В объятиях самки богомола

— Здравствуйте, Наталья Петровна… А Оля дома?

— Оля? А кто ее спрашивает?

— Это Марта. Вы меня помните, Наталья Петровна?

— Ну, еще бы. Хотела бы не помнить, да не получится. Интересно, зачем тебе вдруг Оля понадобилась?

— Мне поговорить с ней надо. Пожалуйста.

— Нет, не будешь ты с ней говорить. Не звони сюда больше. Чтоб я голоса твоего больше никогда не слышала. Один раз ты чуть ее не убила, больше я тебе этого не позволю.

— Но Наталья Петровна, мне очень нужно с Олей поговорить… Я же просто прощения попросить хочу…

— Все. Не будет тебе никакого прощения. Изыди. Живи дальше, как живешь, а Олю мою не трогай. Все.

Короткие гудки ударили в голову, вышибли из глаз обиженную слезу. За что она с ней так? Ведь только прощения попросить хотела… Вот тебе и раскаявшийся грешник с двумя праведниками! Обидно-то как.

Поплакав и успокоившись, решила позвонить Деничке. Но и тут ее ждала неудача — трубку взяла Ирина Ильинична. В отличие от Натальи Петровны она узнала ее сразу, спросила жестко:

— Что тебе надо, Марта? Как у тебя хватает наглости сюда звонить?

— Я только прощения попросить хотела… — растерянно проговорила Марта, огорошенная таким жестким напором.

— Прощения попросить? Ты? Да не смеши! Кто ж тебе поверит? Явно опять что-то задумала… Но не старайся, ничего у тебя не выйдет. Деничка давно и счастливо женат, у него двое детей, мальчик и девочка. Да он и думать про тебя давно забыл! Так что оставь свои очередные коварные планы, или что у тебя там припасено, и не надо сюда больше звонить. Пожалуйста. Иначе мне придется сменить номер.

— Хорошо, Ирина Ильинична. Вы простите меня, что я…

И снова короткие гудки. И снова слезы. Господи, ну что же теперь делать со всем этим… Как и кому объяснить, что она глупая была, молодая, она всего лишь хотела жить, хотела пробиться как-то, сама, без посторонней помощи. А если сама и без помощи — разве по-другому можно? И разве она виновата, что знать тогда не знала, что это такое — любить.

* * *

Так прошло три года. Накануне своего сорокалетия Марта снова отправилась к врачу и неожиданно для себя расплакалась во время приема. Врач, серьезная пожилая женщина, поставила перед ней стакан с водой, жалостливо провела пухлой рукой по плечу:

— Ну, не плачьте, дорогая, успокойтесь. Время у вас еще есть, у меня недавно сорокапятилетняя женщина родила, такой здоровый малыш получился… Анализы и все данные у вас нормальные, возможность для зачатия есть. Давайте-ка мы еще раз вашего мужа проверим, может, с этой стороны помощь нужна? Пусть он ко мне придет… Скажем, в четверг, от четырех до шести. Сможет?

— Да, я думаю, сможет… Он придет. Обязательно придет.

— Ну вот и ладушки. А сейчас утрите слезы, попейте водички, и будем надеяться на лучшее. Сейчас новая методика появилась в этом направлении. Западная. И результаты хорошие. Пусть ваш муж обязательно ко мне придет!

Вечером она поговорила с Витей. Думала, он обрадуется относительно «новой методики», а он вдруг заартачился.

— Да не пойду я никуда, Марта! Что ты меня словно телка за веревочку тащишь! Да и вообще, хватит уже дурью маяться!

— Дурью? По-твоему, я маюсь дурью?

— Ну прости, не так сказал… Ну, не у всех дети есть, да… Но что теперь, всю жизнь отменить из-за этого? Некоторые осознанно детей не заводят и живут хорошо. Может, и правда хватит, а?

— Вить, я что-то не пойму, ты же вроде тоже хотел ребенка. Что вдруг изменилось, Вить?

— Да ничего не изменилось, не выдумывай. И вообще устал я сегодня, как собака, пойду спать пораньше лягу, ага?

Она кивнула молча, а внутри вдруг ледяной ветерок пробежал. Нет, вовсе не в усталости Витиной тут было дело… И впрямь что-то изменилось в его отношении к ней.

