Век бурь и волков

Ярослав Гжендович

Век бурь и волков

Брат будет биться

с братом насмерть

нарушат сестричи

нравы рода

мерзко в мире

нет меры блуду

век мечей, век секир

теперь треснут щиты

век бурь, век волков

пред света концом

Voluspa ‒ Прорицание вельвы

Северная Атлантика

Сентябрь 1944 г.

64R27' N 13R11' W

состояние моря ‒ 3Б

ветер ‒ NNW 4Б

Мир залит свинцом, ‒ подумал Райнхардт, втискиваясь между шнорхелем и трубой перископа, стремясь удержать равновесие на уходящей из-под ног палубе.

Свинцовое море взморщивали длинные однообразные волны, напоминающие складки ковра. Тяжелое иссиня-серое небо нависало над головами словно могильная плита. И нос корабля, рассекающий волны — одну за другой, тоже был серо-свинцового цвета. Совсем как лицо стоящего рядом Фангхорста. Выглядевшего как диковинное морское чудовище с черной блестящей кожей и выпученной за пределы головы парой глаз на концах двух черных отростков. Любопытно, сможет ли он когда-нибудь оторвать бинокль от лица?

Даже клочья пены, выбрасываемые носовой волной и свисающие словно фестоны с сетеотвода, казалось, были грязно-серого цвета. Мир, полный свинца. А в нем лишь ветер свищет да слышны гулкие, раскатистые, словно в пустые бочки, удары волн в балластные цистерны.

В окулярах биноклей не видно ничего, кроме двух серых поверхностей: более темной внизу и несколько посветлее в верхней половине. Пространство в перекрестье визирных линий невыносимо однообразно и безжизненно.

‒ Возвращаемся домой, господин оберлейтенант? ‒ поинтересовался Фангхорст. Маат Цемке, разглядывающий свой сектор за его спиной, коротко фыркнул.

‒ Хотел бы я знать, куда вам так невтерпеж? ‒ пробормотал Райнхардт, не выпуская из зубов мундштука трубки. ‒ Обратно в эти жестяные бараки и фьорды? Да ведь там хуже, чем здесь!

‒ Тронхейм! ‒ вклинился в разговор стоявший позади Цемке, выдавливая из себя это слово, словно грязное ругательство. ‒ Обгаженная свинячья дыра! Палку и ту кинуть негде! Как вспомню о Сен-Назере…

‒ В Сен-Назере, скорее всего, уже 'томми'. Жарят твою Жермену так, что искры летят.

‒ А у нее есть недурной шанс реабилитироваться, ‒ сострил кто-то вдогонку. ‒ Всего-то пять раз патриотично отдаться за каждый коллаборационистский, фрицевский трах с тобой.

‒ Отставить разговорчики! ‒ рявкнул Райнхардт. ‒ Вот свалится на голову какой-нибудь 'томми', такой Тронхейм устроит из ваших задниц!

Этого еще не хватало. Замаячила на подходе дежурная тема номер 1. И без того навязшая в зубах у всего экипажа: от торпедного отсека и до машинного отделения. Жеванная-пережеванная салагами до мельчайших косточек. Не хватало еще об этом на мостике во время вахты. Слушая подобное, рискуешь заработать себе грыжу в мозгах.

Цемке умолк, как обрезало.

Все присутствующие похожи на черных блестящих кукол. Упакованы в штормовые одежды так, что между поднятым воротником и козырьком зюйдвестки едва влазят окуляры биноклей.

Напряженное слежение за горизонтом. Минута за минутой, градус за градусом. Каждое пятнышко, нарисовавшееся в этой свинцово-серой пустоте, может оказаться проклятым 'хадсоном' с чревом набитым до отказа глубинными бомбами.

Или чайкой.

Океан больше не принадлежал им. 'Волки Атлантики' сами превратились в добычу.

Рукоятка люка начала медленно вращаться, затем кто-то осторожно приподнял откидывающуюся крышку. Задержавшийся на трапе человек, очевидно, задумался ‒ подходяще ли он одет для прогулок в такую погоду. Тем временем, набежавшая с борта волна ударила о рубку и окатила всех ледяным душем.

‒ Шифрограмма господину первому вахтенному офицеру!

Райнхардт опустил бинокль и помассировал окоченевшие пальцы. Дождался, пока схлынет очередной вал, а затем аккуратно выколотил трубку о стальное ограждение рубки. В подветренную сторону, чтобы пепел и искры улетели в море. Внутри у него все кипело. Шифрограмма! Вместо приказа о возвращении ‒ шифрограмма!

