Дикие истории. Дневник настоящего мужика

Настроение было ужасным. Когда кризис миновал, я вышел на край стойбища по нужде. Там были свалены какие-то бревна. Я услышал утробный рокот мощного двигателя и спешно застегнул ширинку.

Температура спала лишь недавно, а может быть, еще и не спала вовсе… Я не знал, верить своим глазам или нет.

ПО ТУНДРЕ ЕХАЛ ВЕРТОЛЕТ МИ-8. ИМЕННО ЕХАЛ. А НЕ ЛЕТЕЛ. К НЕМУ БЫЛИ ПРИКРУЧЕНЫ ОГРОМНЫЕ КОЛЕСА, ОН КАТИЛСЯ ПО ЗАРОСЛЯМ СТЕЛЯЩИХСЯ БЕРЕЗОК, КАК НАСТОЯЩИЙ БИГФУТ.

Все в вертолете было настоящим. Кабина, кузов, хвост. Даже руль. Все — вертолетное, только винта сверху не было. Необычная каракатица, пришедшая к нам, в тундру, прямо из фильмов «Кин-дза-дза» и «Безумный Макс», стремительно приближалась. И сердце мое возликовало. Я огляделся и увидел, что все мои товарищи вышли из чумов. На изможденных лицах растягивались улыбки счастья.

Люди, построившее удивительный вездеход, оказались охотниками из Воркуты. Они были очень рады знакомству. Попили чаю с нами и с хозяевами-нганасанами.

Вообще-то они ехали не к нам. Но через час застолья выяснилось, что им, в принципе, все равно, куда править. Они в отпуске — на охоте. Мы сердечно поблагодарили хозяев стойбища за спасение. Загрузились в вертолет и покатились в нужном нам направлении. Часов через семнадцать оказались около бытовок.

Все лежало на тех местах, где мы оставили. Не было ни писем, ни телеграмм. Нас никто не искал. Я связался с Москвой, успокоил маму и успокоился сам. Вертолетчики связались с Дудинкой. Доложили. Пришли обратно грустные, но спокойные. Часа через три к нашему лагерю подъехал МТЛБ (малый тягач легкого бронирования). Оттуда вышли следователи.

Они оказались хорошими ребятами. Мы, пожалуй, тоже. Хотя это как посмотреть… Ведь мы заранее договорились с нашими вертолетчиками, как отвечать на вопросы. Для этого у нас было предостаточно времени.

Потом все вместе выпивали.

Часа через два оранжевая «восьмерка» привезла по небу водолазов-спасателей. Утром мы проснулись от непривычного, ярмарочного шума.

Я выглянул из бытовки и увидел огромное количество ненцев. Все они были с сумками, корзинами и баулами.

На оленях привезли и поставили перед взлетной площадкой холодильник «ЗиЛ». Здесь же громоздились огромные связки оленьих рогов-пантов, тюки со шкурами пушных зверей, груды вяленого мяса. Раскосые дети играли в ножички. Словом, активность возросла стократно.

* * *

В середине дня на вертолете Ми-26 прилетела авиационная комиссия. Я всегда поражался огромности этого летательного аппарата. Вот уж действительно вертолет-исполин. Символ нашей могучей страны. Когда он приземлялся на нашей взлетно-посадочной квадратной площадке, людям пришлось лечь на землю. Ветер от винта был настолько сильным, что сдул холодильник и тот долго катился по тундре, хлопая дверью.

После короткого допроса мы сели в Ми-26 и полетели на место аварии. Водолазы к тому времени зацепили стропы за нашего «утопленника» и ждали только Ми-26.

«Коровушка» (так называют гиганта) зависла над озером. Ветер от винта был таким сильным, что по озеру пошли волны. Вода стала выплескиваться на поросший цветами берег.

Толстенные веревки натянулись. Мотор стал работать еще громче. Турбины взвыли. 26-й напрягся и потихоньку стал подниматься к небесной тверди. Из воды показался наш вертолет.