Потом она узнала, что изменилось. Все было банально до мерзости и никак не укладывалось в голове. И верить не хотелось, но…

У Вити появилась другая женщина. И не женщина даже, а сопливая студентка-второкурсница по имени Соня. Такие новости доходят до жен в последнюю очередь, вот и до Марты добрались, никуда не делись. И надо было решать, что с этими новостями делать. Как их к себе приспособить. Или наоборот, никак не приспособить, а сделать полный переворот в жизни, то есть вытряхнуть из нее мужа-изменника к чертовой матери.

Марта помучилась, поковырялась в себе, поплакала и решила, что она будет все-таки приспосабливаться. То есть сделает вид, что не было никаких новостей, что про студентку Соню она знать не знает, ведать не ведает. Сначала было трудно, потом ничего, привыкла. Живут же другие как-то, несут внутри себя тяжесть знания, как болезнь. И ждут, что с годами она сама пройдет.

Конечно, это была уже другая жизнь, но какая уж есть. Латентная ревность разъедает душу и тело, как вредное вещество, иногда кажется, что надо бы сбросить это ярмо и объявить себя свободной, но не можешь, не можешь… Потому что не нужна тебе эта свобода. Что в ней, в свободе? Да ничего. Пустота. И годы уже не те.

Однажды Витя пришел домой поздно, она его ждала, спать не ложилась. Вышла к нему в прихожую, спросила с тревогой:

— Что-то случилось, Вить?

Он посмотрел на нее странно, потом сел на диванчик, принялся стягивать с ног ботинки. Она добавила с укоризной:

— Мог бы и позвонить, если задерживаешься… Если не на домашний, так на мобильный. Чего не позвонил-то? И на мои звонки не отвечал…

Он снова глянул так, что Марта поежилась от нехорошего предчувствия. И проговорил усталым будничным голосом:

— А может, хватит уже, а?

— Что хватит, Вить?

— Притворяться хватит, что ты не знаешь ничего. Ведь все про меня знаешь, правда?

— Ничего я не знаю, Вить. Вернее, знать не хочу.

— Вот второе утверждение совершенно правильное. Ты знаешь, но знать не хочешь. Вот об этом сейчас мы и поговорим. Пойдем на кухню, что ли. Не в прихожей же нам говорить.

— Но я не хочу!

— Зато я хочу, Марта. Вернее, должен. Пойдем-пойдем…

Он практически силой приволок ее на кухню, посадил на стул. Вздохнул отрывисто, отер тыльной стороной ладони влажное лицо. И заговорил так, будто с огромным трудом выталкивал из себя слова:

— Мне сейчас очень нелегко, Марта, поверь… Я ужасно виноват перед тобой, да что там виноват, я просто подлец и предатель, вот я кто! И я бы никогда и ни за что, но так сложились эти подлые по отношению к тебе обстоятельства, что я вынужден принимать решение по факту уже свершившегося…

— Вить! Не надо, а? Пожалуйста… — без всякой надежды произнесла Марта, чувствуя, как болезненный холод окутывает голову, как спускается вниз, бежит по предплечьям колкими иглами, как охватывает сердце.

— У меня выхода нет, Марта, прости. Дело в том, что… Дело в том, что я сегодня стал отцом… Женщина, с которой я тебе изменил, она… Она родила сегодня. И я просто не могу поступить по-другому, потому что я должен…

— Ничего ты никому не должен, Вить. У каждого человека есть выбор, как ему жить и с кем ему жить. Ну, родила какая-то женщина, и что? И пусть… Это ведь тоже был ее выбор, в конце концов…

— Да никакая она не женщина по большому счету, она девчонка, только-только техникум окончила! Ей с ребенком даже идти некуда… Она не справится, если будет одна… И я уже сделал свой выбор, Марта. Я ухожу к ней. И не надо так смотреть на меня, будто я сообщил тебе бог весть какую новость! Ведь ты наверняка все знала, правда? Знала, что я… Что у меня…

— Да, знала. Только я про ребенка не знала. Так что ты и впрямь сообщил мне ужасную новость, Витя. И я вряд ли все это переживу… Потому что не смогу без тебя, не бросай меня, пожалуйста… Да, знаю, как я сейчас унижаюсь, знаю, что нельзя унижаться, но ведь не всегда можно владеть собой… Боже, как мне плохо сейчас, Вить…

Она подняла слабую руку, потрогала дрожащими пальцами лоб. Он был холодный и влажный, и в глазах вдруг образовался нехороший туман, и Витино лицо уплывало куда-то, и его слова доходили до нее с трудом, дребезжали отрывисто. Так бывает в кино, когда барабанная дробь сопровождает голос палача:

