Свободен

Вижу, как темнеет его взгляд. Как хмуро сбегаются к переносице идеально прямые брови, когда он цепляет взглядом комнату поверх моей головы.

— Я не вовремя? — теперь он пристально всматривается в моё лицо и мрачнеет ещё больше.

— Можно сказать и так, — пожимаю я плечами и думаю, как будет хуже: выгнать его и не пустить дальше или всё же наоборот? — Проходи, раз пришёл, — всё же отхожу в сторону.

— Чудесный вечер, — засовывает он руки в карманы, откинув полы пиджака.

Ну что я могу ему ответить? Чудесный, да. Я бы сказала: неожиданно волшебный. Представляю, как всё это выглядит его глазами.

Моё «Нет!» (Не приходи!) Смятая постель. Пакеты, из которых торчат бутылки и закуски. И голый мужик в халате, стоящий на моём балконе.

«Отелло и Дездемона». Акт пятый. Сцена вторая.

— Добрый вечер, Артём, — спокойно, уверенно протягивает ему руку Корякин.

— Добрый, — звенит в голосе Отелло металл, хотя руку он всё же жмёт.

— Ну, вы тут поговорите, а я пока закончу, что начала, — ретируюсь я в ванную. Мне ещё свою роль надо отрепетировать.

— «Молилась ли ты на ночь Дездемона?»

— «Да, милый мой!»

— «Ещё молись! Но только покороче».

И благо за жужжащим феном не слышно, как меня распирает нервный смех. Надеюсь, Тёма всё же не выкинет Корякина с балкона? И честно, даже знать не хочу о чём они там говорят: этот новоявленный злой Ипполит и Николай Корякин в роли Жени Лукашина.

— Даже незаметно, — бросаю я последний взгляд на брюки, выйдя из ванной, и протягиваю Корякину, стоящему в балконных дверях.

Чудище Ревнивое сидит на моей кровати. И судя по тому, как он покачивает ногой, могу сказать точно: разговор меня ждёт серьёзный.

А по тому, как отворачивается и на меня больше не смотрит, пока Корякин, уйдя в дальний угол балкона, переодевается, вангую: мало мне не покажется. Он умеет быть и жёстким, и хлёстким, и несправедливым. А ещё как там он сказал: «Не дразни меня. А то будет ещё быстрее, чем в море. Сразу и без времени на раздумья и привыкание». Чувствую, утопит он меня как несчастную Му-му. Ни за что.

— Спасибо, Лана, — вешает Корякин халат не место полотенца. — Вид действительно чудесный. Приятного вечера! — кивает он и, полный достоинства, уходит.

— У меня просто нет слов, — качает головой Отелло, едва я закрываю за Корякиным дверь. — Просто. Нет. Слов.

— Так помолчи, — равнодушно пожимаю плечами и начинаю разбирать пакеты.

— Ответь мне на один вопрос. Всего на один простой вопрос, — встаёт он. — Потому что без ответа на него всё остальное становится бессмысленным. И, клянусь, я приму любой твой ответ. Только от него мы и будем тогда отталкиваться.

— Спрашивай, — разгибаюсь я, держа в руках две бутылки пива, уже предчувствуя, что мне его вопрос не понравится.

— Я нравлюсь тебе? — нависая, сверлит он меня глазами. — Хоть немного нравлюсь?

Глава 27

— А это важно? — отодвигаю я Отелло от маленького холодильника, засовываю пиво, потом плошки с нарезанной жареной уткой, какие-то роллы с овощами и ещё кучу всего, словно дна у этого пакета-самобранки нет.

— Очень, — закрывает он за мной дверцу. — Ия обещаю, что приму твоё «нет». Чёрт с ним, приму. Приму и оставлю тебя в покое. Я знаю, так бывает. Умом ты понимаешь, что да, я, наверное, классный, но дальше этого, глубже не идёт. Я тебя не цепляю, не волную, не интересен тебе. Да?

Предчувствия меня не обманули. Это простой, но такой сложный вопрос.

И это такой соблазн взять и сказать: да, ты мне не нравишься.

Но разве это правда?

Я бросаю нескончаемые продукты и замираю перед ним. Глаза в глаза.

«Ты цепляешь меня, Артём Танков. Волнуешь, ещё как волнуешь. А ещё пугаешь. Вот этими своими ультиматумами».

