Матрос с Гибралтара

— Нет,— возразил я.— Я останусь здесь. Что бы ты ни говорила, что бы ни делала, но я все равно останусь здесь.

Злость ее как-то сразу улеглась. Она посмотрела на меня мрачно, отрешенно, она ждала этого ответа. Потом проговорила, немного помолчав и явно только для себя самой:

— Я нянчилась с тобой два года. Силком заставляла ходить в министерство. Насильно кормила с ложечки. Стирала твое белье. У тебя вечно были такие грязнющие рубашки, а ты этого даже не замечал.

Я приподнялся и стал внимательно прислушиваться, правда, она этого даже не заметила.

— Ты говоришь, я не ел?

— Только благодаря мне ты не заболел туберкулезом.

— А насчет моих рубашек, это что, тоже правда?

— Да, это все замечали, кроме тебя. И по субботам, вместо того чтобы сходить в кино…

Она больше не могла говорить. Обхватила руками голову и разрыдалась.

— …я стирала твои рубашки…

Теперь настал мой черед страдать.

— Ну, зачем же ты, не надо было…— проговорил я.

— А что мне оставалось делать? Допустить, чтобы ты заболел туберкулезом?

— Знаешь,— сказал я,— по-моему, так было бы даже лучше. А потом, ты ведь вполне могла отдавать мои рубашки в прачечную. Хотя, наверное, именно поэтому тебе и казалось, будто ты меня любила.

Но она меня даже не слушала.

— Два года,— повторяла,— два года псу под хвост, с каким-то подонком.

— Да нет, ты неправа, ну, почему же непременно псу под хвост,— успокаивал я,— так обычно говорят, но это не правда, ты их вовсе не растратила впустую.

— Может, по-твоему, это было большое приобретение?

— Понимаешь, мы всегда попусту теряем уйму времени, так уж устроена жизнь,— произнес я,— и если бы мы все начали сожалеть о подобных потерях, то в конце концов просто-напросто перебили бы друг друга, и все.

Она задумалась, лицо ее было печально. Мало того, что она уже больше ни на что не надеялась, у нее даже и злости-то не осталось. Я не мог перенести этого молчания и заговорил первым:

— Каждый отпуск я надеялся на чудо, что у меня хватит сил больше никогда не возвращаться в это самое Гражданское состояние. Ведь ты же сама это знаешь не хуже меня.

Она подняла голову и как-то очень искренне удивилась:

— Так, значит, это правда? Я и Гражданское состояние, выходит, для тебя мы и в самом деле одно и то же?

— Да нет,— возразил я.— Одно и то же — это моя жизнь и Гражданское состояние. А ты, все дело в том, что ты никогда не страдала от этого Гражданского состояния. Тебе не понять, каково это — целые дни напролет проводить в Гражданском состоянии.

— Можно заставить себя интересоваться чем угодно,— проговорила она,— даже Гражданским состоянием. Уж на что ты был полным ничтожеством, самым круглым идиотом во всем министерстве, а ведь удалось же мне интересоваться тобой целых два года.

Она сказала это с глубокой убежденностью и без особой злости.

— А что, я, правда, был самым круглым идиотом во всем министерстве?

— Да это всем известно.

— Надо же, наверное, тебе приходилось нелегко,— проговорил я.

Я был так же чистосердечен, как и она, и от нее это не укрылось. Она ничего не ответила.

— Присядь-ка вот сюда, ко мне на кровать,— ласково проговорил я,— и расскажи, как же тебе это все-таки удалось.

Она даже не пошевельнулась, так и оставаясь стоять у камина.

— Сама не знаю,— призналась она наконец тоном, в котором не сквозило ни малейшего притворства.

— Знаешь, а мне это никогда даже не приходило в голову. Надо же, какая ты сильная.

Она бросила на меня недоверчивый взгляд, но увидела, что я весь так и сочусь доброжелательством.

— Да нет,— пробормотала она, потом, чуть поколебавшись, добавила: — Все не совсем так, просто я к тебе привыкла, вот и все, и потом, я надеялась…

— На что?

— Что ты переменишься.

Она с минуту выждала, потом опять без всякого притворства спросила:

— Чудо, о котором ты говорил, эта женщина?

— Да нет — то, что я наконец решился уйти из Гражданского состояния. Я принял это решение во Флоренции, а тогда я еще даже не подозревал о ее существовании.

— Но ведь когда ты ее увидел, эту женщину, ты стал еще больше уверен, правда?

— Трудно сказать, не знаю, мог ли я стать еще больше уверен. Просто она оказалась здесь со своей яхтой, вот я и подумал, у меня есть крохотный шанс, что она возьмет меня с собой.

