Рассказы. Часть 2

Пока темнота оставалась снаружи, всё было нормально.

Но здесь не должно быть темно. Темнота вторглась в мозг моего напарника. Так как блоки химического контроля предохраняли его от безумия химического происхождения, вроде шизофрении, мы и предполагали, что он всегда будет нормален. Но какой «протез» предохранит его от собственного воображения, от его же сдвинувшегося здравого смысла?

Я не мог исполнить свою часть соглашения. Я знал, что я прав. Но что я мог тут поделать?

Поразительно, насколько всё ясно задним числом. Я точно видел, в чём была наша ошибка, моя, и Эрика, и сотен людей, построивших его систему жизнеобеспечения после аварии. От Эрика тогда не осталось ничего, кроме нетронутой центральной нервной системы и никаких желёз, кроме гипофиза. «Мы отрегулируем состав его крови, — говорили они, — и он всегда будет спокоен, хладнокровен и собран. У Эрика — никакой паники!»

Я знал девчонку, у которой отец лет сорока пяти угодил в несчастный случай. Он со своим братом, дядюшкой той девицы, отправился на рыбалку. Домой они возвращались в доску пьяные и этот мужик ехал верхом на капоте, а его брат вёл. Потом брат резко затормозил. Наш герой оставил на украшении капота пару важных желёз.

Единственным изменением в его половой жизни было, что его жена перестала бояться поздней беременности. Уж очень у него хорошо были развиты привычки.

Эрику не нужны были адреналиновые железы, чтобы бояться смерти. Его эмоциональные реакции установились задолго до того дня, как он попытался посадить лунник, не имея радара. Он ухватится за любой предлог, чтобы поверить, будто я починил какую-то неисправность в его двигательных связях.

Но он будет рассчитывать, что я это сделаю.

Атмосфера жала на окна. Я нехотя потянулся кончиками пальцев выключить кварцевый свет. Я не ощущал давления, но оно было, неизбежное, как прилив, размалывающий скалы в песок. Долго ли будет сдерживать его кабина?

Если нас держит здесь какая-нибудь поломка, то как я мог не найти её? Может быть, она не оставила следа на поверхности обоих крыльев. Но каким образом?

Ну и ситуация.

Две сигареты спустя я встал и взял вёдра для проб. Они были пусты, инопланетная грязь сохранялась в безопасности в ином месте. Я наполнил их водой и поставил в холодильник, включив его на 40 градусов по абсолютной шкале, потом выключил свет и вернулся в постель.

Утро было чернее лёгких курильщика. Что Венере по-настоящему нужно, философствовал я, лёжа на спине, это потерять девяносто девять процентов воздуха. при этом бы у неё осталось чуть больше половины количества воздуха на земле, что достаточно снизит парниковый эффект, чтобы сделать температуру пригодной для жизни. Понизить тяготение Венеры почти до нуля, и это произойдёт само собой.

Вся распроклятая Вселенная ждёт, когда же мы откроем антигравитацию.

— С утречком, — сказал Эрик. — Придумал что-нибудь?

— Да, — я выкатился с постели. — А сейчас не приставай ко мне с вопросами. Я всё объясню попутно.

— Не позавтракав?

— Пока да.

Часть за частью я натянул скафандр — в точности, как джентльмены короля Артура, и отправился за вёдрами только надев перчатки. Лёд в морозильнике охладился чуть ли не до абсолютного нуля.

— Вот два ведра обычного льда, — сказал я, приподымая их. — А теперь выпускай меня.

— Стоило бы придержать тебя здесь, пока не заговоришь, — заметил Эрик. Но дверь отворилась и я вышел на крыло. Отвинчивая панель номер два по правой стороне, я продолжал говорить.

— Эрик, задумайся на минутку об испытаниях, которым подвергают очеловечиваемый корабль прежде, чем ввести человека в систему жизнеобеспечения. Каждую часть испытывают отдельно и в соединении со всем остальным. Однако если что-то не работает, то оно или сломалось, или же не было достаточно проверено. Верно?

— Разумно, — он ничем не выказал своих чувств.

— Ну так вот, никакой поломки ничто не вызывало. Не только в шкуре корабля нет никакой бреши, но никакая случайность не могла повредить обе турбины сразу. Так что чего-то недопроверили.

Я снял панель. Лёд там, где он касался поверхности стеклянных вёдер, понемножку закипал. Голубые льдины кексообразной формы потрескивали от внутреннего давления. Я опрокинул одно ведро в мешанину проводков и соединений и раздробил лёд, чтобы крышке хватило места закрыться.

