Узы

- Ларчик в луже крови лежит…

- Это понятно, дальше смотри.

Вынул Сёмка грамоту из ларчика, завернул в навощенную тряпицу и в ладанке себе на шею повесил. Когда спрашивали, говорил, что память об отце. Он сам к приставу пришел, в Черной Слободке еще спали все.

Судья Сёмку жалел, все допытывался, не было ли тут супружеской измены. Или, может, жена в постель его не допускала? Соседей тоже позвали, и все они в один голос сказали, что Сёмкина жена была ведьма, а он души в ней не чаял. Но ведьма не ведьма - для закона не оправдание, хотя приговор судья мягкий вынес, кнут на плети заменил и двадцать лет каторги назначил вместо бессрочной.

Олёнка каждую ночь к нему приходила, до сорочин. Не винила, жалела его. Что жизнь он не только ей, но и себе загубил, и дочке. Все оправдаться хотела - что обещал дядька его, Сёмку, сжить со свету, если она ларчик не отдаст. Сёмке и без ее оправданий в пору в петлю было лезть, он грамотку эту злосчастную едва не сжег. Если бы в холодной огонь можно было развести, сжег бы точно.

Но когда он в больнице был, после плетей отлеживался, заявилась к нему ведьма-тетка. Думала, может, что он в беспамятстве. И как прошла только? Гостинчик принесла - пирог с яблоком. Сёмка в самом деле тогда пошевелиться толком не мог, но заметил, что кто-то тесемку на шее у него развязывает, тут и открыл глаза. Пирог этот яблочный он в глотку ведьме целиком бы затолкал, если бы его не схватили за руки. Вот после этого и раздумал он жечь грамоту, а, напротив, очень ее берег.

- Это, похоже, долгая история. Погляди, там, где он с этим поляком говорит, на шее ладанка у него есть?

- Есть.

- Плохо. Очень плохо… Я, конечно, поищу поляка по имени Петр, но хоть что-то, хоть одно слово об этом месте ты можешь услышать?

- Я ничего не слышу. Не там надо искать…

Зачем она это сказала? Зачем? Чтобы этот транс был последним? Нет, рисковать жизнью дочери ради какого-то древнего манускрипта - это сумасшествие.

- Где?

Перламутровый ларчик с бурыми отпечатками рук. С пустой жестянкой внутри… Таша иногда трогала его пальцами - жжется он, как железо на морозе. Огонь и кровь. «Этим» невдомек, что она все помнит. Что может вспомнить, если до ларчика дотронется. Потому что это кровь матери, а руки отца. «Эти» не знают, как люто она их ненавидит.

Люто, в самом деле люто… Даже страшно… Дыхание учащается, сердце бьет в голову, прямо в темя, кровь приливает к лицу.

- Ну? Что ты замолчала? - «Этот» не хочет больше ждать, от нетерпения переминается с ноги на ногу, нервно щелкает пальцами.

- Мне… нехорошо… Мне надо выпить воды.

Темный человек наливает воду из графина, но невозможно выпить ни глотка - кажется, что от прикосновения его рук в стакан просочился яд.

- Она их отравила угарным газом. Это не так просто с печью, которая топится по-черному и по утрам. Она собирала угольки, который будут гореть без дыма. Ждала лета, чтобы самой ночевать на сене.

- Это неинтересно.

А может, тебе страшно, темный человек? Потому и неинтересно?

Нет, ему не страшно. Ей страшно, - а ему нет. Ей страшно от того, что она радуется чужой смерти, свершившейся мести. Нет, не мести - возмездию. Может быть, и «этого» когда-нибудь настигнет возмездие? Или… он нарочно пришел оттуда, из тех времен, чтобы довершить свое темное дело?

- Давай, ты сама сказала, что надо смотреть здесь. Вот и смотри! - он раздражен. Ему это неприятно. Но не более чем.

Поле, на котором еще нет мельницы. Дорога к усадьбе. Максимушка скачет вокруг дома на палочке, Петруша играет в пыли на дороге, Танечка спит в колыбели.

Старик в черном суконном армяке бредет из Подвязья. Нет, не бредет - очень даже бодро шагает, на посох опирается не из немочи вовсе. Что ворожейке стоит по лицу угадать судьбу? Высокая судьба, но трудная. Воевал, бунтовал, и каторгу прошел, и сквозь строй. И долгая старость у него впереди.

- Не вы ли, ясная пани, будете Наталья Семёновна? - останавливается, улыбается, опирается подбородком на высокий посох.

- А тебе-то что, добрый человек?

И надо бы на вы к нему, из благородных он небось, хоть и в простом армяке.

- Долго же я вас искал! - снова улыбается. Радуется жизни. Воле. Вспоминает что-то, гасит улыбку. - Я от отца вашего весточку принес.

Сердце ударяет один раз посильнее - вдруг жив? - но замирает сразу. Она и день, и час знает, когда отца не стало.

- Мой отец на каторге умер. Давно.

- Я его хоронил.

- Ну? Ладанку принес?

- Да. Она ее в ларчик положила. Поплакала. Ларчик в красный угол поставила.

- То есть он у тебя на виду был?

- Я не знала, что вы ищете.

- Так, так, так… - Он начинает ходить по комнате. - Стой! Пожар! Ты видела пожар! Где ларчик был в это время? Три шага вперед сделай.

- Там стояли дети и вещи лежали. Он сверху.

- Жалко будет тебя отпускать! - Он хихикает. - На самом виду, всегда - на самом виду! Теперь смотри по сторонам, на братьев и сестер. Кто из них оставил ларчик себе?

