Золотой рубин. Хрустальная ваза

Федор Георгиевич Каманин

Золотой рубин. Хрустальная ваза

ЗОЛОТОЙ РУБИН

Глава первая

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ

Сто лет тому назад, да еще и с гаком, по дороге из города Брянска в село Дятьково поздним зимним вечером мчалась тройка могучих коней, запряженных в широкие розвальни, с каретой на них. Тройкой правил лихой кучер, кони неслись во весь дух, а в карете сидело двое: пожилой мужчина, в накинутой на широкие плечи дорогой шубе на соболях, с пышными, начинающими уже седеть бакенбардами, с орлиным взглядом больших, слегка выпуклых серых глаз, и почти такого же возраста человек явно нерусского облика и в заграничном платье. Это возвращался из чужих краев знаменитый заводчик, генерал-майор в отставке Сергей Иванович Мальцев, возвращался в свою резиденцию, в село Дятьково. А ехал с ним немец из Богемии, стекловар Генрих Иоганн Шульц, которого генерал законтрактовал на один год на свою хрустальную фабрику. У его превосходительства в Дятькове есть и свои хорошие стекловары, умеющие варить любое стекло, но за границей сейчас появилась новинка: там научились варить золотой рубин - стекло редкой красоты, красителем которого является золото. Генрих Иоганн Шульц - один из немногих мастеров, кто знает секрет производства золотого рубина. Слов нет, рубины все хороши: и медный, и селеновый. Их знатно варят у генерала на его Дятьковской фабрике. Но раз появился новый сорт, лучший, то почему бы и его не изготовлять в Дятькове? Тем более, что это сулит немалые прибыли. Его превосходительство никогда не гнушался новинками, чьего бы они ни были происхождения, лишь бы это не было в ущерб его карману. Он и прежде нанимал к себе на работу иностранных мастеров и техников, у него они и теперь работают - немцы, бельгийцы, поляки, даже англичане есть. Почему бы и этому Жульцу, как уже успел переименовать генерал немца, не поработать у него? Правда, мастер влетит ему в копеечку, ну да и прибыль золотой рубин принесет немалую.

Генералу долго пришлось уговаривать Шульца, прежде чем он согласился покинуть свою родную Богемию, дом и семью и поехать в «медвежью» страну, в страну холода и рабства - Россию, про которую он наслышался разных ужасов. Но жадность к деньгам все пересилила. Ведь в России он может накопить за год столько талеров; сколько ему в Богемии не накопить и за пять лет! И вот он едет. Будь что будет. Один год не вечность, как-нибудь перемучается этот год.

За окнами кареты крепкий мороз, градусов за тридцать, а в карете уют и тепло - ведь она обита внутри бархатом.

Генерал дремлет. Но иногда вдруг откроет глаза, посмотрит пронзительно на немца и усмехнется чему-то своему. А Шульц все время посматривает то в одно окошко кареты, то в другое, и в глазах его страх и ужас. Лес, лес дремучий по обе стороны дороги, вековые сосны, ели, дубы и ясени, березы и ольхи, и всё в снегу. Шульцу чудится, что то там, то тут, совсем близко от дороги, сверкают зеленоватыми огнями волчьи глаза, а иногда ему кажется даже, что из-под мохнатой, заснеженной ели лезет огромный медведь.

- О мой бог! Зачем я поехаль сюда, в этот проклятый Русланд? - шепчет он.

- И что ты там все время бормочешь себе под нос, хотел бы я знать? - говорит ему Мальцев. - Подремал бы маленько, дурья голова. Ведь Дятьково еще далеко, часа три ехать.

- Майн генераль, я боялсь волки, медведь и дикий кошка, - отвечает ему Шульц.

- Вот и чепуха! Чего они нам могут сделать, когда у меня вон пушки какие, - показал генерал на пистолеты, торчавшие за ремнями на стенках кареты.

