что у него мало союзников в его собственном правительстве.

Кеннеди изложил свои мысли о том, что он назвал «речью о мире», советнику и спичрайтеру Соренсену, и отправил его работать. Лишь некоторые из советников что-то знали о проекте. Один из них, Артур Шлезингер, рассказывал: «Нам было предложено выслать свои лучшие идеи Теду Соренсену и никому об этом не говорить»145. Накануне выступления советские чиновники и корреспонденты Белого дома были в общих чертах предупреждены. Им сказали, что речь будет иметь важное значение146.

Президент Кеннеди представил свой доклад выпускникам Американского университета 10 июня 1963 г. как «самую важную тему на земле: мир во всем мире».

«Какой мир я имею в виду? — спрашивает он — Какого мира мы стремимся добиться? Не “американского мира”, навязанного американским оружием. Не мира могилы или рабской покорности. Я говорю об истинном мире, который делает жизнь на земле достойной того, чтобы ее прожить, о том мире, который позволяет людям и нациям развиваться, надеяться и строить лучшую жизнь для своих детей, не о мире исключительно для американцев, а о мире для всех людей, не о мире только в наше время, а о мире на все времена»147.

Отказ Кеннеди от «мира по-американски, навязываемого всем с помощью нашего оружия» был актом сопротивления тому, что президент Эйзенхауэр назвал в своем «Прощальном обращении» военно-промышленным комплексом. «Это соединение огромного военного истеблишмента и гигантской военной промышленности, — предупреждал Эйзенхауэр за три дня до инаугурации Кеннеди, — абсолютно новое явление для Америки. Его сильное влияние — экономическое, политическое и даже духовное — ощущается в каждом городе, в каждом государственном учреждении, в каждом подразделении федерального правительства…»

«В правительственных кругах мы должны остерегаться необоснованного обретения влияния военно-промышленным комплексом, независимо от того, было ли оно востребованным или непреднамеренным. Предпосылки губительного роста неоправданного влияния существуют и будут сохраняться в будущем»148.

То, что Эйзенхауэр в последние часы своего президентства назвал величайшей угрозой нашей демократии, Кеннеди в разгар своего президентства выбрал целью противостояния. Военно-промышленный комплекс всецело зависел от «мира по-американски, навязываемого всем с помощью нашего оружия». Этот «мир», контролируемый Пентагоном, считался незаменимой системой, чрезвычайно выгодным средством сдерживания и победы над коммунизмом. Идя на большой риск, Кеннеди отвергал основы системы холодной войны.

В своей речи в Американском университете президент Кеннеди отметил, что обычное возражение против точки зрения, которую он предлагал, было таким: а как насчет русских?

«Некоторые утверждают, что бессмысленно говорить о мире, мировом праве и всеобщем разоружении до тех пор, пока лидеры Советского Союза не займут более разумную позицию по этому вопросу. Я надеюсь, что это произойдет. И я считаю, что мы можем им в этом помочь».

Затем он противопоставил наши собственные предубеждения тому, что Шлезингер назвал «приговором, способным произвести революцию в отношении Америки к холодной войне»:

«Но я также считаю, что мы — и каждый из нас в отдельности, и все мы как нация — должны пересмотреть наше собственное отношение к этой проблеме, поскольку наша позиция не менее важна».

Мысль Кеннеди здесь перекликается с Евангелием: «Что ты смотришь на щепку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не чувствуешь?» (Лк. 6:41).

Главная идея речи о мире в Американском университете заключалась в том, что самоанализ является началом установления мира. Кеннеди предлагал выпускникам Американского университета (и всей нации вместе с ними), объединить это внутреннее движение к миру с внешним, которое может существенно изменить ландшафт холодной войны.

«И каждый выпускник этого университета, каждый мыслящий гражданин, обеспокоенный опасностью войны и стремящийся к миру, должен начать с себя, пересмотреть свое собственное отношение к возможностям достижения мира, к Советскому Союзу, к холодной войне, к свободе и миру в нашей собственной стране».

Так закончилась разрушающая все каноны преамбула Кеннеди, его призыв к личному и национальному самоанализу как духовному освобождению для преодоления преград холодной войны и достижения «не только мира в наше время, но и мира во все времена». В своем обращении к выпускникам Американского университета Джон Кеннеди провозгласил выход из холодной войны и поиск новых перспектив для человечества.

