Литературное обозрение

Еще в 60-е годы, наведываясь в столичные и провинциальные архивы и знакомясь там, в числе прочего, с памятниками непристойной поэзии XVIII–XIX вв., я переписал и текст баллады «Тень Баркова». Конечно, тогда нечего было и думать о его публикации. Казалось большой удачей то, что можно опубликовать две найденные мною тогда же неизвестные и вполне приличные строчки из поэмы «Братья разбойники», что и было сделано, а обширный текст «Тени Баркова» оставался под спудом. Времена несколько изменились, и теперь более возможно то, что вовсе не было возможно для блестящих текстологов-пушкинистов 30-х годов, которые располагали оптимальными, наиболее совершенными и авторитетными списками пушкинской баллады и были готовы к ее публикации.

Поскольку на страницах этого журнала предусмотрена перепечатка «Тени Баркова», нет резона ее пересказывать и цитировать. Замечу лишь, что в несколько странном названии предлагаемой статьи использованы слова оттуда («Всю ярость праведных хуев // Тебе я возвращаю»).

Наверное, эта баллада — высшая точка в развитии барковской традиции. Озорное сквернословие здесь весьма артистично и в то же время простодушно. Можно подумать, что к нему примешивается некая идейность — антиклерикального толка (вот, мол, какое распутное духовенство), но какая уж тут идейность! Скорее просто шалость.

Если Барков в свое время пародировал Ломоносова, то у Пушкина другой объект: баллада Жуковского «Громовой», вошедшая в стихотворную повесть «Двенадцать спящих дев». Текст «Тени Баркова» откровенно ориентирован на «Громобоя», имеются дословные совпадения некоторых стихов, идентичны метрико-строфические формы, налицо сходство отдельных мотивов, сюжетных ходов, ситуаций и пр. И вообще «Тень Баркова» насыщена интересами литературной жизни: упоминается Шаликов и еще знаменитая тройка беседистов на букву «Ш» («Шихматов, Шаховской, Шишков»), как и в пушкинской эпиграмме 1815 г. Таким образом, в исполнении Пушкина барковщина очень помнит о том, что она призвана решать определенные литературные задачи, отнюдь не ограничиваясь сквернословием ради сквернословия.

Оно не было у Пушкина принадлежностью лишь «низких», комических жанров. Бранная лексика была включена в текст «Бориса Годунова», но впоследствии изъята по настоянию Николая I. В связи с этим поэт писал П. А. Вяземскому (1831 г.): «…одного жаль — в Борисе моем выпущены народные сцены, да матерщина французская и отечественная». Известен также опыт включения мата в высокую, философскую лирику — такова, например, «Телега жизни» (1823 г.).

Была у Пушкина малозаметная попытка подключить мат и к русской патриотической идее: стихотворение «Рефутация г-на Беранжера» (1827 г.), идейно созвучное знаменитой «Бородинской годовщине» и другим пушкинским декларациям сходного пафоса. Логика понятная: поговорим-ка с врагами России… по-русски, т. е. матерно. Шапками закидаем, и уже закидали в 12-м году, когда мусье француз показал нам «жопу», удирая от нас в свой Париж:

Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать, Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, ебена мать?

По разным причинам матерная брань воинственно-русофильского пафоса не закрепилась в нашей поэзии. Идеям, претендующим на позитивность и созидательность, сквернословие едва ли органично, патриотическая же идея относится, конечно, к их числу. Кстати, показательно, что за границей русский мат давно нормирован печатью и другими средствами массовой информации и стал международным достоянием, знаком космополитизма. Русофилам-антикосмополитам это не по душе. Не так давно деревенщик Василий Белов пренебрежительно назвал эмигранта Василия Аксенова «матюкальщиком». Это как же понять: певец русской деревни брезгует матерной бранью (богатством великого, могучего, правдивого и свободного)? В известном смысле, да. Наверное, потому, что мат перестал быть специфически русским явлением, на нем уже клеймо «масонства» и позор всемирности.

Более перспективной оказалась другая линия в развитии ругательного стихотворчества. Грозным и страшным сквернословием отозвалась вольнолюбивая лирика политических инвектив, проклинающих тиранию, поэзия протеста, страдания и борьбы, вопль ужаса «при виде всего, что совершается дома». У истоков этого направления стоит Полежаев. Но прежде надо напомнить, что поначалу он приобщился к традициям барковианы, это сказалось в его поэме «Сашка», где есть и грубое «безнравственное» озорство, и призыв к свободе, но непристойная лексика здесь всегда бордельно-кабацкая, озорная и никак не гражданственная: «Приап, Приап! Плещи мудями…» — реминисценция из барковской «Оды Приапу» («Приап, услыша столько дел, // Плескал мудями с удивленья»). Еще примеры из «Сашки»:

И по козлиному с блядями Прекрасный сочинился танц! ……………………………… Летите, грусти и печали, К ебене матери в пизду! Давно, давно мы не ебали В таком божественном кругу! Скачите, бляди, припевая: Виват наш Саша удалец!..

У нас принято печатать «Сашку» с купюрами, хотя в последнее время от издания к изданию наметилась тенденция к все более откровенной подаче текста. Кстати, не вполне ясны мотивы, по которым еще недавно утаивались те или иные строки. То вдруг запрет накладывается на такой сравнительно целомудренный и ранее уже публиковавшийся стих, как «Мне Танька, а тебе Анюта», то заменяют точками — ладно бы бедную б<…>, но нет же, и другие слова на вторую букву алфавита, кому-то, видимо, показавшиеся непристойными: бандорша, блевотина, бордель. В других же случаях эти слова непечатными не считаются, так что последовательности в отношении к ним нет. Возможно и такое: вчера слово было вообще запрещено и заменялось точками, сегодня следят, чтобы точек было ровно столько же, сколько букв в запретном слове, завтра разрешат воспользоваться, аббревиатурой типа б<…>, послезавтра признают это слово и его равные права с другими, напечатают открыто и полностью — но… и послезавтра какие-то издатели будут, конечно, жить по-вчерашнему, отставая от «прогресса» и не пропуская в печать «блевотину»…

В советское время выходили, в числе прочих, без малого полные собрания полежаевских стихотворений. Всякий раз что-то мешало сделать полное. К настоящему моменту осталось два неопубликованных стихотворения Полежаева — «Калипса» и «Дженни». По какой причине они до сих пор под спудом? «По нескромности и незначительности содержания» — такой дается ответ на этот вопрос (можно подумать, что публикации должны подлежать только «значительные» по содержанию стихи). Сколько-нибудь заметного распространения в списках названные произведения не имели, уникальные списки сохранились в архиве Кони (Рукописный отдел Пушкинского Дома), и, обнародовав их, мы были бы вправе заверить читателя в том, что отныне от него не утаено ни одно из дошедших до нас полежаевских стихотворений.