Протечка выше трубопроводов основной балластной цистерны, еще одна ‒ сквозь уплотнительные кольца левого вала винта, жратва на исходе, две тонны горючего и одна единственная торпеда в торпедном аппарате. Шнорхель черпает воду. Деформирован замечательный новехонький легкий корпус. Вылиты восемь аккумуляторных батарей, испорченных какой-то дрянью. А они присылают шифрограмму. Да еще такую, которую не в состоянии разобрать мальчишка-радист. Он, наверняка, уже пропустил всю шифровку через 'Энигму' и увидел лишь фразу 'первому вахтенному офицеру', а под ней ‒ ряды буквенно-цифровой абракадабры.

Скверно. Шифрограмма как срочная телеграмма. Всегда какая-нибудь гадость.

Райнхардт отворил люк и спустился вниз, старательно нащупывая подошвами ступеньки трапа. Комфорт. Не нужно скатываться людям на головы и шеи, нет надобности драть глотку при срочном погружении.

Радист замер рядом с депешей в руке, в позе услужливого камердинера.

Райнхардт расшнуровал завязки зюйдвестки, снял ее, стараясь держать подальше от тела, а затем принялся расстегивать штормовой плащ.

‒ Заплесневею я здесь в этой резине, коже, войлоке и шерсти, ‒ подумал он. ‒ Вторую неделю не снимаю одежды. Тело не дышит. Ни вода, ни мыло, ни одеколон в таком случае не решают проблемы.

Даже если бы сей же миг вошла сюда сама Марлен Дитрих ‒ мягкая, ароматная и нежная Марлен, закутанная в один спальный халатик, и скользнула бы прямо в его койку и поманила его пальчиком из-за шторки, он бы, ей-богу, не осмелился бы даже прикоснуться к ней. Постыдился бы. Не по-людски это.

Сперва следует принять ванну. Основательно вымыться. С мылом и губкой. И с зубным порошком.

И с бритвой, разумеется. Сбрить эту паскудную, воняющую козлятиной, бороду.

Надушиться одеколоном.

И только после этого можно будет показаться женщине.

‒ Боже, как здесь разит, ‒ простонал он в душе. ‒ Готов поклясться, что до конца жизни не притронусь к лимбургскому сыру.

Хотя, даже самый выдержанный, самый заплесневевший лимбургер слишком слабое сравнение для описания неповторимого аромата субмарины. Душный сладковатый смрад немытых тел, разлагающегося мужского пота, и более всего ‒ грязных ног, смешивается здесь с запахами солярки, резины и электролита из аккумуляторных ям, с тонким ароматом плесени, мочи и блевотины. Добавим к этому еще остаточные запахи краски и неопренового клея. Такое козлино-техническое амбрэ. Боцман метко называет это одним словом ‒ 'мокробздетина'.

‒ Господин первый помощник, радиограмма. ‒ Радист рассек воздух зажатой в пальцах депешей, словно бы собирался впихнуть ее в рот стоящему обок офицеру.

Под редкой, вроде исландского лишайника, недоразвитой бородкой юноши просвечивала воскового цвета кожа с красным румянцем на щеках.

‒ Дети. Все они еще дети. Подводный детский сад Северной Атлантики. Наверное, то же самое на торговых судах и эсминцах 'томми'. Детская война. Вот этот аж подскакивает от нетерпения: 'Ну что? Что там? Плюшевый медвежонок?'

‒ Подожди! ‒ буркнул Райнхардт, борясь с пуговицами озябшими, одеревеневшими до нечувствительности пальцами. Снял, наконец, тяжелый, как судьба-злодейка, плащ и повесил его обтекать на трубу перископа. Радист резво принял положение навытяжку и опять протянул свой листок ‒ совсем как лакей утреннюю почту на серебряном подносе, но Райнхардт, присев на ящик с картами, принялся за тяжелые, подбитые изнутри пробкой и войлоком, морские ботинки.

‒ Вы, в самом деле, полагаете, что наш благодетель, Oberbefehlshaber der Kriegsmarine, Grossadmiral [Главнокомандующий Кригсмарине гроссадмирал — Примечание переводчика] Карл Дениц скончается от нетерпения, пока я снимаю плащ?

Лицо радиста залилось румянцем, просвечивающим даже сквозь золотой пух.