Но была одна «пешка» в холодной войне, которая должна была сделать ход, пока не станет слишком поздно: молодой экс-морпех Ли Харви Освальд.

Прослеживая путь Кеннеди через ряд серьезных конфликтов, мы все ближе подходим к вопросу: почему был убит Джон Кеннеди? Теперь же, когда мы начинаем отслеживать путь Освальда, который в итоге должен сойтись в одной точке с путем Кеннеди, у нас возникает странный дополнительный вопрос: почему правительство проявило такое терпение и оказало поддержку предавшему его Ли Харви Освальду?

31 октября 1959 г. Ли Харви Освальд, двумя месяцами ранее уволенный из Корпуса морской пехоты США в Калифорнии, обратился к консулу Ричарду Снайдеру в посольстве США в Москве. Освальд заявил, что целью его визита является отказ от гражданства США. Он вручил Снайдеру написанную собственноручно записку, в которой просил, чтобы его гражданство было аннулировано, и подтверждал свою преданность Союзу Советских Социалистических Республик149. Согласно докладу Уоррена, «Освальд заявил Снайдеру, что он добровольно обещал советским чиновникам, что сообщит им всю информацию о Корпусе морской пехоты и его службе в качестве оператора радиолокационной установки»150. Советским чиновникам, получившим его предложение, Освальд сказал, что «может знать что-то особенно интересное»151.

У Советов была причина полагать, что Освальд знал «что-то особенное». С сентября 1957 г. по ноябрь 1958 г. Освальд служил оператором радиолокационной установки на авиабазе Ацуги в Японии. Расположенная в 60 км к юго-западу от Токио Ацуги служила основной оперативной базой ЦРУ на Дальнем Востоке. Это была одна из двух баз, с которых секретные шпионские самолеты ЦРУ U-2 поднимались в воздух для полетов над Советским Союзом и Китаем. U-2 был детищем сотрудника ЦРУ Ричарда Бисселла, также являвшегося главным режиссером операции в заливе Свиней. В плане организации полетов U-2 над советской и китайской территориями Бисселл тесно сотрудничал с директором ЦРУ Алленом Даллесом. Оператор радиолокационной установки Освальд был маленьким винтиком в машине, но он знал, как она работает. Из его радиолокационной диспетчерской в Ацуги, где у него был допуск к шифровальной работе (что выше, чем допуск к совершенно секретной работе), Освальд регулярно слушал разговоры по радиосвязи U-2152.

После Ацуги Освальд был назначен оператором радиолокационной установки 9-й эскадрильи морской пехоты в Санта-Ане (Калифорния), подчинявшейся более крупной авиабазе в Эль-Торо. Освальд и здесь имел доступ к секретной информации, которая могла представлять интерес для противника в холодной войне. Бывший лейтенант морской пехоты Джон Донован, являвшийся непосредственным начальником Освальда на радиолокационной станции Санта-Ана, сообщил Комиссии Уоррена, что Освальд «имел доступ к данным о расположении всех баз в районе западного побережья, о радиочастотах для всех эскадрилий, обо всех тактических позывных и относительной мощи всех эскадрилий, количестве и типе летательных аппаратов в эскадрилье, командирах, коде аутентификации входа и выхода из ADIZ (зона идентификации ПВО). Он знал диапазон действия нашего радара. Он знал диапазон действия нашего радиопередатчика. И он знал диапазон действия радио и радиолокатора окружавших нас частей»153.

Однако то, что было известно Доновану о причастности Освальда к сверхсекретным U-2, явно не интересовало тех, кто допрашивал его в Комиссии Уоррена. Их игнорирование вопроса об U-2 озадачило Донована. Разве не было крайне важным расследовать доступ Освальда к сверхсекретной информации об U-2 в связи с его дезертирством? Спустя годы Донован рассказал писателю Джону Ньюману, что в конце дачи показаний он спросил адвоката Комиссии Уоррена: «Разве вы не хотите узнать об U-2?» Адвокат ответил: «Мы спросили у вас именно то, что хотели узнать, спросили все, что требовалось на данный момент, и на этом все. Если будет что-то еще, о чем нам понадобится спросить вас, мы это сделаем». Донован спросил другого свидетеля, также знавшего о допуске Освальда к информации об U-2: «Они спрашивали вас об U-2?» Он ответил: «Нет, совсем ничего»154.