А потом усмехнулся и шутки ради решил еще немножко нагнать страху на немца:

- Ну, а уж если, не ровен час, какой косолапый и вломится в карету к нам, а я не успею укокошить его и он слегка помнет тебе бока и почешет спину, беды большой не будет. Заживет. От этого у нас не умирают, все выживают, выживешь и ты.

- Но мой не желайт косолапый мой бока мять, мой спина чесать! - ужасается Шульц.

- Мало бы чего ты не желал, а у него, косолапого-то, нрав таков. А медведей этих у нас порядком.

- Зачем я ехаль сюда! - шепчет в страхе Шульц.

- Как это - зачем? Деньгу зашибить большую - вот зачем. Да ты успокойся. Вот приедешь ко мне, отведем тебе апартаменты, и живи-поживай! Сходил на фабрику, сделал свое дело - и домой, на боковую. В Дятькове медведи по улицам не ходят. Волки, правда, иногда по ночам заглядывают. А вот бешеных собак остерегайся, вечерами у своих камрадов - у меня там много есть ваших - долго не засиживайся, потому что бешеные собаки больше по вечерам шатаются и подлетают к тебе без всякого бреху. Тяп - и мимо проскочила! А ты потом поезжай в Смоленск на уколы, если сам взбеситься не хочешь. У нас редкая зима без бешеных собак обходится. То свои взбесятся, то со стороны набегут. Так что имей осторожку.

Генерал, конечно, подсмеивался над Шульцем, а тому было не до шуток. Шульц все принимал за чистую монету, тем более что по лицу генерала никак нельзя было понять, что все это он говорит потехи ради.

- Зачем я ехаль сюда? - повторял Шульц в который уже раз.

В Любохне, третьем по величине владении Мальцева - второе было Людиново, - переменили лошадей, впрягли новую тройку, и генеральская карета снова помчалась в ночи.

И опять по обе стороны лес и лес. Свежие кони неслись словно вихрь, - генерал любил быструю езду. Наконец замелькали огоньки Дятькова; тройка понеслась по улицам села.

Вот и фабрика, она работает и ночью; вот и поворот на главную липовую аллею; вот и дворец генерала.

Дворец генерала был обычный дворянский особняк, каких в то время было немало на Руси: большой двухэтажный дом с бельведером и зимним садом, с колоннами и крыла-ми из флигелей. Дом был из тесаного дуба, обшитый тесом и выкрашенный в серо-голубой цвет, крылья флигеля - каменные.

Дворец сиял огнями - хозяина ждали.

Кучер лихо подал тройку к главному подъезду дворца, у которого уже толпилась челядь. Швейцар с низким поклоном открыл дверцу кареты:

- С приездом, ваше превосходительство!

Мальцев начал выбираться из кареты, швейцар ему помогал. А Шульц сидел неподвижно. Он, утомленный дорогой и измученный страхами, заснул наконец перед самым Дятьковом. Мальцев только теперь углядел, что его спутник спит.

Он начал расталкивать немца:

- Эй, ты! Гендрик! Встайай, брат, вставай, приехали, потом выспишься.

Шульц очнулся. И сначала никак не смог уразуметь, что с ним и где он.

- Ну вылезай же, вылезай, чего упираешься! - усмехается Мальцев. - На место приехали, в хижину мою дятьковскую.

- Хижин? Вас ист дас «хижин»?

- Ну хаус по-вашему, какой же ты бестолковый! Скорей идем! Сейчас мы с тобой с дорожки сначала умоемся - и за стол. Поужинаем чем бог послал, по рюмашечке-другой пропустим. Водочка у меня своя, и знатная!

- Вас ист дас «водочка»?

- А потом увидишь, что это такое. Уж не сравнить с вашим шнапсом! Как хватишь стакашечку, так у тебя и глаза на лоб, - отвечает ему Мальцев.

- А! Шнапс? Гут! - оживился Шульц, и сон его мигом прошел. Он поспешно начал вылезать из кареты, таща свои чемоданы.