С виду он почти не пострадал. Не было винтов и нескольких стекол, кое-где загнулась обшивка, но внешне он был похож на нашего верного друга. Только мертвый…

Уже к ночи одушевленный вертолет притащил неодушевленного к нашему жилищу. Все отправились ужинать. Допросов больше не было. Наши пилоты заметно повеселели. Их вранье с нашей помощью сошло за чистую монету.

Все собирались по домам. Ночью горели костры, вокруг нашей стоянки шла пьянка-гулянка. Утром вся толпа загрузилась в Ми-26. Затащили холодильник, мешки со шкурами, вяленое мясо и связки рогов.

Выяснилось, что местные всегда очень ждут прилета Ми-26, для того чтобы переместиться из точки А в точку Б относительно быстро. Поэтому они пришли со всем скарбом туда, где мы ждали эвакуацию. «Вертолет летает редко, а слухи в тундре разносятся быстро» — так сказала мне пожилая нганасанка с нарезным ружьем. Она попросила закурить, и я дал.

* * *

Наша миссия была выполнена. Вертолетчики улетели. Мы отправлялись домой. Я завел ГТС, проверил рычаги управления, сел поудобнее в дермантиновое кресло, включил передачу и плавно отпустил сцепление. Из-под гусениц фонтанами брызнула в таймырское небо торфяная, цветущая тундра. Я вытянул рычаг ручного газа до упора на себя, отпустил рычаги и педали. Машина неудержимо ползла вперед. Я развалился в кресле и открыл газету «Гудок» за ноябрь 1977 года. Она, как специально, лежала на раздаточной коробке. Рулить было не нужно. Тундра ровная как стол. ГТС направлен капотом в сторону города. Вряд ли на пути встретится какое-то препятствие. «А если и встретится, мы его обязательно переедем», — подумал я и вытер руки об штаны.

ДАЖЕ В САМЫХ СЛОЖНЫХ СИТУАЦИЯХ В ЖИЗНИ МУЖЧИНЫ НЕТ МЕСТА ПРЕДАТЕЛЬСТВУ И ПРЕДАТЕЛЯМ

Глава 10

Звери-люди

Меня часто спрашивают, как я так запросто общаюсь с дикими зверями. Я столько раз отвечал на этот вопрос, что даже сам стал задумываться: в самом деле, как так? Ответ на этот вопрос — вся моя жизнь от самого ее начала.

Это, безусловно, дар. Кто-то может ходить по канату, кто-то играть на двух роялях. Есть на свете мастера, которые могут не глядя взять из колоды любую карту.

КАЖДОМУ БОГ ЧТО-ТО ДАЕТ. НО НЕ ВСЕ ЛЮДИ СПОСОБНЫ РАСПОЗНАТЬ И ОТКРЫТЬ СВОЙ ДАР.

Мышиная возня

Мне было года три или четыре. Я играл в тенистом, заросшем старыми елями дворе. Родители сидели на террасе, бабушка шила. Был летний день. Мои мысли ограничивались сегодняшним днем. Я думал, как хорошо было бы построить на дубу, который рос в левой задней части огорода, домик. И переселиться туда. Там я предполагал единение со сказочным миром, который в те времена был для меня реальностью.

НА САМОМ ДЕЛЕ Я ДО СИХ ПОР ЖИВУ В СКАЗОЧНОМ МИРЕ. НО ЧЕМ СТАРШЕ Я СТАНОВЛЮСЬ, ТЕМ ПРОЧНЕЕ СТАНОВИТСЯ СТЕНА МЕЖДУ РЕАЛЬНОСТЬЮ И МОИМ ЭЛЬДОРАДО. ВСЕ СЛОЖНЕЕ ПРОНИКАТЬ ТУДА-СЮДА. А БЫЛ ПОМОЛОЖЕ — СНОВАЛ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ, КАК ЧЕЛНОК В ШВЕЙНОЙ МАШИНКЕ «НАУМАН».

Время в детстве идет очень медленно. Дни кажутся огромными. То, о чем я собираюсь рассказать, произошло еще до обеда и дневного сна, но мне казалось, что я очень давно гуляю, даже устал.

