Мишка на севере [СИ]

На крик прибежал сын соседа. Мокрый, бледный, встал он на табурет, дрожащими руками перерезал петлю, нечаянно поцарапав мне шею…

Дал мне возможность дышать.

А отцу прижать меня в себе.

Ударил в нос запах алкоголя, но отец не был пьян. Глаза его были трезвыми, ясными… а на моих щеках вновь появились слезы.

Не мои.

— Алина! Д-у-у-у-у-р-а-а!

Пахло сеном. Гниющим сеном… а по прохудившейся крыше стучал дождь.

— Меня спас отец, — усмехнулась я, переводя дыхание. — Позднее он рассказал, что сам соорудил петлю в пьяном угаре.

Хотел повеситься, да спьяну петлю повесил слишком низко. Голову всунул, а ногами землю достал…

С горя он пошел выпить. Когда проснулся, уже начинало сереть перед закатом, выпивка кончилась, голова болела, а повеситься все так же хотелось. Вот и пошел он… умирать.

Вошел в сарай и увидел меня…

Представляете, впервые за много лет он протрезвел.

По-настоящему. И навсегда.

Собрал вещички, да там и собирать-то было нечего, запер дом, повел меня на первый автобус…

Только в то утро смирился он со смертью мамы.

И все из-за, как он говорил, фигурки дочери, висящей в воздухе. И покачивающейся вправо-влево, влево-вправо… Купил себя маятник, чтобы всегда помнить. И помнил, верьте мне! Ночами просыпался с криком, бросался к моей кровати, прижимал меня к себе и вдруг начинал плакать. Шептать, что если не будет меня, то и жить ему будет незачем…

Умер же он спокойно, тихо… во сне. С улыбкой…

— А письмо? — прошептала Оля.

— Письмо… После того сарая я долго не могла разговаривать.

Жила в своем мире, в пропасти. В нее я свалилась… когда из-под ног исчезла табуретка. А когда очнулась, села за стол и написала то письмо. Все написала. Все, что чувствовала. И после смерти матери, и когда надо мной издевались одноклассники, и когда я приходила домой, а там пьяный отец… и когда засыпала со слезами, моля только об одной — не проснуться завтра. Незачем было просыпаться. И как мне больно, и как плохо, и как тошно… а мне стало легче, слышишь? Гораздо легче.

Только все отшибло, все. Я помнила только маму, Олю, мою сестру, а школу, деревню, забыла… и тебя забыла, Коля. Забыла на целых восемь лет…

Когда увидела на своем пороге, узнала сразу. Не поверила своим глазам и вдруг почувствовала… радость. А ведь думала, что все, оставшееся там — мне не нужно. Это словно отрезанный ломоть, нет этого. А нет. Есть!

— Мама, мама, что ты, не плачь, все хорошо, слышишь! — вдруг прошептала Оля. — Мамочка…

— Ну не все так было плохо, дочурка, — слабо улыбнулась я. — Когда я приехала в деревню, да, все было плохо. Новый класс меня не принял. Из меня сделали дурочку, над которой было так здорово поиздеваться. Поначалу я была дикой, как звереныш. А какой я могла быть? У меня остался только отец, после смерти моей матери и Оли, он сильно запил. Потерял работу. Мой дядя над ним сжалился, подыскал ему место слесаря в старенькой, деревенской школе. Отец-то мой с золотыми руками был, все сделать мог, даже пьяный. И делал… получал деньги и пропивал их. Месяц за месяцем, год за годом.

Я выросла из своей одежды, а новой купить было некому.

Вмешалась соседка, отдала мне вещи своей подросшей дочери. Дочка та была меня гораздо толще, вещи висели на мне мешком, и вся школа знала, что я ношу чужие обноски. Меня высмеивали. Я не сопротивлялась. За два года я привыкла к одиночеству…

Знаете, где лучше всего пережидать одиночество? На кладбище.

Там всегда тихо, спокойно. Я любила кладбище. Знала каждый уголок и выбрала себе могилку, самую отдаленную, за покосившейся оградкой. Там было написано Алина Репина. Почти как я. И возраста моего.

— Помню я, это ровесница мамы, — прошептал Коля. — Утонула, когда ей было десять лет.

— Я считала ее своей подругой. Разговаривала с ней, вглядывалась в ее фотографию, и думала, что было бы здорово лежать с ней рядом. Спать и видеть сны под ковром из бессмертника.

А однажды, когда на кладбище падали первые листья, я услышала эхо своего плача. И увидела мальчишку, что стоял перед свежей могилой и что-то бормотал через слезы.