Через шесть месяцев после того, как Освальд сбежал в Советский Союз, 1 мая 1960 г., Советы впервые сбили U-2. Потеря самолета-разведчика, пилотируемого Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, расстроила встречу президента Эйзенхауэра и главы СССР Хрущева на Парижском саммите. Гэри Пауэрс позже поднял вопрос, мог ли его самолет избежать крушения, если бы Освальд не передал информацию Советам155. Вопрос Пауэрса был, по крайней мере, разумным. И он подчеркивает истинность того факта, что добровольная передача Освальдом Советам всей информации, которую он узнал во время службы оператором радиолокационной установки, вне всякого сомнения являлась преступлением.

Однако, когда Освальд появился в посольстве США в Москве после года работы на советском предприятии в Минске, американские чиновники приняли его с распростертыми объятиями. Соединенные Штаты не только не собирались преследовать его, но посольство даже предоставило ему кредит для возвращения в страну, которую он предал156. Лояльное отношение к очевидной измене Освальда выразилось и позже в моментальной выдаче ему нового паспорта, что случилось буквально мгновенно. 25 июня 1963 г. в Новом Орлеане Освальду чудесным образом выдали паспорт всего через 24 часа после подачи заявления157. Адресом получения он указал Советский Союз158.

Проанализировав эту странную историю в своем классическом исследовании деятельности Комиссии Уоррена «Пособники» (Accessories after the Fact), Сильвия Мигер пришла к заключению: «Шаг за шагом [Государственный] департамент устранил все препятствия перед Освальдом — перебежчиком и потенциальным экспатриантом, самопровозглашенным врагом родной страны, нагло раскрывшим военные секреты, а после ставшим защитником Фиделя Кастро — на пути из Минска в Даллас»159.

Разумеется, процесс кардинально поменяет курс в Далласе. Там Освальд будет арестован и тут же убит, прежде чем успеет рассказать, что ему было известно об убийстве президента. В Далласе любой свет, который Освальд мог пролить на убийство, немедленно превращался в тьму.

Комиссия Уоррена рассматривала странную терпимость правительства США к очевидному предательству Освальда в первую очередь сквозь призму избирательного прочтения его истории. Когда авторы доклада Комиссии Уоррена упомянули о службе Освальда оператором радиолокационной станции, они забыли указать, что у него был допуск Crypto к шифровальной работе (что выше, чем допуск к совершенно секретной работе), и что его служба имела отношение к сверхсекретной программе полетов U-2, контролируемой ЦРУ160. Опустив такие факты, правительственная история смогла обойти стороной вопросы, возникавшие из предложения Освальдом информации о U-2 Советскому Союзу, его дезертирства в стан врага в разгар холодной войны и его удивительного возвращения в объятия правительства США.

Согласно докладу Комиссии Уоррена, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, готовившим свой план на протяжении нескольких лет, «движимый переполнявшей его неприязнью к окружающему миру»161. По версии правительства Освальд сбежал в Россию, был участником демонстрации Комитета за справедливость для Кубы в Новом Орлеане и убийцей президента в силу психологических причин: «Он был неспособен устанавливать тесные отношения с другими людьми, практически не контактировал с окружающим его миром. Задолго до убийства Освальд выражал ненависть к американскому обществу и противопоставлял ему себя»162. Доклад Комиссии Уоррена описывает Освальда как молодого человека, враждебного к обществу, который впоследствии стал ярым марксистом, бросил свою страну и убил ее президента. В выводе Доклада о мотивации Освальда комиссия приписывает убийце склонность к мании величия, усугубленную марксизмом: «Он стремился застолбить место в истории, сыграть роль “великого человека”, опередившего свое время. Приверженность марксизму и коммунизму, судя по всему, также являлись важным фактором в его мотивации»163.

Если мы отвлечемся от психологической части доклада Комиссии Уоррена и вернемся к истории холодной войны, возникает вопрос, почему бывшего морпеха не арестовали и не осудили еще полтора года назад, когда он вернулся в США из СССР, где заявлял в американском посольстве в Москве о том, что передаст Советам военные секреты (о полетах U-2). В то время как в Далласе его арестуют и убьют в мгновение ока, на протяжение всей своей предшествующей одиссеи в роли предателя, дезертировавшего в Россию и вернувшегося в Соединенные Штаты, Освальд почти со сверхъестественной легкостью избегает осложнений с правительством. В чем заключался секрет иммунитета Освальда к преследованию за предательство Соединенных Штатов в разгар холодной войны? Каким образом этот непримиримый враг своего государства стал своего рода заблудшим сыном, принятым в объятия правительством, которое помогало ему финансово и организационно (выдача паспорта по облегченной процедуре), и в то же время не прекратил демонстрировать верность СССР и Кубе?