— Вот я прошлой ночью придумал кое-что, чего не проверяли. Каждая часть корабля прошла испытание на давление и жару в особом боксе, но корабль, как целое, как блок, проверить было нельзя. Он слишком велик. — Я обошёл корабль и открыл панель номер три на левом крыле. Оставшийся лёд наполовину уже превратился в воду и начал дробиться; я выплеснул его и закрыл панель. — Твои цепи перекрыты жаром или давлением, или же тем и другим вместе. Давления мне не устранить, но я остудил льдом эти реле. Дай мне знать, к которой турбине раньше вернётся чувствительность, и мы узнаем, какая контрольная панель нам нужна.

— Почемучка. Тебе не приходило в голову, что холодная вода может сделать с раскалённым металлом?

— Он может лопнуть. Тогда ты утратишь управление турбинами, которого и сейчас нет.

— Хм. Очко в твою пользу, напарничек. Но я по-прежнему ничего не чувствую.

Я вернулся к шлюзу, помахивая пустыми вёдрами и размышляя, нагреются ли они настолько, чтобы расплавиться. Могли бы, но я не так долго пробыл снаружи. Я снял скафандр и снова наполнял вёдра, когда Эрик сказал:

— Я чувствую правую турбину.

— До какой степени чувствуешь? Полностью управляема?

— Нет, температуры не чувствую. О, вот она пошла. Получилось, Почемучка.

Мой вздох облегчения был искренним.

Я снова поставил вёдра в холодильник. Мы, конечно, хотели отбыть с холодными реле. Вода остывала минут, может, двадцать, когда Эрик сообщил:

— Ощущение исчезло.

— Что?

— Ощущение пропало. Не чувство температуры, а контроль подачи топлива. Холод слишком быстро пропадает.

— Уф! А теперь как?

— Да не хочется тебе говорить. Я почти готов предоставить тебе вычислить это самому.

Так я и сделал.

— Мы подымемся по возможности выше на подъёмном баке, а потом я выйду на крыло с вёдрами льда в обеих руках…

Нам пришлось поднять температуру в баке почти до восьмисот градусов, чтобы превозмочь давление, но после того подъём шёл неплохо. до высоты шестнадцати миль. Это заняло три часа.

— Выше нам не забраться, — сказал Эрик. — Ты готов?

Я пошёл за льдом. Эрик видел меня, отвечать не было надобности. Он открыл мне шлюз.

Может быть, я чувствовал страх, или панику, или решимость, или готовность к самопожертвованию — но на самом деле ничего этого не было. Я вышел, словно движущийся зомби.

Магниты у меня были включены на полную мощность. Ощущение было такое, словно я иду по неглубокому слою смолы. Воздух был густой, хоть и не такой плотный, как внизу. Я прошёл, следуя за лучом головного фонаря к панели номер два, открыл её, вывалил лёд и отбросил ведро далеко и высоко. Лёд упал одним куском. Закрыть панель я не мог. Я оставил её открытой и поспешил на другое крыло. Второе ведро было наполнено битыми обломками; я их высыпал и закрыл левую панель номер два, а назад вернулся с пустыми руками. По-прежнему во всех направлениях простиралось нечто вроде преддверия ада, за исключением того места, где луч фонаря прорезал во тьме тоннель, и ногам моим становилось жарко. Я закрыл правую панель, на которой кипела вода, и боком вернулся вдоль корпуса к шлюзу.

— Войди и пристегнись, — сказал Эрик. — Поторапливайся!

— Надо снять скафандр. — Руки у меня начинали дрожать, наступала реакция. Я не мог справиться с зажимами.

— Нет, не надо. Если мы стартуем теперь же, то, может, и попадём домой. Оставь скафандр в покое и садись.

Я так и сделал. Стоило мне затянуть свои хитросплетения, взревели турбины. Корабль чуть задрожал, а потом рванулся вперёд и мы выскользнули из-под бака-дирижабля. По мере того, как турбины набирали рабочую скорость, давление усиливалось. Эрик выдавал всё, что мог. Это причинило бы неудобства даже без металлического скафандра. Со скафандром это было пыткой. Кресло моё от него загорелось, но я не мог набрать достаточно воздуху, чтобы это сказать. Мы мчались почти вертикально вверх.

Мы двигались уже двадцать минут, когда корабль вдруг дёрнулся, как гальванизированная лягушка.

— Турбина отключилась, — спокойно сообщил Эрик. — Пойду на другой. — Корабль вильнул — отстрелилась выбывшая из строя турбина. Теперь он летел, как подраненный пингвин, но продолжал ускоряться.

