Без зла

Я страшно сердилась на бабушку, когда она при мне произносила эту фразу. А произносила она её, только если с кем-то случалась беда. И для меня, которая каждый вечер засыпала под её рассказы о прекрасном месте под названием «рай», где жил Всемилостивый и любящий всех Господь со своей самой лучшей, превыше всех херувим и серафим Мамой, было совершенно непонятно, как так случается, что посещает Господь наших родственников и знакомых не с подарками и райскими цветами, а с болезнями, смертями и тому подобными «гостинцами».

«Баба, да как так? Он же не злой! Ты сама говорила!» Бабушка вздыхала, гладила по голове и отвечала, что так устроен человек, что в радости он про Бога не вспоминает. А в горе — обязательно. Вырастешь, мол, поймёшь.

Я выросла и поняла. А ещё и увидела, трудясь в храме, что на самом деле людей, прибежавших в церковь «веселыми ногами» и раздающих радостную милостыню, — единицы. За два десятка лет я видела троих. А большинство идут в дом Божий, когда плохо. Или совсем плохо. Зачастую с последней надеждой. И причин сотни: болезни, одиночество, несправедливость, сума, тюрьма, муж пьёт или гуляет, убили, разбился, онкология, покалечили... Можно перечислять бесконечно...

Знаю и тех, кто ни в Бога, ни в чёрта, ни в эволюцию, ни в технический прогресс не веровавши, приходят и просят у Бога за детей, за родителей, за себя... Потому что «посетил Господь». Если вы думаете, что это проповедь для вербовки адептов — это совсем не так.

Я просто хочу сказать, что сейчас очень-очень сложное время для многих. И даже те, на кого и не подумаешь, просят вместе с ними помолиться в тяжёлую для них минуту. И есть ситуации, когда отмахнуться нельзя. Нельзя и всё. Тогда я пишу просьбу о молитвенной или финансовой помощи. И пусть это не раздражает тех, у кого всё хорошо, и тех, кто просто не может поверить, что чужой ему человек, который живёт за несколько тысяч километров, возьмёт и прочтёт молитву за кого-то. (А люди молятся и ещё как.) Никто никого не принуждает. Просто пройдите мимо и всё. Потому что... Слава Богу, что не вы просите о помощи сейчас. Дай Бог, чтобы и не пришлось.

О певчих

Я хочу признаться в любви. Да-да, в самой настоящей, большой и светлой. К вам, мои дорогие вечные труженики, церковные певчие.

К вам, кем вечно недовольны, к вам, которых поголовно считают нецерковными, неверующими только за то, что вы имеете несчастье просить оплату за ваш нелёгкий труд. За то, что вынуждены всю жизнь совмещать работу в нескольких коллективах — без выходных и проходных. Утром литургия, в обед репы, занятия, кто преподаёт, вечером всенощное бдение, после него — концерт или халтура. Ваш хлеб всегда пахнет потом. Никто на моей памяти не купил себе ни квартиры, ни дорогого авто, не скопил земных богатств, никто...

Вы с пяти-шести лет учились в двух школах. Уроки тоже за двоих делали. С ремнями, слезами, желанием бросить это всё, потому что хочется гулять, хочется футбол или бальные танцы, но музыкальные вериги уже плотно сидят, не снимешь.

Учиться музыке — тяжелейший труд. За один вечер не вызубришь экзаменационную программу. Только чугунный зад, только бесконечное повторение одного и того же дают блестящие результаты. А ведь помимо инструмента нужно овладеть сольфеджио, гармонией, теорией и историей музыки, да много чем. Вы сидите на оперных спектаклях с клавирами, глядя не на сцену, а в ноты...

Сейчас уже выросло поколение певчих, которые с детства поют в храмах, сначала при воскресных школах, потом остаются на клиросах, и все вы, бедные мои, — «невоцерковленные». Все ваши обличители, которые двух слов по-церковнославянски прочесть не смогут, — воцерковленные, а вы — нет... Господи, прости.

Кто знаком со мной лично, тот знает, что за певчих я всегда встану горой. За тех, кто поёт в вечных сквозняках, в неотапливаемых храмах, стоят на ледяном каменном полу, вдыхают строительную пыль в вечно строящихся и восстанавливающихся храмах. Поют больными, потому что праздник, нельзя не петь. Поют бесплатно, поют за зарплату, которая никогда не прокормит, но за которую всегда упрекнут, хотя клир (а певчие — это тоже клир, кто запамятовал) должен кормиться от приношений.