Маленькую девочку, мою подругу, увезли утром в Загорск, в больницу. Она после завтрака засунула себе в ноздрю металлическую гаечку, и вытащить ее вне стационара не представлялось возможным. Я остался один. Сидел на корточках у фундамента дачного дома и рассматривал трещины в штукатурке.

И тут пришел Он.

Из-под краеугольного камня вдоль бордюра, трусливо оглядываясь, семенил полевой мышонок. Я знал, что кошки ловят мышей. Знал, что совы ловят мышей. Я знал, что мышей ловят. Но в голову пришел совсем другой план. Я протянул руку и приказал мысленно: «иди сюда!» Мыш сел. (Я осознанно не ставлю здесь мягкий знак. У моих деревенских предков Ивановых мыш всегда был он, мужского рода.)

«Иди сюда!» — не открывая рта, одними мыслями властно проговорил я.

Мыш нехотя встал и направился в мою сторону. Я положил ладонь на землю, тыльной стороной касаясь опавших еловых иголок. Мыш подошел вплотную к руке и сел на задницу. Передние лапки-ручки поднялись на уровень груди. Он то складывал их, будто в мольбе, то опять свешивал их свободно. Я четко ощущал, что контролирую его разум. Видел, как ему тяжело повиноваться, как все его нутро, весь инстинкт самосохранения кричит ему: «Беги! Сожрут!»

Я почувствовал себя лидером. На этот раз я не кричал в своем разуме. Я холодно и тихо подумал: «Сядь на руку», и он сел. Быстро и без пререканий. Я поднес мыша к лицу. Он дрожал. Я приказал: «Не дрожи», и он перестал. Я говорил с ним мысленно, и он отвечал мне. Его мысли казались мне туповатыми. В мышиной голове не было места для мудрствований.

Однако мы договорились. Он понимал, что ему ничто не угрожает, и не смел уйти. Я встал и понес его на ладони своим родным. На террасу.

— Я мыша поймал, — сказал я тихо и протянул руку, оперев ее на обеденный стол.

Взрослые с интересом смотрели на это чудо. Бабушка сказала: «Тимочка, отпусти его, он, наверное, больной». Я ответил, что не держу его и что он здоров. И то и другое было правдой. Все это время я сохранял контроль над его разумом.

Мы вышли во двор, я положил руку на хвою и приказал: «Иди. Свободен». Мыш пулей понесся под дом. Взрослые с интересом наблюдали за этой мизансценой. Говорили между собой вполголоса. Мол, ребенок маленький, сам как мышь, вот и договорились по-своему. Я запомнил это. В душе я был уже не маленьким. Я решил не отпускать этот дар, пришедший ко мне в детстве. И не отпустил.

Потом я приказывал синицам, белкам, воронам, сойкам и кошкам. А через двадцать лет — волкам, тиграм, слонам. Почти на всех это действовало безотказно.

МУЖЧИНА МОЖЕТ И ДОЛЖЕН ПРИКАЗЫВАТЬ

* * *

Когда мне было лет шесть, зимой мы с мамой поехали на дачи Литгазеты. Мы жили одни в маленькой комнатке. На улице завывала вьюга. Было темно. В комнате горела тусклая лампа. Мы лежали под влажными ватными одеялами. И тут пришла мышь.

Мама боялась мышей. Она попросила прекратить хождение этой твари по комнате. Мышь была домовая. Маленькая. Бегала очень быстро и не успевала принимать мои мысленные сигналы. Тогда я решил ловить ее как зверя.

Домовые мыши всегда бегают по плинтусам. Очень редко через центр комнаты. Мы положили в трехлитровую банку кусочек еды, я пристроил ловушку в углу, и мы стали ждать. Мышь где-то скреблась, но больше в открытую не бегала и в банку не хотела. Я ждал как часовой, но уснул. Уже под утро мама потрогала меня за плечо: «Тим, вставай, мышь пришла». Я открыл глаза и увидел, что жертва сидит в банке и наворачивает за обе щеки наши подношения. Я взвился до потолка, моментально пересек комнату и перевернул банку. Мышь забилась в стеклянной емкости. Она прыгала как заведенная.