Ответ к этой загадке предложил бывший агент ЦРУ Виктор Маркетти, уволившийся с поста специального помощника заместителя директора Управления, разочаровавшись в своей работе. ЦРУ затеяло судебное разбирательство, чтобы не допустить издание книги Маркетти «ЦРУ и культ разведки» (The CIA and the Cult of Intelligence). Что касается Освальда, то Маркетти рассказывал писателю Энтони Саммерсу о программе, запущенной разведкой ВМС в связке с ЦРУ в 1959 г., в том же году, когда Освальд перебрался в СССР: «В то время, в 1959 г., США было очень трудно добывать информацию из Советского Союза; технические средства не были развиты так, как сейчас, и мы прибегали к разного рода ухищрениям. Например, была такая программа разведывательного управления ВМС, по которой подготовили от 30 до 40 молодых людей, которые притворялись недовольными бедными американцами, разочаровавшимися в своей стране и желавшими узнать, что представляет собой коммунизм. Некоторые из них продержались всего несколько недель. Их засылали в Советский Союз или Восточную Европу с тем, чтобы Советы, заподозрив в них американских шпионов, сделали из них двойных агентов либо просто завербовали. Их готовили на различных базах ВМС в США и за рубежом, но руководство программой велось с базы в Нэгс-Хед, Северная Каролина»164.

Рассказ Маркетти о программе контрразведки вполне вписывается в историю Освальда. Он проливает свет на благосклонность правительства США в отношении Освальда. В том, что тот действительно являлся участником такой программы, был убежден и его бывший сосед по комнате в Санта-Ане Джеймс Ботело. Он, впоследствии ставший судьей в Калифорнии, в интервью Марку Лейну заявил, что интерес Освальда к коммунизму был не более чем притворством. Ботело сказал: «Я и сейчас большой консерватор (в 1978 г.), а в те времена придерживался не менее консервативных взглядов. Освальд не был ни коммунистом, ни марксистом. Если бы он был таким, я бы показал ему, почем фунт лиха, как и многие ребята в нашей части»165.

Судья Ботело считал, что «измена» Освальда была не чем иным, как легендой, придуманной для него разведслужбами США: «Я знал, что Освальд не был коммунистом и в действительности являлся противником СССР». Ну а то, что на базе не проводилось настоящее расследование (после того, как сообщили о дезертирстве Освальда в СССР), прямо говорило, что Освальд находится в России по заданию американской разведки. Двое гражданских появились в Санта-Ане, задали несколько вопросов, не взяли никаких письменных показаний и не записали показания свидетелей. Это было самое небрежное расследование, псевдорасследование, проведенное исключительно для галочки… Освальд, как говорили, был единственным в истории морским пехотинцем, когда-либо сбежавшим в мирное время в другую страну, да еще и к коммунистам. Когда руководство Корпуса морской пехоты и разведка решили не углубляться в причины этой «измены», я уже тогда знал то, в чем уверен сейчас, — Освальд был в России по заданию американской разведки»166.

Продолжая размышлять о поисках Джоном Кеннеди путей к достижению мира, отразившихся в его речи в Американском университете, мы можем предвидеть звездопад жизней, которым было суждено прерваться с гибелью этой мечты. Среди них был и Ли Харви Освальд, молодой человек, выполнявший в России задание американских спецслужб. Траектория движения Освальда, закончившаяся встречей с Кеннеди в Далласе, не была определена ни небом, ни судьбой, даже ни пошатнувшейся психикой, как указывалось в докладе Комиссии Уоррена. Освальда направляли спецслужбы. Ли Харви Освальд был пешкой в игре. Он был мелкой сошкой в смертельной игре, конец которой хотел положить Кеннеди. Клетка за клеткой Освальда передвигали по гигантской шахматной доске, раскинувшейся от Ацуги до Москвы, Минска и Далласа. Ради победы в холодной войне руки, передвигавшие Освальда, готовы были пожертвовать им и любой фигурой на этой доске. Однако появился игрок, Джон Кеннеди, который больше не верил в эту игру и грозил перевернуть доску.