Вы держите в своей голове совершенно невероятное количество музыкального материала, вы — уникальные специалисты, с вами хоть куда. Хоть в Дом Музыки, хоть в «Новую Оперу», хоть в село, где кроме Часослова и Псалтири ничего нет, везде и всюду вы споёте. И прочитаете, если нужно. Я-то знаю.

Я знаю, что после ночных, архиерейских, патриарших служб вы спускаетесь с хоров в мокрых платьях и рубашках, потому что вы выкладываетесь как в последний раз. Вы пашете. Это тяжелейшая физическая работа. Но этого никто не видит. И мало кто понимает, чего вам это стоит.

Потом вы идёте на праздничную трапезу (если вдруг позовут) и там, пока все едят, вы будете петь бесконечные многолетия и песни про «Коня» и «Ой, то не вечер» на раздрипанных за три часа связках.

Это вы поёте сейчас в урезанных донельзя составах вчетвером-впятером произведения, рассчитанные на составы, как минимум, в двадцать человек. Кто знает, чего вам это стоит? Кто понимает, что вот такой ритм — это похлеще оперного спектакля, где, как ни крути, есть паузы и у солистов, и у хора, и даже у оркестра. На службе их нет. Вы два часа поёте сольно, на полную выкладку (у меня в Москве не было состава больше пяти человек никогда, я знаю, чего это всё стоит).

Вы терпите нас, жестоковыйных регентов, которые за трёхминутное опоздание снимут с вас три шкуры, за небольшую ошибку трясут вас, как липку.

И при всём при этом вы полностью бесправны. В любую секунду вас могут вышвырнуть с клироса без суда и следствия. Без объяснения причин.

Заболели? И что? Как потопаешь, так и полопаешь. Нет тебя на службе — нет денег. Ваши проблемы. И это правда. Суровая правда вашей непростой жизни.

Идёт строительство? Расписывают храм? Золотят купола? Кого сократят в первую очередь, чтобы сэкономить? Вас, мои хорошие. Терпите. Идите, ищите новый приход, пока там не начнут чего-нибудь золотить.

Умерли? Туда вам и дорога. Никто про вас завтра и не вспомнит. Новые придут. Такие же «невоцерковленные».

Я вас люблю. Восхищаюсь вашим талантом, ценю ваше долготерпение. Как бы вас ни ругали, ни поносили, ни обижали, вы всё равно поёте Богу. Проплачетесь, шишки свинцовыми примочками вылечите и опять придёте петь в храм. Вы иначе просто не можете, и я знаю почему. Вы молитесь, ваш труд — ваша молитва. Без вас служба, конечно, состоится, но...

Один из моих первых учителей — отец Михаил Скачков, уникальный регент-самородок, скрипач, вечная ему память, любивший и понимающий богослужение, участник ВОВ. Когда он делился секретами регентского дела, то говорил: «На хоре лежит большая ответственность. Народ наш очень музыкален, он слышит всё — и фальшь музыкальную, и душевную. Поэтому наша задача не только попасть в ноты, но и самим настраиваться на тот молитвенный лад, который диктует нам богослужение.

Пасха — торжествуйте, Великая Суббота — горюйте о смерти нашего Спасителя. Ты, как регент, обязана просвещать пришедших к тебе певчих. Рассказывай о праздниках, рассказывай, что происходит во время литургии. Зная об этом, певчий всегда настроится и будет молиться вместе с тобой. И люди это почувствуют. И это будет соборная молитва».

Не было у меня на клиросе ни одного кощунника, ни одного циника, всегда все слушают и понимают, что они делают. И Кого они славят, и для чего вообще всё происходит? А их все бьют и бьют, ругают и ругают.

Люблю. Ценю. Желаю вам, дорогие мои певчие, сил душевных, вокальных, сердец не окамененных. Берегите себя, вы — инструмент, который всегда должен звучать. И в шесть утра на ранней литургии, когда голос ещё спит, и ночью, когда он уже должен спать. Будьте здоровы, будьте живы и пойте Богу нашему, пойте, пойте Цареви нашему, пойте и терпите всё. Мзда ваша многа на небесех. Я в это верю.

Про 8 Марта

Профессия моя изобилует преимуществами перед всеми остальными. Тыщами, мильёнами прекрасных преимуществ!

Одним из них, но самым-самым главным, является возможность работать во все выходные дни и праздники. И религиозные, и светские.

То есть никаких пятничных пив с шашлыками, никаких выездов с друзьями в субботнюю баню и прочих новогодних и майских уикэндов — я и мои многострадальные коллеги лишены этого напрочь.

Это, безусловно, наш выбор и путь (пафос чувствуете?!), но рассказать я хочу сейчас не о моих страданиях по воскресному похмелью, а о том, как вот уже лет двадцать у меня проходит Международный женский день, в простонародье именуемый — 8 Марта.