* * *

Моя мама не любила мышей с детства. Семья жила в подвале на Октябрьской, в Институтском переулке.

И однажды, в 1957 году, мама была дома с котиком. Она сидела на диване, когда комнату наводнили крысы. Они вышли из всех щелей. Мама взобралась на диван с ногами, к ногам прижался кот. Крысы медленно ходили по подвалу и таращили свои умные глаза-бусинки. Сейчас, с высоты своего зоологического опыта, я, анализируя тот случай, думаю, что сообщество крыс решило предъявить территориальные претензии людям. Но тогда объяснить это было некому, да и что толку от объяснений? Маленькая девочка стояла на диване, у ее ног, выгнув спину и шипя, жался кот. Шерсть дыбом. Они боялись, а крысы наступали. Мама перебиралась по дивану к двери. Потом распахнула ее, схватила кота, и по длинному отвратительному розовому коридору они убежали.

Ту атаку крыс она помнит до сих пор. А кот в тот день ушел. И больше не вернулся. Мужчина не останется со свидетелем своих поражений.

* * *

Так вот, мышь прыгала в банке, я был счастлив. Стало понятно, что мышь будет теперь всегда жить с нами. Она была истеричной идиоткой. Идиотизм очень часто встречается у животных. Так же часто, как и у людей. Мы привезли банку в Москву. Мышь не очеловечивалась. Она жрала, испражнялась и прыгала. Через две недели я решил пересадить ее в клетку. Думал, что изменение условий содержания пойдет на пользу ее психике. Во время пересадки зверек подпрыгнул (а прыгают они с места метра на полтора) и убежал.

Мышь стала жить с нами в квартире на вольном выпасе. Она умнела на глазах. Полюбила общество. Мы на кухню — и мышь на кухню. Мы в библиотеку — и она в библиотеку. Мы спать — и мышь в спальню. Так и жили. Однажды бабушка кричит маме с кухни:

«Тань, мышь у тебя?» Мама из библиотеки: «У меня!» Бабушка ей: «И у меня мышь…»

Короче, наша квартирантка привела друзей из мусоропровода. Их стало не просто много, а очень много. Банки, мышеловки и увещевания не помогали. Решено было вызвать СЭС. В понедельник утром приехала очаровательная худенькая женщина-отравительница в белом халате и шапочке.

Она очень любила мышей. Знала их повадки. Рассказывала, какие они умные и чистенькие. Выпила кофе, съела бутерброд. И оставила шесть маленьких пакетиков-кулечков из коричневой оберточной бумаги. В каждый кулечек она капнула по пол чайной ложечки постного масла. Кулечки разложили по углам.

Больше мы никогда мышей не видели. И трупиков не нашли. Через год мама убрала кулечки. Они были не тронуты. Мыши не отравились, они просто обиделись и ушли.

МУЖЧИНА НЕ ДОЛЖЕН ЗЛОУПОТРЕБЛЯТЬ ЛЮБОВЬЮ

Ревнивая крыса

Был в моей жизни еще один случай, доказывающий наличие у грызунов разума, совести и деликатности. Это было, когда я, вернувшись с войны, купил однокомнатную квартиру на первом этаже у цыган после пожара. Я год делал ремонт и обустраивал ее. Не осталось ни одной каменной стены — все в резном дереве. Резьба по дереву — увлечение всей моей жизни. Картины, канделябры, иконы, зеркала… «Не квартира, а дом-музей», — ахали гости.

Все было хорошо. Только вот… крыса. Она приходила из подвала каждую ночь под утро. Ходила везде и ничего не грызла. Даже еду можно было оставлять. Бывало, сядет у окна и антиквариат изучает. А днем к себе, в подвал уходила, через дырку под ванной. Так и жили мы с ней душа в душу. Но женщин приводить в дом было нельзя.