— Мужчины, которые рассчитывают на женщин, чтобы выпутаться из своих проблем, самые настоящие подонки,— произнесла она.

— Да, знаю, так говорят,— возразил я,— хотя мне всегда казалось, что это немного глупо. Ведь если разобраться, я никогда не понимал, почему все так считают?

— Только одни подонки и трусы,— продолжила она, не слушая меня.— Хотя, если разобраться, их и мужчинами-то не назовешь.

— Что ж, может, так оно и есть,— согласился я,— какая мне разница…

— Да это понял бы любой нормальный мужчина.

— Но ведь когда я решил остаться, это было еще во Флоренции, я тогда и понятия не имел, что она существует на свете.

— И что же, будешь драить ей палубы?

— Знаешь, теперь у меня уже не осталось никаких амбиций, как, бывало, раньше.

Вне себя, она как подкошенная рухнула на кровать. Потом, отчеканивая каждое слово, изрекла:

— Вот уж никогда бы не подумала, что ты сможешь пасть так низко.

Я не мог больше усидеть на месте. И снова улегся.

— И все-таки самым большим подонком я был, пока служил в Гражданском состоянии,— проговорил я наконец,— даже с тобой, ты права, с тобой я тоже вел себя как самый настоящий подонок. Я был таким несчастным.

— А я, думаешь, я была счастлива, да?

— Все-таки ты была не такой несчастной, как я. Ведь если бы ты была такой же несчастной, разве ты смогла бы стирать мне рубашки?..

— И что же, надеешься найти свое счастье, когда будешь драить ей палубы, так, что ли?

— Да я и сам не знаю. Во всяком случае, корабль — это такое место, где по крайней мере нет никаких бумаг, никаких регистров.

— Идиот несчастный,— проговорила она,— он еще говорит о каком-то счастье, похоже, ты и в этом-то разобрался ничуть не лучше, чем во всем остальном.

— Но ведь даже ты сама,— дерзнул я,— часто говоришь о счастье человечества.

— Это правда,— подтвердила она,— я верю в счастье.

— Да, я знаю,— заметил я,— в труде и достойной жизни.

Она поднялась, уверенная в себе, столь же непоколебимая, как и обычно. У меня уже пропала всякая охота отвечать ей и вообще что бы то ни было разъяснять. Она сделала вид, будто собралась уходить, потом остановилась и как-то устало заметила:

— Небось это все ее денежки, вот чем она тебя так приворожила, эта шлюха, так, что ли?

— Очень может быть,— согласился я,— должно быть, так оно и есть.

Она снова направилась к двери, потом опять остановилась. У нее было лицо без всякого выражения, начисто умытое слезами.

— Так что, значит, это правда? Все кончено?

— Ты будешь счастлива,— пообещал я.

Но я был несколько обескуражен. Мне уже не казалось, что она когда-нибудь и вправду будет счастлива, кроме того, мне было совершенно все равно, будет она когда-нибудь счастлива или нет.

— Раз так,— проговорила она,— тогда я уеду сегодня вечерним поездом.

Я ничего не ответил. Она слегка поколебалась, потом добавила:

— Это правда, насчет яхты? Ты что, действительно собираешься уплыть на ней?

— Один шанс из тысячи,— ответил я.

— А если она не захочет тебя взять?

— Какая разница.

Она уже взялась за ручку двери. Я не видел ничего, кроме этой неподвижной руки, которая все никак не могла решиться.

— Надеюсь, ты хотя бы проводишь меня на вокзал?

— Нет! — заорал я.— Нет, никуда я тебя не провожу, об одном прошу, исчезни ты отсюда, и чем скорей, тем лучше.

Она глянула на меня какими-то совсем помертвевшими глазами.

— Мне жаль тебя,— проговорила [она].

И вышла из комнаты.