- Да оставь ты их в покое, без тебя тут все уберут и поставят куда следует. Пошли, пошли!

И только генерал, а за ним и Шульц перешагнули порог огромного вестибюля, как грянул хор певчих, приветствуя своего повелителя специальным для такого случая песнопением.

Мальцев был большой любитель хорового пения, особенно церковного. У него в главных церквах его - Дятьковской, Аюдиновской и Любохонской - были прекрасные хоры. Помимо этого, у него был хор и при дворце, в котором певчие совершенствовались под наблюдением самого генерала. Из этого хора потом выходили конторщики, счетоводы, заведующие магазинами. А иные певчие и более высокие должности занимали, лишь бы их голоса понравились хозяину. Ну конечно, при этом полагалось, чтоб и голова у певуна была не пустая.

Генерал здоровается с челядью. Одни только издали низко ему кланяются, ближе подходить им не положено, другие к ручке подходят, а некоторым генерал сам руку подает - это тем, кто у него в больших чинах: управляющим, бухгалтерам, заведующим разными отделами. Первый, кому генерал подает руку, был главный управляющий всеми заводами, купец первой гильдии Сиротин. Конечно, Сиротин, несмотря на свою первую гильдию, в фабричных и заводских делах мало что понимает, но зато в торговом деле он, как говорится, собаку съел. В купле-продаже, в налаживании сбыта это такой дока, равного которому, пожалуй, во всей матушке-России не найти. Вот за этот-то талант и платит ему генерал баснословное жалованье - тридцать тысяч в год. Ведь для фабриканта, особенно такого, как Мальцев, нет худшей беды, чем залеживание продукции: сразу наступает затор во всех делах.

Поздоровавшись со всеми, генерал проходит в туалетную принять с дороги ванну, освежиться и переодеться. А Шульца ведут в умывальную, которой пользуется вся челядь.

Потом генерал снова выходит к приближенным своим и шествует с ними в столовую. За стол садятся самые избранные. Шульца также приглашают откушать хлеба-соли за столом хозяина. Как же, все-таки он пока есть гость, да к тому же иностранец, заграничный человек! Пусть потом, когда вернется в свой фатерланд, не говорит, что у генерала его встретили кое-как.

Когда Шульц вошел в генеральскую столовую, когда он глянул на убранный стол, он забыл про все страхи свои. Такого стола Шульц в жизни не видывал.

Стол сверкал хрусталем, ломился от пития и яств. И каких яств! На столе стояли вазы даже со свежими фруктами: персиками и земляникой, апельсинами и грушами, не говоря уж о яблоках разных сортов.

И это в зимнее-то время, когда на дворе такой мороз!

Шульцу показалось, что все это он видит во сне.

- Прошу! - приглашает всех Мальцев. - Садись и ты, Гендрик Иванович, чего стоишь? Садись, брат, садись, отведи свою душеньку, ты за дорогу порастрясся, надо полагать, как следует. А уж страхов таких натерпелся, что и не сказать! Садись, брат, садись, подкрепись как следует.

И все сели за стол, каждый сообразно с чином и должностью.

Сиротин, конечно, по правую руку генерала, как самый главный из всех приглашенных.

Слуги наполнили бокалы шампанским. Сиротин встал с бокалом в руке. Все замерли.

- Господа! - говорит Сиротин. - Как и всегда, первый наш тост, первые бокалы пусть будут за здоровье нашего благодетеля, кормильца-поильца нашего, его превосходительства генерал-майора Сергея Ивановича Мальцева, за его благополучное возвращение в родные края. Многие, многие лета ему жить и здравствовать! Ура!

И опять дворцовый хор певчих гаркнул в десятки голосов на сей раз уже многолетие.

- «Многие лета, многие лета, многие ле-е-е-ета-а-а-а-а!» И все осушили свои бокалы.