‒ Да-а… ‒ процедил с удовольствием Райнхардт, стягивая через голову влажный вязаный свитер неопределимо бурого цвета. Дорогой свитер из шерсти ламы с застежкой-молнией по самые уши, который всего месяц назад был голубым. ‒ Только так. Спокойно и последовательно. Без дерганья и суеты. Следует быть профессионалом, господин радист. Кок! Что там у вас с кофе, который я заказывал полчаса назад?

‒ Готовится, господин первый офицер.

‒ Проклятый камбузный хомяк, грызет он, что ли, этот кофе, вместо того, чтобы его молоть? ‒ пробормотал Райнхардт. ‒ Где этот маат из центрального поста? Что тут вообще происходит? Вынести отсюда все это влажное дерьмо, как только обтечет. Развесить, как следует, в машинном отделении. Чтобы было идеально сухим через полчаса! Ботинки тоже! Давайте сюда эту радиограмму.

Новенькая, еще совсем недавно пахнущая краской и клеем субмарина XXI серии предусматривала разнообразные удобства, о которых Райнхардт на прежней своей U-250 мог разве что мечтать. Два гальюна вместо одного. Душ. Умывальное помещение. К сожалению, после выхода из строя опреснителей, имевшееся на борту лишь теоретически. Теперь помыться можно было только соленой забортной водой, закачиваемой внутрь субмарины насосами. А все же воняет здесь меньше. Если бы вентиляция работала, как подобает, воздух в отсеках можно было бы даже назвать относительно чистым. А что важнее всего: первый вахтенный офицер получил, наконец, свой крохотный закуток ‒ почти настоящую отдельную каюту, которую он делил только со старшим механиком. Прелестно. Что-то вроде сортира в железнодорожном вагоне второго класса. На прежней подлодке типа VIIC у него была лишь койка со шторкой в офицерском помещении, как у каждого палубного офицера. Теперь же, закрыв дверцу из размалеванной под цвет натурального дерева фанеры, он мог блаженствовать в относительном одиночестве.

Натянув, не мешкая более, на себя запасной свитер, обув ноги в тапочки, Райнхардт тяжело вздохнул и принялся за работу.

Положил лист бумаги на маленький складной столик, открыл деревянный ящик с 'Энигмой', похожей на странную, несообразно большую пишущую машинку.

Ворча себе под нос, Райнхардт отыскал в выложенных бархатом гнездах шифровальные цилиндры. Поместил каждый из них на свою ось. Затем, прищурив глаза, постучал пальцами по столу, взглянул в календарь и, уперевшись взглядом в потолок, стал извлекать из памяти актуальный дневной ключ.

‒ 2178, далее ‒ контактные имена: REGENBOGEN, ULLA 88 NORDPOL ‒ пробормотал он себе под нос, устанавливая на роторах алфавитные и цифровые кольца, втыкая штепсели в отмеченные буквами гнезда коммутационной панели. ‒ Черт бы их всех взял, всю эту шайку параноиков. Команчи анально опущенные.

Писал он неумело, медленно, нажимая клавиши большим и указательным пальцами, спотыкаясь почти на каждом слове, как какой-нибудь мелкий чиновник в богом забытой провинции. Привычно бормоча при этом проклятия, не выпуская из зубов зажатой в них погасшей трубки. Чего только не было в этом ненавистном ему хозяйстве: калька, пресс-папье, дырокол, химические карандаши, чемоданчик с пишущей машинкой 'Торпедо', имеющей клавиши со свастикой и знаком 'SS'. Плавучая канцелярия посреди Атлантики. Кофе на исходе, хлеб заплесневел, не хватает даже аспирина, зато со скрепками никаких проблем. Порядок должен блюстись. Старик, верно, рад этому до ушей.

Райнхардт стучал по клавишам, оставляя без внимания дешифрованный текст, весь сосредоточившийся на листке с закодированным сообщением. Как бы ничего не спутать.

Потом взглянул на лист с дешифровкой ‒ и остолбенел.

KAPITANLEUTNANT ZUR SEE ‒ вот вся осмысленная информация, содержащаяся в этом тексте. Далее шла бессмысленная мешанина из букв и цифр. Тройная шифровка. Это действительно что-то скверное. Что-то решительно, определенно, очень серьезно дрянное. Непозитивное. Удручающее. Ситуация, вышедшая из-под контроля. Большие проблемы.

Захватив с собой первую депешу и свою дешифровку, Райнхардт толкнул дверцу своей каютки и направился прямиком к Старику. Верно, и он заполучил себе более уютное гнездышко вместо крысиной норы, которую имел на прежней субмарине.