Самоанализ, как сказал Кеннеди в Американском университете, является основой мира. В своем обращении он попросил американцев исследовать четыре основных отношения в самих себе, являвшихся важнейшими препятствиями к достижению мира.

«Первое: давайте проанализируем наше отношение к самому понятию мира. Очень многие из нас считают его недостижимым, невозможным в действительности. Однако это опасное, пораженческое убеждение. Из него следует, что война неизбежна, человечество обречено и что мы находимся во власти сил, которыми не в состоянии управлять».

Я хорошо помню воинственный настрой Соединенных Штатов того времени, когда президент Кеннеди произнес эти слова. Помню наше глубоко укоренившееся предубеждение, культивируемое годами пропаганды, в том, что мир с коммунистами невозможен. Догмы нашего катехизиса холодной войны исключали возможность мира с врагом: русским нельзя доверять. Коммунизм мог подорвать саму природу свободы. Надо было вышибать клин клином. В ядерный век это означало быть готовыми уничтожить мир ради спасения его от коммунизма. Заумные аналитики называли это «ядерной дилеммой».

С принятием такого отношения невозможность мира была данностью. Томас Мертон так писал об этом мышлении сторонников холодной войны: «Большая опасность заключается в том, что под гнетом тревоги и страха, чередованием кризиса, разрядки и нового кризиса, народы мира постепенно принимают идею войны, идею подчинения тоталитарной власти и отречения от разума, духа и личного сознания. Великой угрозой холодной войны является постепенное затухание сознания»167. Как заметил Кеннеди, в такой атмосфере мир казался невозможным, что так и было бы, если не изменить базовые отношения. Но как их изменить?

Кеннеди предложил пошаговый выход из нашего отчаяния. В мире дипломатии это соответствовало тому, что Ганди назвал «экспериментами с истиной». Кеннеди сказал, что мы можем преодолеть отчаяние, сосредоточившись «на конкретных действиях и эффективных соглашениях, отвечающих интересам всех заинтересованных сторон». Несмотря на наши противоборствующие идеологии, мир может снова стать реальным, если мы будем действовать, решая конкретные проблемы, которые стоят на его пути.

Пока Джон Кеннеди учился сам в ходе интенсивного диалога с Хрущевым, практика поиска мира с помощью определимых целей делала его неоспоримо крепче. Воинствующие идеологии отпадали в процессе реализации мира.

«Мир не должен быть недостижимым, а война не должна быть неизбежной, — заявил он, опираясь на собственный опыт. — Более ясно определяя нашу цель, делая ее более управляемой и менее отдаленной, мы можем помочь всем народам увидеть ее, почерпнуть из нее надежду и неуклонно двигаться к ней».

Вторая мысль в речи Кеннеди заключалась в том, что в нашем самоанализе должно присутствовать уважение к нашему оппоненту: «Давайте рассмотрим наше отношение к Советскому Союзу». Нам нужно было изучить первопричину нашего отчаяния, а именно отношение к нашему врагу.

Кеннеди привел пример антиамериканской пропаганды из советского военного текста и заметил: «Грустно читать эти советские заявления и осознавать масштабы пропасти между нами». Дождавшись, пока его слушатели перестанут защищаться, он снова вернулся к теме самоанализа: «Но это также предупреждение — предупреждение американскому народу — не попасть в ту же западню, что и Советы, не видеть лишь искаженный и безнадежный образ другой стороны, не видеть конфликт как неизбежный, примирение как невозможное, а общение всего лишь как обмен угрозами».

Это было резюме наших собственных взглядов в духе холодной войны. Ключевым вопросом было не «а как насчет русских», а скорее, как насчет нашего собственного отношения, которое не может выйти за рамки «а как насчет русских». Дело опять не в соринке в глазу нашего соседа, а в бревне в нашем собственном.

Следующее предложение Кеннеди было ненасильственным разделением системы и ее людей: «Ни одно правительство или социальная система не может быть настолько порочной, чтобы ее люди считались совершенно лишенными добродетели». Этими словами президент Джон Кеннеди вторил мыслям папы римского Иоанна XXIII, изложенным в папской энциклике «Мир на Земле», опубликованной двумя месяцами ранее 11 апреля 1963 г.