Я немного выждал, пока в тишине гостиницы не хлопнула дверь. Наконец она хлопнула, громко. После этого я встал, скинул туфли и босиком спустился по лестнице. Добравшись до задней двери, снова обулся и вышел на улицу. Судя по всему, было часа два. Все предавались послеобеденной сиесте. Улицы поселка выглядели пустынными, было самое жаркое время дня. Я зашагал по тропинке вдоль реки, в направлении, противоположном морю, в ту сторону, где были сады и оливковые плантации. Я так еще до конца и не протрезвел, честно говоря, я был пьян в стельку все время, пока мы с ней разговаривали. В кромешной тьме моего сознания теплилась только одна светлая мысль — как бы убраться подальше от гостиницы. Я потерпел такое сокрушительное поражение, что даже не мог оценить его размеров. Теперь я стал свободным мужчиной, без женщины, без обязательств, кроме одного — стать наконец счастливым. Но, спроси кто-нибудь у этого мужчины, почему это он вдруг ни с того ни с сего вздумал расстаться с Гражданским состоянием, я бы не смог ответить ничего вразумительного. Я только что порвал с миром счастья в труде и достойной жизни, потому что мне так и не удалось убедить его в своем несчастье. Короче говоря, судьба моя больше не зависела ни от кого, кроме меня самого, а дела мои отныне касались только меня и никого другого. От жары вино снова ударило мне в голову, и я почувствовал, как опять пьянею. В какой-то момент я остановился и попытался достойным образом поблевать. Но это мне так и не удалось — я никогда не умел ни блевать, ни умерять своих желаний, именно этого-то всегда так недоставало в моем воспитании, и именно этому-то я и был обязан многими своими бедами. Я попробовал еще раз. Опять не получилось. Тогда я решил чуть-чуть переместиться. Шел я с трудом, еле-еле — этот свободный мужчина был тяжелым, как смерть. Во всем теле у меня циркулировало вино, оно уже смешалось с кровью, и мне приходилось передвигаться вместе с ним, все таскать и таскать за собой, пока не отолью и оно не выйдет наружу вместе с мочой. Мне оставалось только ждать. Ждать, пока я не отолью это вино, ждать, пока не уйдет поезд, ждать, пока я не научусь нести в себе это тяжкое бремя свободы. Это ведь вино свободы так опоило меня. Я чувствовал, как сердце проталкивало эту блевотину аж до самых ног, горящих от бесконечной ходьбы.

Шел я долго, откуда мне знать, может, час, а то и больше, все время по оливковой роще, чтобы получше спрятаться. Потом, когда уже, если обернуться, не видно было гостиницы, остановился. Там, в паре метров от реки, рос платан. Я растянулся в его тени. У меня было такое ощущение, будто я тяжелый-претяжелый, такой тяжелый, словно смерть — смерть в мире труда и свободы. Похоже, платановая тень — именно то, что нужно для таких отпетых типов, таких покойников, как я. Во всяком случае, я сразу заснул.

Проснувшись, обнаружил, что теперь даже платановая тень и та меня покинула, теперь она была в нескольких метрах от меня, вся какая-то недоброжелательная, вся в своем невозмутимом движении. Выходит, один час из двух, что я проспал, я лежал прямо на солнцепеке. Я уже протрезвел. И тут же задал себе вопрос: интересно, который сейчас час и ушел ли уже ее поезд? В тот момент я совсем позабыл про женщину, про яхту, про свободу. Теперь все мои мысли были только о ней, той, что уже уехала или вот-вот должна была уехать. Мысль эта наполняла меня ужасом. Я снова пытался вызвать в памяти все неопровержимо веские оправдания, заставившие меня нынче утром окончательно порвать с нею, и находил их снова и снова, четкие и ясные, но они уже ничуть не помогали мне справиться с тем ужасом, который вызывал во мне этот ее отъезд.

Уверен, в эти минуты я пережил холодящий ужас со всех сторон и во всех мельчайших подробностях.

У меня не было часов. Так что я все ждал и ждал. Мне все казалось, нет, еще слишком рано, она еще не уехала. А потому все ждал и ждал без конца. Потом, когда я уже совсем было отчаялся услыхать долгожданные звуки, тут-то они наконец и прозвучали: это был свисток местного вокзала. Отсюда отходил только один вечерний поезд на Сарцану, который следовал потом до Флоренции. Так что никакой ошибки быть не могло — это был тот самый, ее поезд. И только тогда я поднялся и вернулся в гостиницу.

В гостиничном коридоре меня перехватил Эоло.

— Синьора уехала,— сообщил он.

— Знаю, мы так и договорились,— ответил я,— мы с ней расстаемся. Но я решил, лучше уж мне не провожать ее на вокзал.

— Понятно,— помолчав, заметил Эоло.— У нее был такой вид, просто страшно смотреть.

— Она ничего не просила мне передать?

— Она просила сказать вам, что уезжает вечерним поездом, и больше ничего.

Я поспешно поднялся к себе в комнату. Думаю, я зарыдал еще прежде, чем добрался до постели. Наконец-то я смог выплакать все слезы, которые прежде никак не хотели вылиться из моих глаз, должно быть, потому, что мне не хватало свободы. Я наплакался за целое десятилетие.

*

Когда Эоло постучался ко мне в дверь, было уже поздно. Он приоткрыл ее и заглянул внутрь. На лице играла улыбка. Я лежал. И пригласил его войти.

— Уже очень поздно,— сообщил он,— все за столом, ужинают.

— Я не голоден,— ответил я.— Не умру, если останусь без ужина.

Он подошел ко мне поближе, улыбнулся и в конце концов присел на кровать.

— Жизнь — тяжелая штука,— вздохнул он.