«Калипса», впрочем, представляет собой расширенный вариант строфы 29 главы первой «Сашки», лексически более пристойный в сравнении с указанной строфой («спинка» вместо «жопки»). Так называемая эротика, которую знатоки едва ли назовут изящной, но без привычного в подобных случаях сквернословия:

Полунага, полувоздушна, Красотка юная лежит, И гнету милому послушна, Она и млеет и дрожит, И вьется спинкою атласной, И извивается кольцом, И изнывает сладострастно В томленьи пылком и живом! Одна нога коснулась полу, Другая нежно на отлет, Одна рука спустилась долу, Другая друга к сердцу жмет. И вся дрожит и сладко стонет, В глазах томленье и огонь, И вот зашлась и в неге тонет, Вздрогнув в последний раз, как конь, Глазенки под лоб закатились, Уста раскрыты, пышет грудь, И ножки белые спустились, Чтоб после битвы отдохнуть. А все рука еще невольно Поближе к телу друга жмет, Другая шарит своевольно, На новый бой его зовет. На бой веселой наслажденья, На бой восторга и любви, На сладкий миг соединенья И душ, и тела, и крови.

Трудно сказать, почему нематерная эротика эротичнее матерной (задача скорее для психологов или сексологов, чем для филологов), но, кажется, это действительно так. Воспевая чувственность, Полежаев здесь удивительным образом воздержался от бранной лексики. В другом стихотворении — «Дженни» — она все-таки прорвалась в текст, но и тут в весьма умеренной дозировке. Стихотворение построено как диалог между разгорячившимся героем-претендентом и сопротивляющейся его любовным домогательствам красоткой:

— Садись на колени, Прелестная Дженни! Скорее ко мне! Ах! долго ль тебе Дурачиться милой? — «Ужели ты силой То хочешь отнять, Чего тебе дать Никак невозможно? Шути осторожно: Ведь мать у окна!» — Плутовка! Она Провесть меня хочет! С гостями хлопочет Старушка твоя; Нет, нет, ты моя! — «Ей Богу все видно! Какой ты бесстыдной! Ах, ах!..» — Не кричи! Плутовка, молчи! Какие рученки! Какие глазенки! — «Какой негодяй! Послушай! ай! ай!» — Какие сосочки! Румяные щечки! — «Послушай, нахал! Ты стул изломал!» — Мой Ангел! — «Ай! больно! Какой беспокойной! Ай, больно! Пусти! Да как это мерзко! Да что, это дерзко! Да полно, ах! ах! Нет силы в руках! Колеблются ноги. Могущие боги! Ах! ах!» — Не кричи: Плутовка молчи! Ну к чорту косынку! Расстегивай спинку! Дурачества кинь И ножки раздвинь… Уста хоть ругают, Но мне потакают Глазенки твои! — «Ну-ну, не шали!» — Отбиться не можно; И, милая, должно Как хочешь в сей раз, В мой счастливый час, Твою мне пизденку, Пушок и жопенку Пожать и помять! Что пользы кричать? Уста хоть ругают, Но мне потакают Глазенки твои! — ………………… «Ну! полно ж! пусти!»

Это стихотворение, так же как и предыдущее, так же как и некоторые другие полежаевские эротические опыты в стихах, можно рассматривать как эпизод из любовных похождений того же Сашки, не вошедших в одноименную поэму, но как бы примыкающих к ней (в стихотворении же «Тарки» и стихотворной повести «Новодевичий монастырь, или Приключения на Воробьевых горах» имя Сашки даже названо).

Расплата за «Сашку» — солдатская каторга, выпавшая на долю Полежаева. Тогда-то и были им созданы стихи, где матерщина стала политически-взрывчатой, вошли в трагическую лирику гнева и отчаяния. Едва ли не в любом озорстве при желании можно придирчиво усмотреть некое посягательство на устои, но тут уже очевидно явное посягательство — серьезное и без всякого озорства. Нельзя сказать, чтобы Полежаев вовсе уже не имел предшественников в этой области. Нелегкомысленная, обличительно-разоблачительная матерщина имеется у Вяземского в стихотворении «Сравнение Петербурга с Москвой» (1811 г.), выдержанном в коротком «предполежаевском» размере — двустопных мужских ямбах смежной рифмовки (ср. полежаевские «Четыре нации» и особенно «Три нации»). Но это лишь подступы к тому, что у Полежаева сказалось со всей силой.

В одном из полежаевских стихотворений (1828 г.) подробно описываются Спасские казармы и подземная тюрьма, где томятся скованные узники — провинившиеся и наказанные солдаты. Среди них есть десяток «решительных врагов» царя:

И каждый день повечеру, Ложася спать, и поутру В м<олитве> к Г<осподу> Х<ристу> <Царя российского> в пизду Они ссылают наподряд И все сл<омать> ему хотят За то, что мастер он лихой За п<устяки> г<онять> скв<озь> с<трой>.

«Сломать»? В Полежаевской рукописи «сл…» оставалось нерасшифрованным. Обсуждалась возможность в этом контексте глагола «служить». Выходило, что солдаты хотят служить царю, которого ненавидят, а это явная бессмыслица (хотя были попытки и ее оправдать). Уместность и мотивированность предложенного здесь чтения «…сломать ему хотят…» может казаться спорной, однако оно небезосновательно, в нем скрыта своеобразная логика непристойностей, обостряющих выпад против царя. Поняв ее, можно свести концы с концами.

Выстраивается следующий ассоциативный ряд: 1. Царь — мастер гонять сквозь строй; 2. Шпицрутен, палка; 3. Палка (в том числе, в выражении «бросить палку») — фаллос, в данном случае царский; 4. Замучили солдата, забили — «заебли»; 5. Надо сломать мучительницу — палку — царский фаллос, чтобы избавиться от истязаний; 6. Глагол «сломать» обычно требует прямого дополнения, но может обойтись без него, будучи употреблен в неприличном смысле (так, во фразе «он ей сломал» не обязательно уточнить, что сломал «целку»); 7. Непосредственная близость жуткого матерного слова («в п<....>») к предполагаемому «сломать».