Этот подлый день каким-то мифическим образом попадает всегда либо на начало поста, либо на субботу-воскресенье, либо на какой-то такой день, в который ну никак нельзя не служить. Но беда вообще не в этом. Мы, певуны, люди привычные. И первого января, поддерживая ослабевшие тела друг друга, сиплыми голосами литургии пели, всяко бывало.

Беда в том, что каждый год наши воцерковленные мужчины долго и в подробностях объясняют лично, почему они не подарили мне тюльпан, мимозу или ирис. Долго. Нудно. В деталях.

Версий у меня накопилось уже на сто статей для википедии. Расскажу о самых распространенных.

Версия первая и самая популярная: «Это праздник проституток!» Вот так вот. 8 марта 1908 года в Нью-Йорке на демонстрацию вышли пятнадцать проституток и прошли грозным маршем по городу. Всё, теперь, каждая женщина, принявшая в подарок поникшую ветвь мимозы, сакрально приобщается к этой древней профессии. Чуете, чем дело пахнет? То-то же.

Версия вторая. Для интеллектуалов. Демонстрация в Нью-Йорке была приурочена к еврейскому празднику Пурим. Там, в качестве главной героини тоже задействована женщина по имени Эсфирь. По мнению «дипломированных теологов» тоже женщина, крайне падшая, и вообще, еврейка, что усугубляет её вину перед обществом.

Версия третья. Государственным, на территории России, этот праздник учредили «проклятые коммуняки», которые от тех многострадальных проституток и евреев не отличаются ничем, а возможно, даже ещё более опасны для современных христиан.

Это основные версии. Есть ещё множество других, производных от этих трёх, но не менее, а, может быть, и более цветистые, но суть понятна.

И вот представьте, праздник (независимо оттого, как ты к нему относишься), врывается в твою жизнь. Цветочные базары по всему городу, мужички в метро с тюльпанами и икебанами, девушки и женщины, возвращающиеся с корпоративов в пайеточных платьицах. А ты в этот праздник наполняешься «новыми знаниями» об этом ведьминском шабаше и без малейшей надежды на получение даже пластмассового цветочка с кладбищенского венка «от соратников». Это боль. Многолетняя и неизбежная, как ревматоидный полиартрит.

Вчера, после службы я реально просчитывала пути отступления с хоров, чтобы не наткнуться на очередного «просветителя». Но, как говаривает моя маманечка: «Не тут-то было!» Сугубое просвещение неразумных христианок — вот она задача современного православного мужчины.

Пятеро! Одновременно, в очередной раз рассказали мне про проституток, Пурим и коммуняк. Я, со свойственным мне врачебным терпением, всех выслушала. Посочувствовала. Потом задала один вопрос, на который надеюсь получить ответ после Пасхи.

Дорогие мои мужчины! В нашей самой более лучшей и прекраснейшей церковной традиции есть даже не день, а целая неделя, где прославляется женщина. И эта неделя называется Неделя Жен Мироносиц. Помните этих женщин (кстати, одна из них — бывшая жрица продажной любви, для знатоков), смело, в отличие от мужчин-апостолов, пришедших забрать тело своего Учителя, чтобы достойно приготовить его к погребению? И они, эти женщины первые получили свидетельство о Воскресении. Чувствуете роль Прекрасной дамы в нашем религиозном пространстве? Это не какая-то демонстрация столетней давности.

Так вот, за всю мою непростую церковную карьеру ни разу, ни разу (!) никто не подарил мне ни цветочка, ни шоколадки в этот прекрасный праздник православных женщин. Как будто его и нет. А вот про Пурим и коммуняк я обязана выслушивать ежегодно. В связи с чем имею право сказать: «Дорогие мои мужчины, не надо мне роз-мимоз и шашлыков с баней, дайте только покой моему мозгу и оставьте свой просветительский дар для домашнего использования!»

Своих боевых подруг, реальных и виртуальных, поздравляю с Международным женским днем. Желаю только одного — иметь рядом по-настоящему здравомыслящих и щедрых мужчин, не гнушающихся дарить фиалки даме независимо от своих энциклопедических познаний и в праздники, и в будни, и вообще, просто так.

Иммунитет

В воскресенье, перед венчаниями, один добрый батюшка, проходя мимо клироса, заметил всё тех же клирошан, которые пели раннюю, позднюю, молебен... А теперь ещё сидят и ждут начало таинства Венчания. Умилившись, жалостливый отче обратился к певчим со словами:

— Какие же вы подвижники! Столько времени в храме Божьем проводите, всё поёте, да молитесь! Вы же, наверное, святыми стали!