Одна минута… две…

Заглохла вторая турбина. Словно мы въехали в патоку. Эрик отстрелил турбину и давление прекратилось. Я смог говорить.

— Эрик.

— Что?

— Нет ли валерьянки?

— Что? А, понимаю. Скафандр жмёт?

— Конечно.

— Живи так. Дым спустим попозже. Я собираюсь немного попарить в этой гуще, но когда я включу ракету, это будет страшно. Без пощады.

— Нам удастся выбраться?

— По-моему, да. Мы близки к тому.

Сначала ледяным холодом влилось в душу облегчение. Потом гнев.

— Больше нигде нет необъяснимого онемения? — спросил я.

— Нет. А что?

— Если появится, ты проверишь и скажешь мне, идёт?

— У тебя что-то есть на уме?

— Забудь. — Я больше не сердился.

— Чёрт меня возьми, если забуду. Ты же отлично знаешь, что это были механические неполадки, болван. Ты же сам их починил!

— Нет. Я тебя убедил, что я должен их починить. Надо было, чтоб ты поверил — турбины должны опять заработать. Я тебя вылечил, сотворив чудо, Эрик. Просто я надеюсь, что мне не придётся выдумывать для тебя всё новые плацебо на обратном пути.

— Ты так считал и всё-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?

— В механизмах Эрика что-то хрюкнуло. — У тебя желудок вместо мозгов, Коротышка.

Я не ответил.

— Ставлю пять тысяч, что неисправность была механическая. Пусть решают механики после нашего приземления.

— Идёт.

— Включаю ракету. Два, один…

Ракета включилась, вдавив меня в металлический скафандр. Дымные языки пламени лизали кресло возле моих ушей, выписывая копотью чёрные узоры на зелёном металлическом потолке, но застилающая мне взгляд розоватая дымка не имела отношения к огню.

Человек в толстых очках развернул схему венерианского корабля и потыкал коротким пальцем в хвостовую часть крыла.

— Вот примерно здесь, — сказал он. — Наружное давление сжало канал провода как раз в такой степени, что провод больше не мог сгибаться. Он вынужден был вести себя так, как если бы был жёстким, понимаете? А потом, когда металл расширился от тепла, вот эти контакты сместились и разошлись.

— Я полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ну разумеется.

Я оставил в груде Эриковой почты чек на 5000 долларов и улетел на самолёте в Бразилию. Как он меня отыскал, мне никогда не узнать, но этим утром пришла телеграмма:

ПОЧЕМУЧКА ВЕРНИСЬ Я ВСЁ ПРОСТИЛ МОЗГ ДОНОВАНА

Пожалуй, я так и сделаю.

Дождусь

На Плутоне ночь. Линия горизонта, резкая и отчётливая, пересекает поле моего зрения. Ниже этой изломанной линии — серовато-белая пелена снега в тусклом свете звёзд. Выше — космический мрак и космическая яркость звёзд. Из-за неровной цепи зубчатых гор звёзды выплывают и поодиночке, и скоплениями, и целыми россыпями холодных белых точек. Медленно, но заметно движутся они — настолько заметно, что неподвижный взгляд может уловить их движение.

Что-то здесь не так. Период обращения Плутона велик: 6,39 дня. Течение времени, видимо, замедлилось для меня.

Оно должно было остановиться совсем.

Неужели я ошибся?

Планета мала, и горизонт поэтому близок. Он кажется ещё ближе, потому что расстояния здесь не скрадываются дымкой атмосферы. Два острых пика вонзаются в звёздную россыпь, словно клыки хищного зверя. В расщелине между ними сверкает неожиданно яркая точка.

Я узнаю в ней Солнце — хотя оно и без диска, как любая другая тусклая звезда. Солнце сверкает, словно ледяная искорка между замёрзшими вершинами; оно выползает из-за скал и слепит мне глаза…

…Солнце исчезло, рисунок звёзд изменился. Видимо, я на время потерял сознание.

Нет, тут что-то не так.

Неужели я ошибся? Ошибка не убьёт меня. Но она может свести меня с ума…

Я не чувствую, что сошёл с ума. Я не чувствую ничего — ни боли, ни утраты, ни раскаяния, ни страха. Даже сожаления. Одна мысль: вот так история!

Серовато-белое на серовато-белом: посадочная ступень, приземистая, широкая, коническая, стоит, наполовину погрузившись в ледяную равнину ниже уровня моих глаз. Я стою, смотрю на восток и жду.