Сопряжение этих семи логических ходов оправдывает предложенную конъектуру полностью, как если бы вместо слова «все» в данном контексте значилось разумеемое прямое дополнение к глаголу «сломать». Следует к тому же заметить, что кощунственная рифма к «Христу» придает тексту не только антицарский, но и как бы богоборческий характер. Да и вообще: матерная брань в молитве?! Идентичная рифмопара встречается в барковиане, в «Девичьей игрушке» («Разговор Любожопа с Любопиздом»: «…Что ты сегодня еб прекрасную пизду, // И в том хоть к самому я рад итти Х<…>»), причем там тоже неприличное слово дано открыто, а сакральное имя — начальной буквой и точками. В блудилищах стыдятся не постыдного, а напротив, священного. Полежаев, водимо, знает об этом.

Высказанная им угроза сломать императору фаллос недостаточна. Солдаты готовы вообще разломать, раздробить, расчленить этого монстра. Это уже в другом полежаевском стихотворении (предположительно того же времени). И опять-таки звучит матерная брань — правда, на этот раз ею осыпают самих солдат, муштруя их. Они же вспоминают, что царь обманул их однажды, много хорошего им наобещав, и обращаются к нему (конъектура пятой строки в нижеследующих стихах моя. — А. И.):

Или думаешь ты Нами вечно играть И что «еб твою мать» Лучше доброй молвы? Так у<мней мы, чем встарь,> П<равославный> наш ц<арь,> Н<иколай> г<сударь.> Ты бо<лван> наших р<ук;> Мы склеили тебя И на тысячу штук Разобьем, разлюбя!

«Ярость праведных!» — повторили бы мы, если бы забыли, откуда эти слова. Впрочем, «праведных» ли? Посягают на жизнь православного царя — стало быть, враги православия и самодержавия. Полежаевская поэзия сильна духом и пафосом отрицания, потому и органично ей бранное слово с его разрушительной страстью, гораздо менее уместное в охранительно-патриотических декларациях.

Патриотическая лирика — высокая лирика, и матерщина ей, как правило, ни к чему. Тот же Полежаев, когда ему доводилось славить отечество (редко, но бывало), становился более вежлив. Некрасов за границей страдал от ностальгии, а вернувшись на родину, написал проникновеннейшие стихи, посвященный ей, русской церкви, русскому народу. Стихи не только прекрасные, но и целомудренно-пристойные. Однако, любя Россию, Некрасов слишком многое и ненавидел в ней. Ему тоже (как и Полежаеву) была дана сила отрицания. Воспев родную сторону в одном стихотворении, он бранится в другом, не для печати, вставляя в письмо к приятелю следующие строки:

Наконец из Кенигсберга Я приблизился к стране, Где не любят Гуттенберга И находят вкус в говне, Выпил русского настою, Услыхал ебену мать, И пошли передо мною Рожи русские писать.

«Не любят Гуттенберга», — значит, нет в России свободы печати, есть цензурный гнет. «…Находят вкус…» — забавно, что у Козьмы Пруткова ханжа находил вкус в сыре, а тут говно жрут да похваливают. «Выпил русского настою», — наверное, рябиновки на станции. Услыхал, как матерятся. И пошли «рожи русские писать», т. е. мелькать: помчался в дальнейший путь по России на перекладных (как у Гоголя птица-тройка: «И ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи»). Что же, картина получилась довольно емкая и выразительная, да в чем-то по-своему и любовная. Другое дело, что казенный самодержавно-православный патриотизм такую любовь (любовь-ненависть) к России не разделяет, осуждает и отвергает, а уж про е… мать вообще извольте помалкивать: не для того трудился Гутенберг, чтобы мы ее печатали.

Еще мудрый XVIII век знал, что присловьем «ебена мать», как указывалось в одноименном рондо из «Девичьей игрушки» (см. Приложение), можно выразить все что угодно — не имеющее отношение ни к половому соитию, ни к материнству. Отлучение, двух-трехэтажной и прочей матерной ругани от сексуальных ситуаций было как бы запрограммировано заранее. Сквернословие стало образом и оценкой чудовищного мироустройства в целом, адекватной эмоциональной реакцией уязвленного человека на вопиющие безобразия жизни. Оно стало также отзвуком того, что поэт слышит окрест себя — вместо «доброй молвы» (Полежаев) или просто в дороге (Некрасов), и все это у себя на родине, в милой и ненавистной России.

Итак, сколько всего: Гутенберг (печать) и мат (непечатное слово), патриофилия и патриофобия… Доскользив от Баркова до Некрасова (минуя Лермонтова, Григорьева, Лонгинова и других), чувствуешь, что все вышесказанное могло бы служить вступлением к разговору о современности, хотя в стороне оставлен вопрос о том, как матерились позднейшие поэты — в «серебряном веке» и после. К такому разговору мы пока не готовы, тут многое еще не определилось и неясно. В последние годы стало посвободнее с допуском мата в нашу печать, а впрочем, и сейчас это проходит не без трудностей, небесконфликтно и небесскандально. В одном случае дело чуть не дошло до суда — после того как рижский информационный бюллетень «Атмода» опубликовал (1989 г.) стихи московского поэта Т. Кибирова. Вот вам сразу и Гутенберг, и мат, и о России:

Это все мое, родное, Это все хуе-мое! То разгулье удалое, То колючее жнивье, То березка, то рябина, То река, а то ЦК, То зэка, то хер с полтиной, То сердечная тоска!

Посерьезневший мат, чуждый какой бы то ни было «клубничке», звучит здесь как горьковатый упрек русской советской действительности. Это традиция, о которой шла речь в связи с тюремными и солдатскими стихами Полежаева, дорожными стихами Некрасова. Не ради развлечения и пикантности, а от сердечной тоски и боли. Сверх того, некоторым нынешним концептуалистам, Кибирову в их числе, а также некоторым поэтам, типологически близким к концептуализму, мат потребен для решения еще одной задачи: воссоздать набор ментальных и вербальных стереотипов, формирующих сознание и речь нашего современника. Тут уж без мата не обойтись. Он нужен так же, как популярные, общеизвестные стихи и песенные строки (см. приведенные кибировские стихи), лозунговые клише, штампы устной речи. Принцип «правды жизни в искусстве», понятый в соответствии с этой установкой, требует особого внимания к бранной лексике в наиболее резких ее проявлениях.