Сопрано, поправив платочек, отвечает:

— Да всё нормально, батюшка, у нас к святости иммунитет.

Регентское

Я провожу спевку. Сама молода до невозможности, хор мой тоже молод, все в возрасте от 19 до 35, причём это не какой-то там дохлый квартетик, коими сейчас полны все храмы в целях экономии, а приличный такой состав в 18 человек.

Все студенты барнаульских музыкальных колледжей, училищ и института. Хорошие все. Голосистые, читающие с листа, тембры, кантилена, все дела. Хороший коллектив был, душевный. Но, как и водится в творческих коллективах, была одна беда — опаздывали все безбожно. А служба — это не концерт в Доме музыки. Это там можно концерт, который назначен на 19.00, начать в 19.15 или даже в 19.25. Богослужение — дело серьёзное, ждать никто никого не будет. Сказано из алтаря: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь», — будь добр ответить всем составом: «Аминь!» Уж как я ни пела этот «аминь». И одна, и в двио, и в трио, все умудрялись опоздать, кто на десять, а кто и на двадцать минут, за что получали от меня по шее безбожно. Толку — ноль, естественно.

Возвратимся в дом причта, на ту судьбоносную спевку, которая была назначена на 17.00. (Да... Нам тогда оплачивали репетиции. В каком раю я жила, окаянная!) Само собой, все собрались в 17.30. А я-то, ответственная, я-то пришла в 16.30. Пенюсь уже от злости. Наливаюсь злобой. И полчаса я просто ору во второй октаве на тему, какие все бессовестные, безответственные, ненавидящие Мать Святую Церковь и меня, скорбную регентшу.

Коллектив, зная мой холерический темперамент, скорбно молчит, не прерывая, зная, что я проорусь и всё будет по-прежнему. И тут я впервые заявляю во всеуслышание, что отныне каждый, каждый, кто опоздает на службу или репетицию, будет наказан рублём! Нет! Тремя рублями (не помню уже, какие деньги были в 1997 году, но сумму я назвала внушительную).

Хор дружно зевнул, зная, что в моём случае орать, это одно, а исполнить проклятие — совсем другое, и мы начали репетицию.

А тем временем в коридорчике, возле нашей репетиционной комнаты, очень верующая бабушка по имени Августа, во славу Божию (бесплатно) мыла пол в своём синем халатике, распластав уши по всему периметру дома.

Аккурат через два дня я была вызвана на ковёр к настоятелю на серьёзный разговор. До него дошли слухи, что я обираю певчих, забирая у них половину зарплаты за опоздания, и мухлюю с табелем посещений в свою пользу. Пока разбирались, откуда звон, пока весь хор ходил и объяснял бухгалтеру и настоятелю, что это неправда, клевета и ложь, слухи внутри церковной ограды росли и множились. Пока я методом дедукции вычисляла святую бабушку Августу, репутация моя превратилась в тряпки. До конца отмыться так и не удалось. Спасибо хористам (они одни знали правду), все сплетни удалось прекратить. По сей день любой, кто со мной пел, может обвинить меня в чём угодно, кроме сквалыжничества. Но какова же сила слухов и готовность людей обсасывать любое, даже мнимое падение человека.

Поэтому любые, любые обсуждения любой персоны, где льются тонны жидкого помета и густого навоза, я старательно пролистываю со словами: «Помоги, Господи, этому несчастному человеку!»

Даже если он вдруг сто тысяч раз виноват перед законом или отдельно взятой брошенной женой, вы-то кто?! Кто вы, судить-рядить?! Вы там с дьяконской свечой, что ль, стояли-лежали? Нет? Ну, а чего рвёт-то вас?

Каждый из нас находится ровно в том месте, в котором он должен находиться. От рождения и до гроба. Да, у нас есть свободный выбор, но не всегда мы можем им правильно воспользоваться. Не всегда мы правильно оцениваем тех людей, которые потом «целованием нас предают», и, увы, не для всех Мальдивы цветут. Так уж всё устроено.

Всё, что говорят и пишут... Не верю я. И чем больше подробностей и грязи, тем больше у меня сомнений. Бабушки Августы и не дают мне расслабиться и это хорошо.

Будьте милосердны. Первым в рай вошёл разбойник, хотите вы этого или нет. Почему и как у него это вышло? Почитайте Евангелие на досуге.

Басовый юмор

Одна московская регентша, уехав в отпуск, попросила её заменить. Отчего бы и нет? Пожалуйста. Ранние службы в 6.00? Не беда, ещё и лучше, ещё и на позднюю успеешь. Лепота.