‒ Если вообще существовала та прежняя лодка, ‒ зло подумал Райнхардт. ‒ По всем признакам, предыдущим ковчегом нашего 'фюреришки' был его письменный стол, а мореплавателем он был исключительно в океане параграфов.

Когда пришло известие, что экипаж в полном составе переводят на новую океанскую субмарину XXI серии, все были абсолютно уверены, что именно Райнхардт получит третью золотую нашивку и наденет неуставную, но освященную многолетней традицией фуражку с белым верхом. Откровенно говоря, и сам Райнхардт в глубине души надеялся на это.

Увы. Все, чего он дождался ‒ это железной бляшки на шею. Такой новомодный фетиш. Нечто в роде кости казуара в носу у папуаса. Се ля ви.

‒ Шифрограмма лично для 'калю', ‒ объявил Райнхардт, подойдя к двери командирской каюты. На корабле ‒ от центрального поста наверху и в обоих направлениях вдоль корпуса ‒ установилась гробовая тишина. В воздухе, словно наполнившемся ядовитыми миазмами, пролетел шепот: 'шифрограмма для капитана', затем послышались приглушенные проклятия ‒ и все умолкло, будто убитое этими тремя словами.

Старик, как и следовало ожидать, сидел за своим письменным столом и что-то корябал пером в тетради. Вокруг громоздились стопки бумаг, журналов и формуляров. Стену над койкой украшал бархатный коврик с вышивкой крученым голубым шелком. Подарок жены. Типичное прусское рукоделие. Без сомнения, имелась на нем и какая-нибудь бодрящая патриотическая сентенция, но коврик висел так, что удостовериться в этом наверняка не было возможности. В команде заключали пари об ее содержании. Фенрих Фангхорст упорствовал, что там вероятнее всего клич: 'Боже, покарай Англию!'. Мотористы же, сговорившись между собой, настаивали на своем варианте: 'Вперед к победе!'.

Сам Райнхардт предполагал, что, вернее всего, там лозунг 'Одна Нация! Один Рейх! Один Фюрер!'. А под этой надписью стоящий навытяжку 'адольфик' в окружении цветочков, пташек и барашков.

‒ Я вас слушаю, Райнхардт. ‒ Старик оторвал от бумажек свое безжалостное лицо преподавателя арифметики и взглянул на первого офицера сквозь толстые стекла очков.

‒ Шифрограмма третьего уровня, герр калю, ‒ выдавил из себя Райнхардт. ‒ Я принес вам текст и машинку.

‒ Пожалуйста, поставьте на стол. И когда будете выходить, плотно закройте за собой дверь. Не мне вам напоминать об инструкциях, оберлейтенант.

‒ Так точно.

‒ И еще, Райнхардт…

‒ Слушаю вас.

‒ Зачем вы орете на весь корабль, что я получил шифровку? Это может вызвать нежелательные эмоции. Команде следует терпеливо ожидать приказа и не думать ни о чем постороннем. Все свободные от вахты обязаны отдыхать и оставаться в готовности.

‒ Так точно, ‒ ответил Райнхардт и мысленно добавил: 'чванливый идиот'. Непременно что-нибудь выдаст о распорядке дня и дисциплине германского солдата.

‒ Вы свободны.

* * *

Райнхардт втиснулся за стол в офицерской столовой, ощущая на себе напряженный взгляд старшего механика, притворно изображавшего, что читает растрепанный номер 'Сигнала' более чем месячной давности.

‒ Кок, кофе на стол, живо! ‒ крикнул первый офицер. ‒ С молоком и сахаром! И чтоб был горячим, как преисподняя!

‒ Конец игры, ‒ заявил старший механик, старательно сворачивая газету.

‒ Откуда такой упадок духа? Вам доверен новый чудесный корабль, шедевр германской технической мысли… А вы, не дожидаясь сумерек, уже начинаете сомневаться в победе?

‒ Пока вы загорали в садике на террасе, мы получили свежее сообщение о двух новых братских подводных могилах.

‒ Кто?

‒ U-489 и U-88.

‒ Это точно?

‒ Тот самый конвой, что надрал нам задницу. Плюс самолеты.

‒ 489-ая ‒ это, по-видимому, Гагенштос. А та вторая?

‒ Корбачек.

‒ Не знал такого. Наверное, какой-нибудь новичок. А на 489-ой служил Фогельман. Черт… Не может быть! Фогельман?! Я знал его еще с Военно-морской академии. Вместе служили на 'Шарнхорсте'…