Из «Девичьей игрушки»

Предлагается прогулка по вертограду поэтической барковианы — сплести венок из иных ухáющих там цветов. Проще говоря, подборка текстов: наиболее выразительные короткие стихотворения, отрывки из длинных, так чтобы жанрово-стилевое лицо сборника наглядно выявилось и читатель возымел дополнительное представление о забавных непристойностях барковщины, и не только о них. Наши сопроводительные замечания к текстам будут минимальны: пусть публикуемые стихи скажут сами за себя и сами о себе. Итак:

Рондо на ебену мать

Ебена мать не то значит, что мать ебена, Ебеной матерью зовут и Агафона, Да не ебут его; хотя ж и разъебать, Все он пребудет муж, а не ебена мать! Ебена мать ту тварь ебену означает, Из бездн кося людей, хуй извлекает, Вот тесный смысл сих слов, но смысл пространный знать Не может о себе сама ебена мать. Ебена мать в своем лишь смысле некладется, А в образе чужом повсюду к стати гнется, Под иероглиф сей все можно приебать, Синонима есть всем словам: Ебена мать. Ебена мать — как соль телам, как масло — каши, Вкус придает речам, беседы важит наши, Ебена может мать период дополнять, Французское жанфутр, у нас — ебена мать. Ебена мать тогда вставляют люди вскоре, Когда случается забыть что в разговоре, Иные и Святых, не вспомнив, как назвать, Пхнув пальцами ко лбу, гласят: — как бишь, ебена мать? Ебена мать еще там встати говорится, Когда разгневанный с кем в запуски бранится, Но есть ли и любви надлежит оказать, То тоже, но неявней скажи: — а, брат, ебена мать! Ебена мать кладут и в знак местоименья, К таким, которые у нас без уваженья, Как хочешь, например, ты имрека назвать, Вот так его зови: — ей ты, ебена мать! Ебена мать уж ты! — значит к тебе презренье, Уж я, ебена мать! — значит к себе почтенье, Что за ебена мать — есть недоумевать, А храбрости есть знак: — Кто нас? Ебена мать! Ебена мать дурак! — в проступке есть улика, Дурак, ебена мать! значит вина велика, Я дам, ебена мать! — то значит угрожать, А не хотеть — вот так: — О! ох! Ебена мать! Ебена мать и сердце значит умиленно, Как кто раскается в грехах своих смиренно, Из глубины души начнет вон изгонять, С пороком те слова: Ах! Я, ебена мать! Ебена мать еще присягой нам бывает, Коль например тебя напрасно кто клепает, И образ со стены не надобно снимать, Скажи лишь, прекрестясь: — Как! Ба, ебена мать! Ебена мать же ты! — значит не догадался, Ой ты, ебена мать! — о нем значит дознался. А! А! Ебена мать! — значит в беде поймать, А пойманный гласит: — Вот те, ебена мать! Ебена мать — душа есть слов, но если в оных Неприлучается замашек сих ебеных, Без вкуса разговор и скучно речь внимать, Вот как ЕБЕНА МАТЬ нужна, — ебена мать!

О значительной популярности этого стихотворного филологического этюда свидетельствует наличие позднейших его вариаций и переделок (типа: «Ебена мать кричат, когда рожают…»), и по сей день достаточно распространенных в машинописных копиях.

СОНЕТЫ

1.

Естьлиб так хуи летали, Как летают птицы, Их бы тот час же поймали Красныя девицы. Все расставили бы сетки, Посадили б в нижни клетки.

2.

Естьлиб плавали пиздушки Так, как плавают лягушки, Около б болот мудушки Понастроили б избушки. А хуи бы остряки Все пошли бы в рыбаки, И закинувши сеть, Зачали пизду бы еть.

Сонетами эти стихи названы, видимо, в насмешку (правильные формы сонета были тогда известны). Ср. первый «сонет» со стихотворением Державина «Шуточное желание» («Если б милые девицы…»).

ЕПИГРАММЫ

1.

Муж спрашивал жены, какое делать дело, Нам ужинать сперва, иль еться начинать? Жена ему на то: — Изволь сам разбирать, Но суп еще кипит, жаркое не приспело.

2. Стихотворцы

Лишь только рифмачи в беседе где сойдутся, То молвив слова два, взлетают на Парнас, О преимуществе кричат, они соймутся, Так споря, вот один вознес к другому глас: — Ну, естьли ты пиит, скажи мне рифму к небу. — Другой ответствовал: — Я мать твою ебу. —

В последнем двустишии виртуозно использована разноударная рифма, неожиданный эффект которой сюжетно мотивирован (спор рифмачей).

3. Девичье горе

Горюет девушка, горюет день и ночь,    Не знает, чем помочь, Такова горя с ней и сроду не бывало — Два вдруг не лезут, а одного хуя мало!

4. Заика с толмачом

Желанья завсегда заики устремлялись, И сердце, и душа, и мысли соглашались, Жестоку чтоб открыть ево любезной страсть, Смертельную по ней тоску, любови власть. Но как ево язык с природна онемленья Не мог тогда сказать ни слова ей реченья, То вынувши он хуй, глазами поморгал И немо речь сию насильно проболтал: — Сударыня, меня извольте извинити, Он нужду за меня всю может изъяснити.

5. Сафрон

Сафрон как чорт лицом, и к дьявольским усам Имел еще он нос подобно колбасам, Которы три года в дыму, будто коптились. А дети у него прекрасные родились. То видя, госпожа, имевши мимо путь, Сказала, чтоб над ним немного подсмехнуть: — Куда как дурен нос, хозяин, ты имеешь, А деток не в себя работать ты умеешь. — Надулся тут Сафрон, боярыне сказал: — Не носом деток я, а хуем добывал.

6. Отговорка

Увидивши жена, что муж другу ебет, Вскричала на него: — Что делаешь ты, скот? Как душу обещал любить меня ты, плут! — — То правда, — муж сказал, — да душу ж не ебут! —

7. Предосторожность

— Приятель, берегись, пожалуй, ты от рог! Жену твою ебут и вдоль и поперек. — А тот на то: — Пускай другие стерегут, А мне в том нужды нет, вить не меня ебут.

8. Прозба

Крестьянка ехала верхом на кобылице,   А парень сей попался молодице, Сказал: — Знать, ты сей день не ебена была,   Что едешь так невесела. — А та в ответ: — Коль ты сказал мне небылицу И истинна коль та притчина грусти всей, То выеби, прошу, мою ты кобылицу,   Чтоб шла она повеселей.