В ответ на угрозу ядерной войны папа Иоанн адресовал миру свое полное надежды послание перед тем, как простился с ним. Он умер от рака за неделю до речи Кеннеди. В «Мире на Земле» папа Иоанн XXIII провел четкую грань между «ложными философскими учениями о природе, происхождении и судьбе вселенной и человечества» и «историческими движениями, имеющими экономические, социальные, культурные или политические цели… даже когда такие движения возникают из этих учений, почерпнув и все еще черпая оттуда вдохновение». Папа Иоанн сказал, что, хотя учения остаются прежними, произошедшие от них движения претерпевали «глубокие» изменения168.

Папа тогда ударил по, казалось, непреодолимым в то время барьерам для диалога и сотрудничества с воинственно-атеистическим противником: «Кто может отрицать, что эти движения, если они подчиняются требованиям здравого смысла и передают законные устремления человеческой личности, содержат элементы, которые являются положительными и заслуживают одобрения?

Тогда может случиться так, что встречи для достижения практических решений, которые ранее считались невозможными или непродуктивными, теперь или в будущем могут оказаться целесообразными и полезными»169.

Действия папы Иоанна XXIII опережали его слова. Он уже был в дружеских отношениях с Никитой Хрущевым и слал ему призывы к миру и свободе религий. Его неофициальный посланник к советскому лидеру, Норман Казинс, лично доставил Хрущеву русский перевод «Мира на Земле» еще до того, как энциклика стала доступна всем170. Хрущев с гордостью похвастался перед соратниками по партии папским медальоном, который прислал ему папа римский171.

Джон Кеннеди был воодушевлен уверенностью папы Иоанна XXIII, что достижение мира возможно путем поиска доверия и общения с противником. Кеннеди знал от Казинса подробности его встреч с Хрущевым от имени главы католической церкви. Кеннеди отправлял через Казинса свои собственные неофициальные сообщения советскому лидеру, как описывает это Казинс в книге «Невероятный триумвират: Джон Кеннеди, папа Иоанн XXIII, Никита Хрущев» (The Improbable Triumvirate: John F. Kennedy, Pope John, Nikita Khrushchev). Что-то происходило здесь за кулисами христианско-коммунистического конфликта, что-то захватывающее в царившей тогда атмосфере идей о приближающемся Армагеддоне.

Таким образом, для Джона Кеннеди было естественным во время выступления в Американском университете проявить сочувствие к лишениям, которые пришлось пережить Советскому Союзу. «Ни одно государство за всю историю войн не несло таких потерь, какие понес Советский Союз в ходе Второй мировой войны, — сказал он. — Погибло по меньшей мере 20 миллионов человек, сожжено или разграблено бессчетное множество домов в городах и деревнях. В пустыню была превращена треть национальной территории, включая почти две трети промышленной базы, — ущерб, соизмеримый с разрушением территории нашей страны к востоку от Чикаго».

Страдания, которые испытал русский народ, было основным контекстом Кеннеди в его обозначении зла ядерного оружия, способного одновременно поразить США, СССР и остальной мир: «Все, что мы построили, все, ради чего мы работали, будет уничтожено в первые же 24 часа».

«Одним словом, — сказал он, — и Соединенные Штаты, и наши союзники, и Советский Союз, и его союзники глубоко заинтересованы в справедливом и истинном мире и прекращении гонки вооружений». Он добавил в стиле ироничного каламбура на призыв Вудро Вильсона о вступлении в Первую мировую войну: «Если мы не можем пока прекратить наши разногласия, мы можем хотя бы для разнообразия сделать мир безопасным».

Джон Кеннеди, изображаемый авторами, которым он был несимпатичен, как бесчувственный человек, достучался до сердца нашего врага в холодной войне, не только его лидера Никиты Хрущева, но и всего народа, пострадавшего во Второй мировой войне. Как насчет русских? Ответ Кеннеди состоял в том, что, если мы чувствуем боль противника, мир становится не только возможным, он становится необходимым. Это было так же важно, как жизнь собственной семьи. Видение, дарованное Джону Кеннеди, было предельно простым: мы и они на одной стороне.

«Ведь нас в конечном счете, — сказал Кеннеди, подводя итог своему видению взаимозависимости, — объединяет как минимум то, что мы все живем на этой маленькой планете. Все мы дышим одним воздухом, растим наших детей с надеждой на лучшее будущее. И все мы смертны».

Если бы мы были способны принять такое сострадание к врагу, третий, самый важный призыв к самоанализу мог бы быть более приемлем для его американской аудитории. «Третье. Давайте пересмотрим наше отношение к холодной войне, помня, что мы не стремимся к тому, чтобы набрать очки в споре».