— Тебе придется это принять, Марта. Я не могу по-другому. Завтра я должен встречать Соню из роддома. Ты ведь знаешь, наверное, что ее зовут Соней… И я ухожу прямо сейчас, Марта. Потом за вещами приду, когда тебя дома не будет, чтобы лишний раз не травмировать. Завтра, когда ты на работу уйдешь, хорошо? Или послезавтра, как скажешь…

Марта слушала, пыталась собраться с мыслями. Мысли никак не желали собираться, наоборот, расплывались в тумане. Да, получался какой-то неправильный и болезненный обмен: мысли утекали в туман и освободившееся место в голове заполнялось туманом, все больше и больше заполнялось… Пока совсем не заполнилось, и она перестала слышать голос Вити.

Очнулась уже на диване в гостиной, отмахиваясь от едкого запаха нашатыря. Витино лицо висело над ней, и голос его был уже другим, отчетливым, очень испуганным:

— Ну как ты? Пришла в себя? Слава богу! Я так испугался… Ты не сильно ушиблась, Марта?

— Почему… ушиблась? — спросила она тихо, чувствуя, как невнятно и тягуче звучит голос. Будто это был совсем не ее голос, чужой какой-то.

— Так ты ж упала. Сидела на стуле, потом взяла и упала…

— Да? А я не помню…

— У тебя болит что-нибудь?

— Не знаю… Голова очень кружится и тошнит… Ой, очень сильно голова кружится, держи меня, я упаду сейчас.

— Ты не упадешь, ты же лежишь. Погоди, я сейчас «Скорую» вызову! Погоди…

Витино лицо исчезло, и она опустила веки, надеясь, что головокружение отступит. Но и под веками неслись оранжевые круги, и присовокупилась к ним острая головная боль, будто кто-то пронзал эти круги огромной иглой.

А потом игла переметнулась в сторону сердца. Дышать стало трудно и больно, и она опасливо втягивала в себя воздух короткими порциями, пытаясь обмануть боль. И снова слышала голос Вити, будто издалека:

— Потерпи, Марта, «Скорая» уже едет. Сказали, через пятнадцать минут. Потерпи…

Он еще что-то говорил, она уже не слышала. Потом к голосу Вити прибавились чужие голоса, какой-то шум, она ощутила на себе чужие прикосновения, боль от жгута на предплечье.

А потом стало легче. И можно было дышать нормально. И можно было открыть глаза — головокружение уже не было таким страшным.

Лицо врачихи «скорой помощи» было уставшим и немного сердитым, и голос был тоже уставшим и сердитым:

— Что вы себя до такого состояния довели, женщина? Отдыхать надо больше, собой заниматься, за здоровьем своим следить, давление измерять регулярно… Наверняка ведь не следите за перепадами давления? И у врача наверняка давно не были?

— Да, давно… — послушно согласилась Марта. — А что со мной?

— У вас гипертонический криз. В стационар я вас не забираю, дома отлежитесь. Завтра к вам участковый врач придет. Внутривенно мы вам вкололи, лекарства я выписала, а дальше уже со своим участковым разбирайтесь. Отлежитесь неделю, потом обследование пройдете, анализы все сдадите. Ничего-ничего, это бывает в вашем возрасте. Можно сказать, первая ласточка — предупреждение, чтобы себя не забывали и в паспорт почаще заглядывали.

— Зачем в паспорт? — тихо удивилась Марта.

— Так я ж говорю — чтоб о возрасте не забывать. После сорока всем кажется, что они еще девочки-попрыгуньи. Так что заглядывайте в свой паспорт почаще, заглядывайте. Там все четко написано, не обознаетесь. А пока лежите, не вставайте. И не вздумайте за домашнюю работу хвататься, мужу задания давайте, пусть работает. Знаете, какое самое лучшее средство избавления от гипертонического криза?

— Какое?

— Тишина, покой и полная беззаботность. А главное — любовь близких. Безоговорочная и безусловная. Так что не торопитесь объявлять себя здоровой, наслаждайтесь возможностью…

Витя проводил врача, сел рядом с ней на краешек дивана, проговорил виновато:

— Я знаю, это я виноват. Прости меня, пожалуйста. Надо было как-то тебя подготовить, а я вывалил на тебя все сразу… Ой, а чего я сижу, надо же в аптеку бежать! Я сейчас, я быстро, Марта! А еще в магазин заскочу, в круглосуточный супермаркет. Врач сказала, тебе можно кисломолочное и куриный бульон, а еще фруктов надо купить… Я сейчас, я быстро, Марта!