9. Венерино оружие

Венус у Марса смотрела с почтеньем Шлем бога сего, и меч, и копье, Что видя, Приап ей молвил с презреньем: Для ваших вить рук хуй лутчье ружье.

10. Спор

Разспорился мужик с подобным мужиком И называл ево в задоре дураком. — Ты еблю чтишь, дурак, тяжелою работой, А я всегда веселой чту охотой. Когда б по-твоему, дурак, блядин сын, чли, То б наши господа боярынь не ебли, Ано бы чванились и весь свой век гуляли, И нас бы еть своих тогда жон заставляли. —

НАДПИСИ

1. Анне

Труды дают нам честь и похвалу на свет. Трудом восходит вверх могущество героя, Любовь от всех за труд приобрела Анет За то, что хорошо она ебется стоя.

2. Настасье

Согласно говорят — прекрасно в свете что, Не может никогда уж дурно быти то. Девицу умную, разумную Настасью Весь город хвалил сей — вельми пространна снастью.

ЭПИТАФИИ

1.

Такой лежит здесь муж — когда он умирал, То хуй ево, как кол, в тот самый час стоял. Все сродницы ево при смерти собралися, Которых он ебал и кои с ним еблися. Одной из них к себе велел он подойти, И умираючи, еще хотел ети.

2.

Нещастной здесь лежит, хуй бедной, горемыка, От лютого кой жизнь окончил хуерыка.

Имеются в виду гнойные выделения при венерическом заболевании.

ПЕСНЯ

Лишь в Глухове узнали Ебливицын приход, Вздроча хуи, бежали, Чтоб встретить у ворот. Магистры и старшия За нужное почли, Чтоб все хуи большия Навстречу к ней пошли. А малиньким хуечкам, Им был приказ такой, Отнюдь бы из парточков Не лазил никакой. Лишь только появилась Ебливица во град, Пизды все взбунтовались, Ударили в набат. Одна пизда всех шире, Фрейгольцева жена, Кричит: — Где правда в мире? Какия времена? Магистер пиздьи глотки Велел хуям зажать, Набив на них колодки, В тюрьму их посажать. Умолк тут шум ебливой, Окончился и бунт, Магистер, муж учтивой, Сказал хуям во фрунт. Он хуй свой взявши в руки, Спросил, отдавши честь: — Сколько хуев от скуки Прикажете отчесть? — Ебливица сказала: — Великой пост и грех, С дороги ж я устала, Довольно будет трех.

Это удобно петь на голос «Мальбрук в поход собрался» (знаменитая песня с имеющимися неприличными вариантами текста). «Ебливица» — не намек ли на высочайшую особу? «В блестящий век Екатерины» рождались сюжеты для стихотворных «Екатериниад», сочинявшихся также и много времени спустя (позднего происхождения — поэма о Григории Орлове, доныне бытующая в списках).

Ебливая вдова

Ебливая вдова с досадой говорила: — Почто нам тайной уд природа сотворила, Не для ради ль того, чтоб похоть утолять? И в дни цветущих лет нам сладости вкушать? Когда нам естеству сей член дать разсудилась, Так для чего она, давая, поскупилась И не умножила на теле их везде — На всякой бы руке у женщин по пизде, А у мужчин хуи бы вместо пальцев были, С какою роскошью тогда б все в свете жили! Всяк еться б мог, еблись бы завсегда      Без всякова стыда!

Лекарство

Вот в чем, прекрасная, найдешь ты облегченье, Единым кончишь сим ты все свои мученья, Лекарство, кое я хочу тебе сказать, И скорбь твою смяхчит, и будет утешать. Со многими уже те опыты бывали,— Единым способом все скорби изцеляли, Беды забвенны все в ту сладкую минуту, Я сам все забывал, и всю тоску прелюту. Узря, лекарство то сколь много помогает, Есть сладость такова, чево твой дух не знает, Ты можешь чрез сие лекарство то узнать, Изволь стихов слова начальны прочитать.

В последнем стихе имеются в виду начальные буквы начальных слов: это акростих, который читается «Вели себя уети» (непристойная фраза при полной пристойности самого текста стихотворения).

БАСНИ

1. Неудачное покушение

Промчалась весть в Валдае на горах —   В пустыне жил монах. Преобразуяся в девицу, бес   К нему в пещеру влез. Монах, увидя то, вскочил   И хуй вздрочил, Оставя книгу и очки, Разъеб он чорта тут в клочки!   Едва чорт встал   Монаху так сказал: — Отец, претолстыми хуями Воюешь ты прехрабро с нами. —   С тех пор уж черти по миру не бродят И чернецов в соблазн уж не приводят.   Ужасна им чернецка власть — Боятся, чернецу чтоб на хуй не попасть.

Можно сказать, ситуация отца Сергия в повести Л. Толстого. В «Девичьей игрушке» много антиклерикальных пассажей, но вот здесь манах-отшельник обрисован сочувственно и даже дружественно.

7. Старик и сонная молодка

Случилось старику в гостях приночевать,  А где? Нет нужды в том, на кой чорт толковать, —    На свадьбе, на родинах,    Да пусть хоть на крестинах; Вот нужда только в чем седому старичище, Молодка тут была, собой других почище.    Молодка не дика,    Хуй встал у старика, А хуй уж был такой, как нищева клюка.    Однако ночь ему не спится, Старик встает, идет искать напиться, Не в кадке он пошел черпнуть ковшом кваску, А к той молодке, что и навела тоску, Она спала тогда уж в саму лутчу пору —   Отворен путь к пизде,    И нет нигде     Запору. Затресся старый хрыч, хуй стал ево как кол,    Он шасть ей за подол И непригоже цап молодушку за щорстку! Над сонною пиздой хрыч старой ликовал,    Хуй чуть не заблевал, Старик пришел в задор такой, что до зарезу. «Что, — мнит, — ни будет мне, а сух я прочь не слезу!»  Рубаху только лишь молодке засучил —   С молодки сон сскочил, Та слышет не мечту, не сонну грезу, Подумала сперва, что кошка ищет крыс,    Кричала кошке: Брысь! Но как опомнилась, зрит вместо кошки буку, Схватила у себя меж ног той буки руку: — Кто тут, — она кричит, — ах, государи, тать!     Хотела встать,     Покликать мать. Тут струсил мой старик, не знал куда деваться, Не знал чем оправдаться. — Не бось, — сказал, — я ничево не утащу, Хотелось мне попить, я ковшичка ищу.