Когда ракетный кризис был разрешен, президент тщательно избегал и приказал своей администрации не допускать никаких упоминаний о победе или поражении Хрущева. Единственной победой было предотвращение войны. Тем не менее, по мнению критиков Хрущева в коммунистическом мире, не допускавших и мысли об отступлении, когда речь шла о враге из капиталистического мира, советский лидер потерпел унизительное поражение. По этой причине Кеннеди считал, что больше нельзя допускать ракетного кризиса, поскольку это станет повторением череды тяжелых решений, чуть было не приведших к тотальной войне.

«Прежде всего, защищая собственные жизненно важные интересы, ядерные державы должны предотвращать подобные конфронтации, которые ставят противника перед выбором между унизительным отступлением и ядерной войной. Выбор подобного пути в ядерный век свидетельствует лишь о банкротстве нашей политики или же о проявлении коллективного желания уничтожить весь мир».

Кеннеди перешел затем к конкретным шагам в направлении реализации его видения мира во всем мире. Сначала он объявил о решении, принятом Макмилланом, Хрущевым и им самим о проведении переговоров в Москве по договору о запрещении ядерных испытаний. Затем он объявил о своей односторонней инициативе по приостановке испытаний в атмосфере с явной надеждой, что это будет способствовать укреплению доверия со стороны неприятеля:

«Для демонстрации нашей искренней и твердой убежденности в необходимости запрета испытаний настоящим я провозглашаю, что Соединенные Штаты не будут проводить ядерные испытания в атмосфере, пока другие государства также не будут этого делать. Мы не возобновим их первыми».

Те, кто знал силу намерения, подкрепляющую видение Кеннеди, усматривали что-то либо вдохновляющее, либо угрожающее в следующем его заявлении о том, что «наша основная долгосрочная цель» — «всеобщее и полное разоружение, которое может быть достигнуто поэтапно, что позволит параллельно создавать новые институты мира, заменяющие оружие». Как мы увидим, Кеннеди не бросал слов на ветер, и спецслужбы США знали это. Знали это и воротилы бизнеса, схлестнувшиеся с ним годом ранее во время стального кризиса — недооцененная глава президентства Кеннеди, к которой мы еще вернемся. Его призыв перековать мечи на орала не стал хорошей новостью для представителей военно-промышленного комплекса.

В четвертом и заключительном разделе своего призыва к самоанализу Кеннеди просит американскую аудиторию изучить качество жизни в границах собственной страны: «Давайте разберемся с нашим отношением к миру и свободе у себя дома… Сегодня в слишком большом числе наших городов мир ненадежен потому, что свобода несовершенна».

Он разовьет эту тему на следующий вечер в своей революционной речи о гражданских правах. На следующий день после того, как президент Кеннеди выступил в Американском университете, губернатор штата Алабама Джордж Уоллес уступил воле президента и открыл двери Алабамского университета чернокожим студентам. В тот вечер в телевизионном обращении к нации Кеннеди описал расовые страдания чернокожих американцев с той же силой, с которой накануне он призывал к состраданию к русским, пережившим большие лишения во Второй мировой войне:

«Чернокожий ребенок, родившийся сегодня в Америке, независимо от того, где именно он родился, имеет примерно половину шансов закончить среднюю школу от тех, что имеет белый ребенок, родившийся в том же месте в тот же день, одну треть тех же шансов на окончание колледжа, треть шансов стать профессионалом, вдвое больше шансов стать безработным, одну седьмую шанса зарабатывать $10 000 в год, продолжительность жизни на семь лет короче, заработок вдвое меньше.

И это прежде всего проблема морального плана. Она стара, как Священное Писание, и ясна, как американская Конституция»172.

В своем обращении к студентам Американского университета, дав определение «миру и свободе в своей стране» как важнейшего аспекта мира во всем мире, Кеннеди определил право на мир как фундаментальное право человека: «Разве не мир в конечном счете составляет основу прав человека — права жить, не боясь быть уничтоженным, права дышать воздухом, которым одарила нас природа, права будущих поколений на здоровую жизнь?»

Кеннеди завершил свою «речь о мире» обещанием, начало исполнения которого в следующие пять месяцев подтвердит его смертный приговор: «Убежденные и бесстрашные, мы будем продолжать работать не ради осуществления стратегии уничтожения, а ради стратегии мира».