КРЫСА БЕСНОВАЛАСЬ — ПРЫГАЛА ПО СТЕНКАМ, ТОПАЛА, ПИЩАЛА. ПОДРУГИ СРАЗУ СОБИРАЛИ ВЕЩИ. КРЫСА ЛИШАЛА МЕНЯ ЛЮБВИ.

Однажды летом, в июле, она выгнала очередную мою даму. Я был зол и расстроен. Я лежал в кровати и уже засыпал, когда крыса взобралась на спинку кровати в ногах. Села и давай умываться. Во мне вскипело ретивое, и я с размаху поддал ей ногой. Она шмякнулась об стенку и юркнула под ванну.

Через полчаса начался ад. Дом наводнили пасюки. Худые и жирные, молодые и старые. Совсем дети и огромные, с нутрию, самцы. Здоровые и покрытые подвальными язвами. С блохами и без. Все они беспрерывно носились по квартире-шкатулке и жрали все подряд: от проводов до сигарет. Я травил их — они дохли за батареями и воняли. Я ставил крысоловки и выносил трупы ежедневно. Я стрелял их из духового ружья. Армия пасюков не уменьшалась.

Моя обиженная крыса-искусствовед предводительствовала ими. Мы больше не помирились. Я заделал в подвале потолок звероводческой сеткой и залил щели бетоном на жидком стекле и только так остановил нашествие.

Я был не прав. Надо было ценить дружбу. Я до сих пор раскаиваюсь за тот поступок и больше никогда не променяю крысу на бабу. Наверное, поэтому и вытираю руки об штаны.

Тридцать восемь попугаев

Маленьким я мечтал о попугае, но мне его не покупали. Однажды, гуляя во дворе, я увидел на тополе, на уровне второго этажа, волнистого попугайчика. Сердце забилось чаще. Я полез на дерево. Когда мы поравнялись, птица перепорхнула. Я полез еще выше и на самом верху настиг его.

Контакт был слабым. Попугайчик умом не отличался, но повиновался моим приказам. Я принес его домой.

В птичьем городском гомоне я научился различать голоса попугаев и к осени насобирал их тьму: брал их с веток, вызывал из воробьиных стай, приказывал сойти с коньков крыш. Вы даже не представляете себе, как много летом в Москве летает попугаев. Даже зимой я ухитрился поймать кореллу.

Вся наша квартира чирикала и свистела. Я делал клетки и убирал птичий помет бесконечно. Попугаи неслись как куры. Мама жарила мне яичницу из ста яиц с желтками величиной с ноготь. Так было не раз и не два.

Теперь я мечтал о большом попугае жако. Но это всегда было очень дорого.

Команданте Нурис

А пока, мой усердный читатель, я предлагаю опять вернуться в мое босоногое детство. Я расскажу, как и кого я укрощал в жизни. Какие звери жили в моем доме. И как они научили меня тому, что я умею сейчас.

Мой отец был фотографом. Он работал в очень известной московской газете. Партия поручила ему отправиться на Кубу. Там, на Острове свободы, он должен был снимать Фиделя Кастро. Съемки состоялись, батя подружился с Фиделем, и они прекрасно проводили время. Курили сигары и бухали. Командировка была долгой. Кастро показывал Гавану и страну. Отцу очень понравилось.

Пришло ему время собираться домой. С Острова свободы запрещено вывозить объекты фауны и флоры, поэтому он накупил много бус из семян тамошних растений, сигары и ром ему дали с собой и так в большом количестве. Уже в аэропорту, ночью, он курил под фонарем. Вокруг лампы кружились ночные бабочки (речь именно о насекомых). Отец был охотником. Очень любил природу. Он наблюдал за бабочками и за лазающими лягушками, которые ели бабочек той далекой и жаркой южной ночью.

Перед посадкой в самолет батя ловко схватил одну лягушечку и упрятал ее в пачку из-под «Примы». Пачку сунул в нагрудный карман. Ему удалось поймать лягушку потому, что она была инвалидкой. У нее не хватало двух пальцев на задней лапке. Видимо, птица отклевала в детстве. Карабинеры не решились досматривать личного друга Фиделя.