И пир пошел своим чередом…

А на бельведере генеральского дворца уже взвился и трепыхался на морозном ветерке белый флаг. Это означало, что его превосходительство отныне находится во владениях своих и отныне все, кто будет проходить мимо дворца, завидев развевающийся флаг, должны снимать шапки.

И горе тому, кто будет замечен в нарушении этого неписаного закона. Не миновать ему порки на генеральской конюшне…

Глава вторая

«ХРУСТАЛЬ ГОТОВ, ГОРШКИ РУШАТЬ!»

Был на исходе первый час ночи, когда его превосходительство, закончив пышную трапезу, а после трапезы приватный разговор с управляющим Сиротиным о привезенном мастере немце и о золотом рубине, удалился в свои покои, чтоб отойти ко сну.

А в это время на его хрустальной фабрике, в гутенском цеху, работа кипела вовсю. Ванная печь работает без перерыва. Ее останавливают всего два раза в году, на горячий и холодный ремонт. Г орячий длится неделю-две, холодный - месяца полтора. Мастера и их подручные - баночники и вертельщицы - хлопотали каждый над своим делом. Баночники сначала выдували небольшие баночки, стеклянные пузырьки и передавали вертельщицам трубки с баночками. Те вертели их на деревянных подставочках, чтоб они немножко охладились и закрепились на трубке, и передавали их обратно баночникам, брали у них новые. Баночник, в свою очередь, передавал баночку подручному, тот набирал на баночку еще нужное количество стекла и выдувал рюмку, бокал или вазу со стаканом и снова передавал трубку мастеру. Мастер завершал работу, зачищал дно, приделывал ножку, отдавал готовое относчице, и та несла сделанное в печь отжига.

Нет ничего прекраснее, чем гутенский цех ночью, если смотреть на работу мастеров в некотором отдалении от верстаков. Все рабочие окна ванной и горшковых печей сверкают солнцем, изделия из стекла и хрусталя порхают над головами мастеров и их подручных словно разноцветные бабочки, переходят из рук в руки, плывут от ванных и горшковых печей к печам отжига. Мастера, освещаемые пламенем, кажутся сказочными гномами, все их движения ритмичны, слаженны, и тому, кто сам не работал возле печей, кажется, что работа в гуте очень легка и радостна. Тем же, кто там находится, приходится нелегко. Нет более адского труда, чем работа гутенских мастеров.

Терпимей всего мастерам. Они сидят в некотором отдалении от пышущих жаром печей на своих стульях - деревянных кругляшах; отсюда и тогдашнее название бригады - «стул». Им не бывает так жарко, как остальным. Зато уж баночникам, подручным и особенно вертельщицам был пек. Соль от пота покрывала их рубашки на спинах. Они вынуждены были время от времени прерывать работу, бежать к бочкам с водой и бухаться туда в чем только были. Вертельщицы не могли часто отрываться от своей работы: у них всегда в руках были трубки с очередными баночками, и они часто замертво валились от жары со своих стульчаков.

И вот что обидней всего: у подручного впереди была возможность мастером стать, у баночника - подручным, а бедная вертельщица так и оставалась вертельщицей, пока совсем не выбивалась из сил. И только когда она не могла уже больше сидеть на своем месте, ее переводили на другую работу, менее тяжкую. Заработок же у вертелыциц был самый мизерный. Большую долю заработка брал себе мастер. На него одного заводился расчётный лист, он отвечал за все в своем «стуле».

В гутенском цеху, помимо ванной печи, есть две горшковых, которые работали не беспрерывно, а периодически. Выработается хрусталь в горшках - засыпают новую шихту. Варка хрусталя в горшковых печах и выработка хрусталя из них занимала в среднем двенадцать часов. Когда хрусталь варился, возле печи находились только стекловар и его ученик-подручный. А когда хрусталь был готов, приходили мастера с подручными, баночниками и вертелыцицами и начинали выработку хрусталя из горшков каждый у своего рабочего окна. И уж они не имели права уходить со своих мест, пока не выработают сваренное в горшках.