— Я нравлюсь тебе? — повторяет он и засовывает руки в карманы.

Стиснутые зубы. Играющие желваки. Пытающийся заглянуть вглубь меня сосредоточенный взгляд. И мука, невыносимая мука ожидания на его лице.

Но в моей душе творится то же самое. Потому что всего одно моё слово сейчас решит всё. Или всё разрушит. И всё закончится. Здесь и сейчас. Раз, навсегда и совсем.

И я знаю, он выполнит своё обещание. Точно знаю, он — справится.

А я? Я смогу без этой бутылочной зелени, в которой сейчас отражаюсь. В которой отражаюсь не снаружи, изнутри. Потому что я не здесь, я давно уже где-то в глубине его глаз, его души, его сердца. Давно уже нас связывает нечто большее, чем работа. И тянет друг к другу нечто сильнее, чем все мои принципы, мой страх, мои ошибки. Я смогу без него?

— Я должна ответить сейчас?

— Уверен, ты знаешь ответ на мой вопрос. Тебе не нужно на это время.

— Артём…

— Одно слово, Лан. Да или нет?

— А потом ты опять обидишься? — возвращаюсь я к пакетам. Хватаю воду, чтобы отнести её на кухню.

— Я не обижусь.

— Ах, да, прости, я забыла: ты же не обижаешься, ты злишься. Злишься и по три дня потом не пишешь, — ставлю бутыль в стол и шарахаю дверцей.

— Я не обижался. Я просто ждал, что ты напишешь сама. Но разве от тебя можно чего-то ждать? Можно хотя бы представить себе, что придёшь и увидишь это, — красноречиво показывает он на пакеты, на халат, на балкон, когда я возвращаюсь.

— Я не собираюсь даже оправдываться, — упираю я руки в бока. — Это случайность, Артём. Нелепая случайность.

— И накрашена ты тоже случайно? Само так вышло?

— Накрашена я потому, что ждала тебя. Те-бя! Надеть мне правда нечего, кроме вот этих дурацких футболок, — оттягиваю я ткань на груди, — потому что кто-то, кто всё решил за меня, не дал мне времени ни подготовиться, ни адекватно оценить, что брать в поездку, ни толком собраться. А сам рассекает в костюмах с иголочки и занят непонятно чем.

— Откуда я мог знать, что ты не в курсе про карточку, — отчаянно всплёскивает он руками. — Как мог догадаться, чего и сколько ты возьмёшь с собой? И прости, но это что сейчас было?

— Где? — красноречиво оглядываюсь я по сторонам.

— Тебя задело, что я не писал? — рассматривает он меня словно первый раз видит. — Ты даже посчитала сколько дней?

— Нет, меня не задело. Но я привыкла к твоим сообщениям. Привыкла. И думаю, именно в этом и был смысл всех этих мелких придирок и вопросов по утрам и вечерам, чтобы я помнила о тебе всё время. Только скажи, что это не так, — угрожающе прищуриваюсь я.

— Это не так, — усмехается он. — Совсем не так. Но это подождёт. А вот раз ты чувствуешь себя несчастной оттого, что у тебя мало вещей, я решу эту проблему хоть сейчас. Раз я в этом виноват, я решу, — красноречиво смотрит он на часы. — Магазины ещё работают.

— Как у тебя всё просто, — хмыкаю я. Достаю из пакета манго, вдыхаю аромат и кладу его сверху на холодильник.

— Да, у меня всё просто, — машинально отодвигает он фрукты от стенки, где они могут нагреться. — Потому что всё это действительно ерунда, Лан. А знаешь, что не ерунда? Твои дурацкие принципы, за которые ты так цепляешься. Твой страх, который не можешь преодолеть. Или не хочешь. Прячешься за ним как за щитом. Скажи, сколько у тебя уже было работ? Две, три?

— Пять. И что?

— И каждая была тебе дорога и важна, правда?

— Ну, допустим.

— И с каждой ты уходила из-за романа с начальником?

— Конечно, нет! Только с одной, — чуть не взрываюсь я от возмущения, подходя к нему вплотную.

«Я не серийная модель «любовница боса», чёрт побери!»

— Ты уволилась, а потом нашла новую работу, а потом ещё одну, а потом эту. Правда? — кривятся его губы в ухмылке, когда он приподнимает моё лицо за подбородок. — Но я знаю, почему ты так и не ответила. Ты — трусиха.