ОТРЫВОК ИЗ ЭЛЕГИИ

Сетование хуя о плеши

Восплачьте днесь со мной, парточные пределы, Гузена область вся, муде осиротелы, Дремучий темный лес, что на мудах растет, Долина мрачная, откуда силной ветр идет. Возчувствовавши я бабонами мученья Пахи несчастныя с задору и терпенья, Ты, гашник на портках, ты, гульфик на штанах, И вы, сидящие площицы на мудах, Восплачьте днесь со мной, восплачьте, возрыдайте, Коль боли у вас нет, так хую сострадайте! Румянейшая плешь, злосердою судьбиной Лишился я тебя, мой друг, мой вождь любимой! Отпала от меня. Тебя — ах! — смерть взяла. Прелютым танкером, плешь, прочь ты отгнила…

Плешь — головка фаллоса, «…бабонами…» — бубонной опухолью. «Пахи несчастныя» — паха несчастного («паха» — пах).

ОТРЫВОК ИЗ ЭПИСТОЛЫ

От хуя к пизде

Прости мою вину, почтенная пизда, Осмелилась писать к тебе, что есть елда. Хуй чести знать еще хоть не имеет. Однако почитать достоинство умеет. Он, слыша о тебе похвальну всюду речь, И для того к себе лишь в дружбу мнит привлечь, С таким же чтоб об нем ты мненьи пребывала, Какие ты ему собой, пизда, влияла. Желание ево ни в чем не состоит, Как только изъяснить, что он всегда стоит, Тобою ободрен как крепость получает, Как новыя тобой он силы принимает, Как в мысль когда, пизда, ему лишь ни придешь, Из мысли ты ево никак уж не уйдешь…

ОТРЫВОК ИЗ ОТВЕТНОЙ ЭПИСТОЛЫ

От пизды к хую

Могущая пизда, сияюща лучами, Имеюща приязнь с почтенными мудами, Писание твое принять имела честь С восторгом радостным, и оное прочесть. Прочетши, оное творю благодаренье За то, что ты явил свое мне похваленье, Которого однак совсем не стою я…

И элегия и эпистолы написаны александрийским стихом, что согласуется с прикрепленностью данной формы к этим жанрам в XVIII в. Разнообразнее метрико-строфический репертуар од: наряду с привычными и традиционными решениями (приводившийся пример с одой Баркова «Утренней заре»: «Уже зари багряной путь…») — неожиданно-нестандартные версификационные ходы, так что, при низком к тому же содержании, «ода» становится столь же мало похожей на оду, сколь мало приводившийся выше «сонет» похож на сонет.

ОТРЫВОК ИЗ ОДЫ

На день рождения Та<тьяны> Ив<ановны>

Встань, Ванька, пробудися, День радости настал, Скачи, пой, веселися, На землю плод твой пал. Днесь кровь твоя лилася, Танюшка родилася!   Умножилось число блядей. Три выпей вдруг стакана И водки и вина, Да здравствует Татьяна — Утех твоих вина. Беги скорей умыться, С похмелья ободриться,   На лиговский спеши кабак. А ты рости скорея, Возлюбленная дщерь, Етись учись скорея, Хуям отверзи дверь. Хуев неужасайся, К ним бодро подвигайся,   Ты матушке последуй в том. Она едва достигла, Танюша, возраст твой, Как все хуи воздвигла, Дроча их над собой, Ног плотно не сжимала, Послюнивши пускала   Претолстый хуй дьячка Фомы…

«Итак, она звалась Татьяной». Известные пушкинские суждения об этом имени могут быть соотнесены с публикуемым текстом.

ОДА

Отцу Галактиону

Отец Галактион Пред утренней зарею Престрашною биткою Заводит силной звон. Над жопою соседки Наевшися он редки Елдою так трезвонит, Что бедна баба стонет. Келейников собор, Монаху подражая И благочинно зная Монашеский задор С дрочеными хуями И постными мудами Легко по кельям пляшут, Елдами машут. Отец Галактион Как человек ученый, Имея хуй дроченый, Всем предписал закон — Так бодро не скачите, В смиреньи хуй дрочите, Еть не мешайте нам, Честным отцам.

По спискам имеются варианты. Первая строфа, второй стих: «Заутренней порою». Вторая строфа, шестой стих: «полными» вместо «постными». Седьмой: «по келье». Восьмой: «Шматиной всяко машут». Третья строфа, четвертый стих: «Им» вместо «Всем».

И вот, наконец, более традиционный одический текст.

ОТРЫВОК ИЗ ОДЫ

Исповеди монахом

Каким виденьем я смущен! С боязни дух и сердце ноет. Я зрю — ах! хуй в пизду впущен, Жена, стояща раком, стонет, Без слез слаба она терпеть Дыры трещанья, раздиранья От толстой плеши пропиранья. Возносит глас: «Престань о еть!» Не внемлет плач, не чует страх, …Незрит, что дух жены трепещет, Ярясь ебет ее монах, Храпит, меж бедр мудами плещет. Прекрепко движет лядвеи, Изо рту пену изпущает, Достать до печень ее чает, Чтоб в сласть кончать труды свои. Мертва почти жена лежит, Но плешь седова старца тамо, И слезть, пришедши в жар, не мнит, Ебет ее еще упрямо, Брадой махая с клобуком, Ревет как вол он разъяренный, Что еть телице устремленный Ничуть неслабшим елдаком…

Метрико-строфические формы на этот раз соответствуют жанру; в державинских «На смерть князя Мещерского» и «Вельможе» и пушкинской «Вольности» будут применены такие же! Пародируемый же источник — скорее всего батальные оды Ломоносова, в которых потрясенный и с «ноющим» сердцем автор как бы наблюдает, как «ярясь» бьются войска. Соитие тоже своего рода битва, война полов. Такие аналогии привычны. По этим причинам жанровые признаки оды в данном случае гораздо легче узнаваемы, нежели в двух предыдущих примерах.

Когда же будет и будет ли, наконец, издан у нас Барков? «Мысленным взором» вижу пока не существующую книгу его Сочинений и переводов. Первая ее половина — публиковавшиеся, пристойные произведения поэта. Вторая — в приложении — «Девичья игрушка», с оговорками в комментариях относительно того, что это не только Барков, но и коллективная барковиана. Это дело будущего, до этого нужно дотянуться. Хочется думать, что предложенная здесь подборка явится предварительной публикацией.