- Я больше не могу… У меня уже нет сил…

Мелок стучит по полу.

- Чуть-чуть осталось, совсем немного. Давай, давай! Шаг вправо.

Коммунальная квартира на первом этаже. Двор-колодец. Саночки на улицах, саночки… Мертвые на саночках. Черная вода в проруби. Ведра обледеневшие.

- Ларчик. Нас интересует перламутровый ларчик. Саночки нас не интересуют.

Да, «этих» тоже интересовал только ларчик. Настолько, что людские жизни рядом с ним ничего не стоили.

- Он стоит в большой комнате на серванте. Довоенный сервант, стекла… армированные, что ли? Не совсем прозрачные, не гладкие.

- Когда?

- Это… совсем недавно. Телевизор «Радуга» рядом.

- Так… Где?

- Большая коммунальная квартира на первом этаже.

- Очень точный адрес. Сейчас я достану карту, попробуй увидеть поточней.

- Я… не могу больше…

- Смотри. Внимательно смотри. Перламутровый ларчик с медными уголками.

- Вот здесь. Наверное. Точно здесь.

- Милая моя, это новостройки. Ты карту Питера никогда не видела? Там нет больших коммунальных квартир.

- Это здесь. Пожалуйста, я больше не могу, мне надо отдохнуть.

- В поезде отдохнешь. Поехали.

- Но… но я не могу, мне надо домой! Мама с ума сойдет!

- Сейчас ты позвонишь маме и скажешь, что остаешься у подруги. На два дня.

- Я не могу, у меня ребенок!

- Хватит! Мне наплевать. Я считаю до десяти, и ты звонишь маме.

Нет смысла плакать и сопротивляться. Пусть «этот» найдет свой ларчик, пусть все это кончится, наконец! Мягкий вагон постукивает колесами, успокаивает, навевает сон. Хороший ритм, под него в самом деле можно отдохнуть. И пусть приснится что-нибудь светлое. Нет сил больше видеть пожары, убийства, каторжников, злодеев, мертвецов. Кони. Пусть приснятся кони в тумане у реки…

Но вместо коней в тумане старик с обгоревшим лицом склоняется над изголовьем: «Эта вещь дороже жизни…» Каторжник, заросший бородой, хватает за шею: «Эта вещь дороже жизни…» Девочка-убийца смотрит дурным глазом: «Эта вещь дороже жизни…»

Вещь не может быть дороже жизни! Нет таких вещей! А если и есть, все равно ничего нельзя сделать. Ничего!

С каплей чужой крови принимаешь на себя не только проклятья рода, но и его обязательства.

Нет же, нет! Это чужая кровь! Чужая!

Чужая ли? Они стоят со всех сторон и не занимают места, словно время раздвигает пространство. Их много, очень много. Они не просят и не требуют - только смотрят. Из глубины времен. Из такой глубокой, где видно кровное родство со случайным прохожим на улице. Они смотрят и ждут.

Кровь рода не дает покоя. И не даст никогда.

- Надень перчатки, - говорит темный человек у дверей квартиры. - Я не хочу тебя подставлять.

- За… зачем? - слова застревают в горле.

- Я сказал: надень перчатки.

- Зачем я вам? Я же привела вас туда, куда вам надо. Этот ларчик здесь, не сомневайтесь!

- Мне некогда проводить обыск.

Звонок издает сладенькое «динь-бом». Шаркают шаги за дверью. И можно сделать вид, что ничего не понимаешь и думаешь, будто «этот» зайдет в квартиру, чтобы поговорить с хозяйкой, предложить ей за ларчик пять тысяч рублей (или долларов). Можно потом сказать себе: «Я не знала. Если бы я знала, я бы поступила по-другому». Но зачем тогда надевать перчатки?

А если не делать вид - то жизнь дочери дороже всего на свете! И своя жизнь тоже, тоже! Это нормально, это правильно, и незачем заранее обременять себя чувством вины! Чувством долга…

Выстрел звучит сухим щелчком, нестарая еще женщина навзничь падает на пол. Сестра. Все они теперь ее братья и сестры… по крови…

- Быстренько осмотрись, - «этот» перешагивает через мертвое тело в прихожей. - Где он?

Голова кружится, как лопасти лодочного мотора, взбивая воздух в пену. Тошнота катится волной, и вместо слов из горла выбивается всхлип.

- Прекрати истерику. Где он?

- Т…там… - рука поднимается сама собой, указывает на стенной шкаф.

На пол летит хлам: старые лыжи, затертые кожаные сумки, коробочки из-под монпансье с пуговицами и тесьмой. Потом книги, альбом - черно-белые фотографии веером рассыпаются по полу, пачкаются в крови. Крови мало совсем - сердце сразу остановилось.

- Точнее!

- Выше. На самом верху.

Пластинки. Граммофонные пластинки, которые бьются, - и они бьются. Марки. Исписанные тетради, подшивки журналов. Все это происходит на самом деле. Это не транс, не чужое воспоминание.

- Вот он! - темный человек смеется.

- Я… пойду? - она пятится к двери.

- Куда? Сейчас вместе пойдем. Неужели тебе нелюбопытно взглянуть?

Нет, не любопытно. Не любопытно!

Он идет на кухню, трещит электрическая зажигалка - или это шокер? Кожа ощущает разряд, дрожь пробегает по телу.

- Иди сюда.

Скрежет. Ломается крохотный замочек, со стуком откидывается крышка ларчика.