Взлетала кубинская лягушка из плюс тридцати пяти, а приземлилась в минус двадцать семь. Неродное Шереметьево встретило ее прохладно. Дома ее посадили в трехлитровую банку. Она сидела на камушке и грустила.

* * *

Лягушка относилась к семейству хамелеоновых и меняла цвет в зависимости от того, на чем сидела. На красном сидит — красная, на зеленом — зеленая. Менялся цвет и в зависимости от настроения. Сейчас она сидела на белом камне, но цвет лягушки был коричневым. Понятно, что на душе у нее было нехорошо.

А отец показывал маме фотографии. Он был хороший художник. Фото были одно лучше другого. «Никон», «Кодак», слайд… Корреспонденты других изданий в СССР работали в то время на отечественной аппаратуре, снимали на черно-белую пленку.

Когда все фотографии были пересмотрены и уложены обратно в конверты, мама спросила:

— А что это за длинноногая мулатка там везде рядом с тобой?

— А это наша переводчица Нурис, — ответил батя.

Нурис была безупречна. Ноги у нее были ровные, зубы белые, фигура точеная. Придраться не к чему. Сложно было сказать про нее какую-нибудь гадость. Сложно было вообще не произнести вслух, что она нехороша.

И моя мама сказала, улыбнувшись:

— НАШУ ЛЯГУШКУ БУДУТ ЗВАТЬ НУРИС. — НО ЭТО ЖЕ САМЕЦ, — СКАЗАЛ БАТЯ. — НИЧЕГО. ВСЕ РАВНО НУРИС, — СКАЗАЛА МАМА.

Первую неделю Нурис ничего не ел. Оно и понятно. Первая муха в нашей части света должна была проснуться только через три месяца. Минимум. Лягушке предлагали все: кусочки мяса, рубленое яйцо, рыбку. Нурис отказывался от дегустации и был безутешен.

Спасение пришло через дверь абсурда. Утром мама нарезала из докторской колбасы тонких червячков. Привязала их на ниточки и стала крутить в банке. Нурис смотрел. Смотрел. Смотрел. Смотрел. И наконец схватил колбасу двумя руками и стал запихивать в рот. Он жевал и чавкал. Проблема с питанием решилась. Осталась другая. Государственная. Колбасы нигде не было. В тот год вообще ее добывали только в спецраспределителях. Ну уж лягушку-то мы п рокормили.

Весной мы все ловили мух, потом кузнечиков и бабочек. Все это очень радовало Нуриса, но основной его едой по-прежнему оставалась докторская. Я тоже считаю, что этот сорт колбасы вкуснее насекомых. Однажды мы купили цветной капусты. Пестициды тогда были не в ходу, и черви в капусте считались нормой. Но это был особо «урожайный» кочан, мама набрала целую плошку отвратительных жирных гусениц. Нуриса посадили прямо в центр на копошащуюся горку.

От счастья он моргал всеми цветами, как неисправный телевизор «Рубин». Цвета менялись по всему спектру: от закатно-фиолетового до пурпурно-красного через всю поговорку про каждого охотника, который желает знать, где сидит фазан. Нурис без устали, как шпагоглотатель, пихал в себя червей, перебирая ручками. Глотать ему, как и всем лягушкам, помогали глаза. Засунув добычу в рот, он блаженно зажмуривался. Глазные яблоки погружались на дно черепа и проталкивали еду в пищевод. Он съел всю тарелку и пошел по стене кухни к нарисованному на обоях цветку. Лапки-присоски надежно держали его переполненное тельце. Нурис устроился на рисунке и стал нежно-голубым. Так и сидел несколько дней. А капусту эту я выбросил и руки об штаны вытер.

* * *

Нурис жил долго. Семь лет. За это время он состарился и почти перестал менять цвет. Он даже путешествовал. Как-то раз мои родители отправились на Кавказ. Отец два года строил из руин «ГАЗ-69». Тем летом машина была готова. Решено было проехать по Военно-Грузинской дороге. Испытать внедорожник. Нурис поехал с семьей в своей банке.