— Хорошо, только помоги мне в спальню перебраться, пожалуйста. На диване неудобно…

— Конечно, конечно! Как же я сам не догадался…

Витя помог ей перебраться в постель и ушел, а она заснула, да так крепко и основательно, что проспала до позднего утра. Наверное, лекарство подействовало. Но в первую же секунду пробуждения испугалась — а вдруг Витя ушел? И тут же услышала, как он гремит чем-то на кухне. Наверное, бульон варит. По запаху чувствуется.

Голова больше не кружилась, даже не болела. Но слабость во всем теле ощущалась. Вернее, не слабость, а напряжение. Потому что ни о какой беззаботности в данной ситуации даже мечтать не приходилось. Какая тут к лешему беззаботность, если на любовь близких тоже никакой надежды нет.

Витя добросовестно ухаживал за ней целую неделю. Правда, исчезал надолго из дома, но возвращался и снова ухаживал. И было в этих ухаживаниях что-то страдальческое, нехорошее, будто Витя каждый раз с огромным трудом переступал через чувство вины.

О своем уходе он больше не заговаривал. Он просто взял и ушел через неделю. Когда успел собраться, она не увидела. Просто, однажды поднявшись с постели утром, обнаружила пустые «плечики» в шкафу… И не заплакала даже. Закрыла дверцу шкафа, занялась привычными утренними делами. Потом с работы позвонили, осторожно поинтересовались, сможет ли она выйти к началу квартального отчета. Она ответила, что сможет. Нельзя же работу терять. Тем более при таких новых обстоятельствах лучше быть на работе, чем дома.

Так и начала дальше жить — практически на автопилоте. Утром завтрак, потом работа, потом жуткий одинокий вечер с телевизором, потом бессонница на полночи.

Однажды она проснулась воскресным утром и поняла — так больше нельзя. Не может она так больше. Надо что-то делать…

Но что? Вите звонить? А толку? Ему сейчас явно не до ее звонков. Нет, тут надо другое что-то предпринимать, надо действовать решительно и не банально!

Интересно, а где Витя с этой Соней обосновался? Наверняка в своей квартире, которую раньше жильцам сдавал. И у нее где-то номер этих самых жильцов записан…

Быстро нашла номер, набрала, лихорадочно вспоминая, как зовут женщину, снимавшую квартиру. Света, кажется. Ну да, Света…

Ей ответили сразу и тут же подтвердили ее догадки:

— Ну да, мы съехали с квартиры, еще месяца два назад… А вы что, не в курсе? Это Виктор нас попросил. Хорошо, что в этом же доме другая квартира освободилась, мы ее сняли, как-то привыкли уже к этому району… А Виктора мы часто во дворе видим, с колясочкой гуляет… А в квартире молодая женщина живет, та, что с ребеночком… А вы его бывшая, что ли?

Марта быстро свернула разговор, болезненно запнувшись на «бывшей». Ужасно звучит, жестоко, как приговор. Бывшая.

Ну, это мы еще посмотрим, кто из нас бывшая, это мы еще поглядим…

Моментально собравшись, она тут же решила поехать, но в последний момент передумала. Воскресенье же сегодня, Витя наверняка дома. А при Вите разговор вряд ли состоится. Нет, лучше завтра с утра, когда он на работу уйдет. Вот тогда она и застанет эту самую Соню врасплох…

Но «врасплох» не получилось. Почему-то Соня нисколько не удивилась, увидев ее в дверях. Была она по-утреннему растрепанной, в коротком халатике, из выреза которого виднелась полная налитая грудь. Из глубины квартиры плакал ребенок, и Соня проговорила быстро, указывая на кухню:

— Вы проходите, Марта, сейчас я его покормлю, и он уснет. Это минут двадцать займет, не больше.

Марта прошла на кухню, огляделась. Да уж, не Версаль, явно не Версаль — кухня убогая, и квартира убогая, давно не знавшая ремонта. И на что Витя свою хорошую жизнь променял…

Вскоре Соня пришла, уселась за стол напротив нее, проговорила деловито:

— Слушаю вас, Марта.

Вот нахалка какая! Слушает она, стало быть! Нагло увела мужа и что-то еще слушать собралась! Вот взять бы и сказать ей всю правду, кто она есть на самом деле!

Но Марта сдержалась, ничего такого не сказала. Улыбнулась почти дружелюбно, даже немного сочувственно:

— Вы такая молодая, Соня… Сколько вам лет? Девятнадцать? Двадцать?