Стекловар в гуте считался самым первым человеком, особенно на горшковых печах. Ведь от его умения и таланта зависело все: сварил он добрый хрусталь - всем хорошо, запорол горшок - общая беда.

На горшковых печах Дятьковской фабрики оба стекловара были мастера своего дела, маги настоящие, и Степан Иванович Понизов и Данила Петрович Грачев. Данила Петрович, пожалуй, даже превосходил по мастерству Степана Ивановича: у него лучше получался в варке самый капризный хрусталь, вернее, стекло желто-канареечного цвета.

Данила Петрович работает на первой горшковой печи, а Степан Иванович - на второй.

У Данилы Петровича учеником и помощником сын Сенька, а у Степана Ивановича - племяш Павлушка.

Так уж заведено на заводах его превосходительства: мастера высоких квалификаций должны брать себе в ученики своих близких. Так они лучше и скорее подготовят себе смену, чем тогда, когда они работают с чужими.

Горшковые печи работают поочередно. Когда на одной печи варка заканчивается и стекловар со своим подручным уходят домой, на другой печи варка только начинается.

Сейчас выработку хрусталя заканчивают на своей печи Степан Иванович со своим Павлушкой, Данила Петрович с Сенькой вот-вот должен явиться в цех, чтоб начать новую варку в своих горшках.

Степан Иванович уже не раз посматривал на входную дверь, поджидая друга.

- Должен бы он уже быть, Данила-то, с твоим Сенькою, - говорит он племяшу.

- Вот и они, легки на помине. Появляются Данила Петрович и Сенька.

- Степан Иванычу! - говорит Данила Петрович.

- Данил Петровичу! - отвечает ему Степан Иванович. А Сенька к Павлушке, направляется. Сенька заспанный, никак еще не может очухаться со сна. Ведь работа с полуночи самая тяжкая: только разоспишься как следует, а тут - на тебе! - уже и будит отец. И кажется, что ты и не спал совсем. А делать нечего, надо вставать.

Павлушка тоже клевал носом. Ведь двенадцать часов проторчать у печи - дело не шуточное.

Сенька с Павлушкой тоже дружат, хотя они и не ровесники: Павлушке идет шестнадцатый, а Сеньке только тринадцать недавно исполнилось.

Сенька росту небольшого, коротышка, как и его отец. А Павлушка высокий, худощавый. И Сенька подвижной, юркий и говорливый, а Павлушка медлительный и спокойный, на разговор скупой. Но это не мешает их дружбе: они каждый раз с радостью встречаются. И у них всегда есть о чем потолковать, как и у отца Сеньки с Павлушкиным дядею.

- Ну как? - спрашивает Данила Петрович у Степана Ивановича.

- Сегодня с тремя горшками была морока, - отвечает Степан Иванович.

- С какими?

- С белым мраморным, с бесцветным одним и с этим твоим, желто-канареечным, чтоб ему пусто было!

- Да ведь он такой же и твой, как и Мой, - усмехается Данила Петрович.

- У тебя он как-то легче получается, а я каждый раз с ним мучаюсь.

- Бывает и у меня с ним возня.

Друзья перекидываются словами еще о том о сем, а потом Степан Иванович, вспомнив, и говорит:

- А ты слыхал? Наш-то приехал.

- Кто? Г енерал? - переспрашивает Данила Петрович.

- А то кто ж. И, сказывали, еще немца привез, какого-то стекловара заграничного.

- Стекловара? - удивляется Данила Петрович. - Зачем же ему стекловар? Стекловаров у нас как будто и хватает.

- Мало бы что хватает. То мы, свои, а то заграничные. Он к заграничному падок.

- А тебе кто сказывал-то?

- Мне сказал смотритель. А вот от кого он сам слыхал, не знаю. Сегодня поздним вечером и приехал.