Андрей Зорин

Барков и барковиана[1]

Предварительные замечания

Превращение имени собственного в нарицательное — участь, выпадающая на долю немногих писателей. Из всей великой русской литературы лишь считанным классикам довелось пополнить своими именами словарный фонд родного языка. В этом недлинном ряду история со своей неизменной иронией отвела Ивану Баркову и по хронологии и по алфавиту второе место после Аввакума.

Комизм ситуации подчеркивается, однако, тем, что о Баркове все слышали, но никто его не читал, — более того, многие из тех, кто уверенно судит о поэте, строят свои заключения на основе произведений, заведомо ему не принадлежащих. Так, в воспоминаниях режиссера М. Ромма рассказано, как С. Эйзенштейн в середине тридцатых годов разыграл министра кинематографии Шумяцкого, выразив намерение взяться за экранизацию произведения «малоизвестного русского классика» Баркова «Лука». Фамилию Луки Эйзенштейн намеренно утаил. Уже в этом году писатель М. Чулаки решительно заявлял на страницах «Независимой газеты» (19 марта) в статье с патетическим названием «Изгнать лицемерие»: «Давно уже существует прекрасная литература, не только употребляющая, но и культивирующая мат. Первым тут стоит И. Барков с его знаменитым „Лукой Мудищевым“ <…> Цензуры в России больше нет, но Барков пока не издан. А надо издать. Как и современный анонимный шедевр „Николай Николаевич“, приписываемый, впрочем, Ю. Алешковскому». Разумеется, «Лука Мудищев» является произведением Баркова в той же мере, в какой знаменитая повесть никогда не скрывавшего своего авторства Ю. Алешковского может быть названа анонимным шедевром. Как это было всегда очевидно любому квалифицированному читателю, а в последнее время доказано К. Тарановским[2], поэма была написана уже в послепушкинскую эпоху. Однако именно этой вещи, повествующей о сексуальных подвигах героя, суждено было быть изданной как произведение Баркова.

Впрочем, сакраментальным «Лукой» дело не ограничивается. За рубежом под именем Баркова издавались также вполне порнографические поэмы «Утехи императрицы» и «Пров Фомич», относящиеся, по-видимому, уже к нашему столетию. При этом в предисловии к первой из них, вышедшей под грифом «Памятники русской поэзии XVIII века», неизвестные издатели отмечали, что Барков «широко известен как автор нашумевшей поэмы „Лука Мудищев“». Текстам же, приписанным Баркову в различных списках XIX и XX века, поистине нет числа. Имя поэта, по сути дела, оторвалось от его подлинных сочинений и стало почти столь же неприличным, как и связанные с ним тексты.

Не смею вам стихи Баркова Благопристойно перевесть И даже имени такого Не смею громко произнесть.

Первые две строки этого пушкинского экспромта относятся, по свидетельству А. П. Керн, к приятелю поэта Дмитрию Николаевичу Баркову, но третья и четвертая явно отсылали к его прославленному однофамильцу. В традиционно приписываемой Пушкину поэме «Тень Баркова» родоначальник срамной поэзии выступает в качестве своего рода бога Приапа, являющегося страждущему герою в момент мужских затруднений и требующего за это молитв и прославлений. Возможно, именно с этим мифологическим превращением связана ощущавшаяся Пушкиным непроизносимость имени Баркова: «Но назову ль детину, // Что доброю порой // Тетради половину // Заполнил лишь собой», — говорится в «Городке» при перечислении авторов «сочинений, презревших печать». Любопытно, что позднее значительная часть непечатной лирики, наряду с Барковым, приписывалась Пушкину, который берет на себя ту же мифологическую функцию. Бытующий в массовом сознании образ Пушкина, безусловно, включает в себя мотивы гипертрофированной сексуальности.

Практически исчерпывающий свод известных современной науке данных об историческом Баркове можно найти в статье В. П. Степанова в первом томе «Словаря русских писателей XVIII века»: Иван Семенович (по некоторым источникам Степанович и Иванович) Барков родился в 1732 году, учился в Александро-Невской духовной семинарии и университете Академии наук в Петербурге, откуда в 1751 г. был исключен за пьянство и кутежи, за которые подвергался и телесным наказаниям. Затем он служил наборщиком в академической типографии, копиистом в канцелярии Академии наук, в частности перебелял рукописи Ломоносова, исполнял обязанности академического переводчика. В 1766 г. он был уволен из Академии и через два года, о которых нет никаких сведений, умер.

Литературная деятельность Баркова, предназначенная для печатного станка, была чрезвычайно интенсивной и приходилась по преимуществу на 1760-е годы. В это время им была осуществлена редактура целого ряда изданий, выпущены несколько переводов и компиляций исторических трудов, произведений «на случай». Барков подготовил первое на русском языке издание «Сатир» Кантемира, напечатал свои переводы «Сатир» Горация, басен Федра, «Двустиший» Дионисия псевдо-Катона, отличавшиеся очень высоким по тому времени уровнем стихотворной техники.

И все же центральной частью наследия Баркова, обеспечившей ему своеобразное бессмертие, остается его срамная поэзия, о которой мы до сих пор, по сути дела, не знаем ничего сколько-нибудь определенного.

«Никаких рукописей Баркова не сохранилось. В рукописных отделах многих библиотек страны хранятся многочисленные списки произведений поэта, относящихся в основном к первой половине XIX века. Как правило, они собраны в сборник под заглавием „Девичья Игрушка“»[3], — писал в единственной появившейся в советской печати статье о барковиане Г. П. Макогоненко. Все свои наблюдения он строил на «наиболее старой и авторитетной рукописи» из известных ему сборников Баркова — «Девичьей Игрушке» из коллекции ИРЛИ АН СССР, относящейся, по утверждению исследователя, к 1795 году. (На наш взгляд, водяной знак на бумаге этого списка позволяет датировать его только более осторожно: 1795–1798 гг.) Однако список ИРЛИ, безусловно, не является ни самым старым, ни самым авторитетным. Сохранился список 1777 года в Государственной Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, списки 1784 и 1785 гг. в личном архиве Б. А. Успенского и в ЦГАЛИ. Один из самых ранних списков находится в Отделе рукописей Научной библиотеки Казанского ун-та имени Н. И. Лобачевского. Еще один, чуть более поздний, но очень важный список 1800-х годов также хранится сейчас в Отделе рукописей ГПБ.