А петь нужно в мужском монастыре. Отлично. Собираю мужской квартет из лучших певчих нашего прекрасного города. Поехали. Поём, сами радуемся и прихожан радуем. Но... Как бы ты ни делал свою работу, всегда найдётся недовольный. И тут нашлись.

Подходит к моему двухметровому басу малюсенькая тётечка и начинает выговаривать, что пели как-то не так. То ли бодро чересчур, то ли, наоборот, слишком мягко, не помню. И трещит-трещит, не останавливаясь, щебетунья. Святых отцов через слово поминает. А что такое бас? Бас — это серьёзный человек. Думает медленно, отвечает быстро.

Слушал он её минут пять, вникал. Да ка-а-ак басом своим выдаст: «Что ты врёшь, мы пели, как боги!»

И ушёл. Тётечка, оглушенная, постояла, головой потрясла, да отправилась восвояси.

И одна в поле воин

Лет десять назад, накануне Сретенской литургии, глубокой ночью раздался звонок.

— Меньшикова, выручай, у нас утром на литургии архиерей, а у меня регент рожать на две недели раньше уехала, отец диакон сейчас позвонил, супруг её. Приезжай, а? Выручи! Я машину за тобой уже отправил.

— Слушай, отец Сергий, у меня же утром две литургии, ранняя и поздняя, молебен. Меня кто отпустит с двунадесятого праздника?

— Меньшикова... Не добивай меня, машина в пути. Престол. Архиерей. Регент в роддоме. А я, так вижу, в реанимацию уеду.

И положил трубку.

Хороший ход. Правильный. У него там горе, а жестоковыйная Меньшикова сидит в своей столице и в ус не дует. Плюёт на друзей с высокой колокольни.

Перезваниваю.

— Певчие-то хоть у тебя есть? Или тоже все в роддоме?

— Приедешь?! Ты приедешь?!

— Приеду. Не каждый день регенты рожают в престольный праздник. Давай по делу: кто поёт, сколько человек, ноты есть? Во сколько начало?

Связь обрывается на полуслове. Набираю ещё и ещё раз. Немузыкальный ровный голос сообщает мне, что «абонент временно недоступен».

Поднимаюсь, кое-как привожу себя в порядок. Набираю номер своей певчей, умеющей регентовать.

— Оля, прости, что среди ночи. Меня не будет сегодня на службе, проведи сама, пожалуйста. Ноты в шкафу, в синей папке.

Сонная Ольга, зная меня не первый год, зевает.

— Что-то случилось? Или просто опять спасаем человечество?

— Типа того, потом расскажу. Случилось и спасаем.

— Слава Богу, ничего нового. Проведу. Что настоятелю сказать?

— Расскажи про человечество. Ну и про спасение, если не забудешь.

— Принято! Позвони, как всех спасёшь. С праздником, дорогая!

— И тебя, сестра, с праздником! Досыпай...

***

Начинаю метаться по дому в поисках хоть каких-то нот. Что брать? Двухголосие? У них там поющих в последний мой приезд было две с половиной бабушки. Да нет, поди, к празднику наскребли денег хотя бы на квартет из столичных певчих. Хотя...

Хватаю ноутбук, принтер, всё вместе упаковываю в сумку. На месте разберёмся. Напечатаю, если что: на флешках полно материала для любых составов.

Звонок, машина у подъезда. Пять утра. За рулём — помощник батюшки во всех делах, немолодой уже «старче Анатолий», как в шутку называет его настоятель, а с ним и весь его немногочисленный приход.

Анатолий из бывших военных. Боевой офицер, прошедший не одну «горячую точку». Такой себе сплав богатыря и «дядьки Черномора». Громадного роста, с белоснежной бородой — он производит неизгладимое впечатление. Мне каждый раз хочется нарядить его в красный кафтан и шапку, вручить мешок с подарками и сразу же начать отмечать Новый год, независимо от сезона.

— Ты к нам насовсем? — Анатолий берёт у меня из рук здоровенную сумку.

— До последней «исполати» точно...

Садимся в машину.

— Ну, с Богом! Матушка, Пресвятая Богородица, благослови! Пристёгивайся, Ульяна, с ветерком поедем, чтобы не опоздать.

Я истово крещусь, призывая на помощь всех святых, зная уже, что значит безобидное «с ветерком» из уст Анатолия, и мы мчимся по ещё не проснувшейся столице к шоссе, ведущему на север.

За час уносимся на сто с лишним километров от города. Подъезжаем к храму, навстречу нам «каравеллой по волнам» бежит батюшка в развевающейся на ветру рясе.