— Нет.

— Да, — ведёт он большим пальцем по щеке, не сводя с меня глаз. — Только знаешь, пока ты так беспокоишься о работе, не пропусти… свою жизнь.

Он убирает руку, выдыхает, а потом идёт мимо меня к двери.

— Артём!

Он останавливается. Пару секунд подумав, разворачивается, лезет на ходу во внутренний карман.

— Чуть не забыл.

Кидает на кровать конверт и снова идёт к выходу.

— Ну и кто у нас необидчивый?

— Ты не ответила, — открывает он дверь, меря меня взглядом. — Вот когда ответишь, тогда и поговорим.

Дверь за ним закрывается с мягким щелчком, но у меня чувство, что с оглушительным грохотом.

Ну, что я говорила? Он обещал — он сделал.

Быстро, жёстко, болезненно.

Продавил. Пробил. Хакнул мою защиту.

Достал. До спрятанного, скомканного, засунутого подальше.

Поставил перед выбором.

Но я не сдалась. Я просто взяла паузу: подумать.

Ещё этот проклятый конверт пугает своей белой безликостью.

Что в нём? Я боюсь даже предположить. Я боюсь даже брать его в руки. Словно в нём, не знаю, смертельный диагноз или документы на развод. И он прав: я — трусиха. Какой бы я ни казалась себе дерзкой и смелой, безрассудной отвагой я прикрываю свой страх.

Я даже хочу дождаться Елизавету Марковну, чтобы она первой заглянула внутрь. Чтобы сказала своё авторитетное мнение: что мне с этим делать. Вот насколько я трусиха.

Чёрт! Поговорили, называется. Да я же вообще ему ничего не сказала. А так ждала его.

Кошусь предательски на телефон.

«Да что б тебя, Артём Танков Сергеевич!» — хватаю я конверт и резко открываю.

Глава 28

Не знаю, чего я ждала: что оттуда выползет ядовитая змея, или вылетят и рассыплются веером по комнате деньги. Только какие-то хлипкие квитанции с неаккуратно оборванными краями, что я оттуда извлекаю, не говорят мне вообще ни о чём.

Пока я не присматриваюсь к корявым буквам, что нацарапаны на каждой. «Стекляльный мост. 9 утра. 16 декабря»

«Термальные источники. 9 утра. 17 декабря»

«Центр буддизма. 8 утра. Паспорт. 50 юаней. 18 декабря»

И кстати пятьдесят юаней в конверт тоже вложено.

— Ты подумай, какой заботливый, — цежу я сквозь зубы. И не знаю плакать мне или смеяться, что он купил все экскурсии, которые я хотела, но почему-то плачется. От злости, от обиды, от умиления, от счастья и от какой-то неправильности происходящего.

Правда и улыбаюсь сквозь слёзы, перечитывая «стекляльный», как обозвал экскурсию на «Стеклянный мост» наш китайский отельный гид.

— Лана, что стряслось? — так и застаёт меня с квитанциями в руках и слезами на глазах Елизавета Марковна. — Ланочка, что случилось? Поссорились?

«Теперь всё, что происходит в моей жизни должно быть связано с рыжебородым?»

— возмущаюсь я про себя, вытирая глаза.

— Почему поссорились?

— Потому что Артём стоял на улице курил, — садится она рядом со мной на кровать. — Расстроенный. Я побоялась даже подойди, бочком, бочком, пока он там по телефону говорил. А потом смотрю, поймал такси и вроде куда-то поехал.

— Ну, поехал и скатертью дорожка, — вкладываю я квитанции обратно в конверт. — Что мне теперь бегать за ним?

— Так он не уехал. Я пока себе в лавчонке неподалёку кофточку прикупила. Смотри какая! — недолго думая, демонстрирует она мне уже приодетую на себя трикотажную тряпочку с орнаментом и на пуговицах. — Прихожу, а он тут стоит, напротив двери стену подпирает. Но заходить не стал. Буркнул что-то нечленораздельное в ответ и пошёл. Да что у вас случилось-то?

— Не поверите, Елизавета Марковна, он приревновал меня к Корякину, — ёкает у меня в груди, что всё это время он стоял здесь, прямо за дверью.

— К Николаю? — зажимает она рот рукой. — А я, старая дура, сама же его к тебе отправила. И Артём пришёл как раз в этот момент?