Анализ всех этих ранних списков и их сопоставление с более поздними, относящимися уже к XIX веку, позволяет сделать ряд существенных выводов. Прежде всего, как легко предположить, практически все они, за исключением, по-видимому, списка 1800-х годов в ГПБ (ГПБ-2), изготавливались любителями подобной литературы для собственного пользования. Соответственно переписчики были мало озабочены полнотой и аутентичностью состава и верностью текста. Они легко могли выкидывать не заинтересовавшие их произведения и добавлять что-то от себя. Действительно, просмотренные списки существенно разнятся по составу и композиции. Так, например, список 1777 г. в ГПБ (ГПБ-1) содержит значительное количество стихотворений, явно принадлежащих перу одного из его владельцев — «устюжского помещика Левонтия Яколича». Вместе с тем, и это, пожалуй, самое существенное, исходный корпус текстов в основном поддается реконструкции. При том, что ни один из перечисленных нами списков не восходит к другому и не повторяет другой, большая часть входящих в них произведений повторяется по крайней мере в четырех-пяти списках из шести. Эта близость друг к другу ранних вариантов «Девичьей Игрушки» становится особенно наглядной, если сопоставить их с копиями XIX века, в которых те же стихотворения произвольно перемешаны с более поздними, не обнаруживающими между собой никакого соответствия. Таким образом, если отсеять из ранних списков тексты, встречающиеся лишь однажды (их больше всего как раз в списке ИРЛИ), то можно осторожно утверждать, что оставшееся будет более или менее близко к первоначальному ядру «Девичьей Игрушки».

Надо сказать, что заглавие сборника также варьируется. Наиболее часто встречаются «Девичья (иногда Девическая) Игрушка» и «Сочинения Баркова». Иногда эти названия объединяются в одно «Девичья Игрушка, или Сочинения Баркова». Сборник ГПБ-1 имеет также дополнительный титул «Своевольный Парнас, или Разные стихотворения». Между тем даже столь, казалось бы, определенное название, как «Сочинения Баркова», тоже достаточно условно. Дело в том, что даже произведения, которые можно отнести к исходным слоям «Девичьей Игрушки», явно принадлежат разным авторам. В. П. Степанов в своей словарной статье о Баркове обратил внимание на очевидный факт: целый ряд списков содержит предисловие, называющееся «Приношение Белинде», в котором, в частности, сказано: «Но препоручив тебе, несравненная Белинда, книгу сию, препоручаю я в благосклонность твою не себя одного, а многих, ибо не один я автор трудам в ней находящимся и не один также собрал оную». (В. Степанов цитирует эти слова по другому списку и в несколько другой редакции.) «Девичья Игрушка» действительно неоднородна. Прежде всего, в различных экземплярах попадаются тексты, вовсе не имеющие отношения к барковиане и объединенные, пожалуй, только своей принадлежностью к рукописной литературе, создающейся без расчета на печатный станок. Среди них «Гимн бороде» Ломоносова, «Послание слугам» Фонвизина, эпиграммы на Сумарокова и др. Особняком стоит в «Девичьей Игрушке» цикл, связанный с именем некоего Ивана Даниловича Осипова: послания к нему А. В. Олсуфьева и ответы на них, ода на день рождения дочери Ивана Даниловича, поэма «Осквернонный Ванюша Яблошник (Яблочкин)» и др. В этих произведениях отражены нравы и фольклор полубогемной петербургской компании того времени, имевшей как аристократический, так и плебейский состав. Здесь упомянут целый ряд реальных исторических личностей, имена которых требуют реального комментария. При всем площадно-кабацком характере своего остроумия тексты, группирующиеся вокруг фигуры Ивана Даниловича, резко уступают основному массиву барковианы по части грубости и откровенности.

Но и за вычетом перечисленных произведений «Девичья Игрушка» остается созданием различных авторов. В списке ГПБ-1 есть, в частности, принадлежащие его первому владельцу подписи под некоторыми стихотворениями, указывающие на их авторство. Одно из стихотворений, носящих распространенное заглавие «Ода к пизде», приписано здесь Чулкову, другое, «Письмо к Приапу», — Ф. Мамо<нову>. Эпиграмма «На актрису Д» и стансы «Происхождение подьячего» подписаны «сочинения А. С.» (по нашему мнению, есть самые серьезные основания атрибутировать эти тексты Сумарокову). Подпись «сочинения Г. Б.» (безусловно, ее следует расшифровать как «Сочинения господина Баркова») также стоит под двумя произведениями: «Одой Приапу», представляющей собой своего рода расширенный и дополненный перевод знаменитого одноименного стихотворения французского поэта А. Пирона, и «Поэмой на победу Приаповой дщери». (В других списках эта поэма носит название «Сражение между хуем и пиздою о первенстве».) Однако, вне всякого сомнения, реальный вклад Баркова в «Девичью Игрушку» куда более весом. Такой осведомленный и, вполне возможно, лично знавший Баркова современник, как Новиков, утверждал, что ему принадлежит «множество целых и мелких стихотворений в честь Вакха и Афродиты». О «бурлесках, каковых он выпустил в свет множество» пишет и появившееся в Лейпциге еще при жизни Баркова «Известие о некоторых русских писателях», принадлежащее И. А. Дмитревскому или В. И. Лукину. Таким образом, не приходится сомневаться, что сборник, носящий имя Баркова, заключает значительное количество его собственных произведений, однако предложить сколько-нибудь серьезные критерии для их выделения из общего массива сегодня не представляется возможным.

При издании «Девичьей Игрушки», естественно, не может не встать вопрос о выборе текста. Отсутствие автографов или хотя бы прижизненных списков не позволяет решить его сколько-нибудь определенным образом. Во всех без исключения известных нам списках текст испорчен порою до полной невразумительности. В этой связи представляется целесообразным предложить здесь подход, который был бы основан на принципах не столько литературной, сколько фольклорной текстологии. Если, как уже говорилось, можно попытаться на основе различных списков реконструировать исходный состав, то таким же способом возможно идти в направлении реконструкции исходного текста. По-видимому, первым критерием должен быть формальный: варианты, сохраняющие рифму и размер, предпочтительней, чем их разрушающие. На второе место следует поставить содержательный критерий: осмысленное чтение предпочитается бессмысленному. Затем по степени значимости идет количественный показатель: вариант, встречающийся в трех-четырех списках, обладает большей достоверностью, чем зафиксированный лишь однажды. И наконец, при прочих равных условиях, следует прибегать к хронологическому критерию — выбирать чтения, содержащиеся в более ранних списках.