— Помню, — прошептал Коля, — у меня как раз недавно умер отец… упал на моих глазах — сердечный приступ. А мать вскорости привела отчима.

— Мальчик обернулся ко мне, и я узнала своего одноклассника, хотела убежать…

— … а я не дал…

— … улыбнулся так добро, ласково, протянул руку…

— … боялся, что ты уйдешь. Расскажешь всем о моих слезах…

— … а я не ушла. Остановилась, как вкопанная.

— И мы разговорились. Я и не знал, что ты такая…

— Какая?

— Добрая. Веселая. Что с тобой интересно.

— И мы стали друзьями… на целых два месяца.

— Пока меня не высмеяли, и я не испугался.

— Папа, ты испугался?

— Малой был, да глупый! А тут целый класс и против меня одного. Из-за девчонки. Ну я и струсил… избегал ее целый месяц, представляешь. Пока Алинка мне на Рождество варежки не подарила. Пришла вечером под мой дом, красная такая, от мороза ли, от стыда ли, не поймешь. А глазенки-то горят, как звездочки.

Ну всунула она мне те варежки, прошептала, что б не мерз, и убежала…

— Мамин свитер распустила. Все равно дырками пошел, моль местами поела… я крючок нашла, баба Маша показала мне, как правильно, ну и связала, как умела…

— Нормально умела. А я долго на крыльце стоял, смотрел в сторону твоего дома и не знал, что сказать, что сделать.

Стыдно-то как стало! Аж до безумия. До слез. Она для меня варежки связала, а я? А я что сделал? У старшего брата выпросил на Новый Год Алинке конфет, целую пригоршню… принес. Говорю, глаза закрой, руки лодочкой сложи. И высыпал. Та глаза открыла и в истерику, Оль, представляешь? Плачет, а я стою, как дурак, а что делать не знаю.

— Ты конфеты-то принес какие?

— «Мишку на севере». Чем тебе мишка-то не угодил? Я ведь так и не спросил, боялся. Тем более, что Алинка вдруг конфеты из рук выпустила, и мне на шею. Выть! Шепчет гадость какую-то… Не виноватая она, не виноватая. А в чем виноватая, кто ж ее знает.

Я после этого и спрашивать боялся. До сих пор боюсь…

— И правильно делаешь, что боишься, я и сама боюсь… «Мишка на севере» была последней конфетой, какую я дала сестре…

Чай уже остыл. Я взяла с вазочки варение и, надкусив его, погрузилась в воспоминания…

О такой погоде мама говорила «черти женятся». Помню, я в детстве стояла у окна часами, стараясь разглядеть в гонимом ветром снеге очертания черта жениха и чертовки невесты.

Иногда я их видела. Черт-жених щерил черные зубы, а чертовка кокетливо поправляла серый плащ и кидала в окна пригоршни снега.

А я смеялась. Не достать меня чертовке, не прошептать мне на уши недобрые слова, не запорошить снегом…

На улице было не так смешно. Скользко, холодно, и снежинки кололи щеки, лезли под воротник, таяли на ресницах, как слезы.

Снег, везде снег. Идти по нему тяжело, снег набивается в сапоги через вверх, тает, мочит ноги… Лепится к пальто, делает его тяжелым… сбивает дыхание холодным ветром.

С облегчением зашли мы под крышу остановки.

Я стояла спиной к маме и Оле, смотрела на снежные хлопья.

Тут, под крышей, под светом фонарей, снег казался даже красивым.

Кружил, переливался искорками, играл с ветром.

Оля вдруг заплакала, она часто плакала. И я научилась различать ее плач. Научилась понимать, когда ей больно, а когда так… сейчас было «так»… Оля просто хотела кричать, и кричала, требовала сокровище, которое лежало у меня в кармане.

Сокровищем тем была подаренная бабушкой конфета. «Мишка на севере».

— Мама! — орала Оля.

— Дай ей конфету! — приказала уставшая мама.

Мне стало обидно. Стоило Оле чуть покричать, и мама сдавалась, делала все, что хотела сестра и забывала обо мне.

Украдкой смахнула я слезы, сунула руку в теплый карман и достала конфету. Отдала ее Оле. Сестра сразу же перестала плакать, посмотрела на меня хитро, широко улыбнулась и стянула с ручонок пушистые варежки.

Я отвернулась. Оля зашуршала оберткой. А я шагнула в снег.

По щекам катились слезы. В душе клубилась обида. Вокруг плясал снег, ветер срывал куртку, хотелось завыть в полный голос… Унестись вместе со снежинками и никогда, никогда больше их не видеть!

— Алина, вернись! Сейчас же!

И ветер на мгновение стих. Всего на мгновение.

Снежинки мягко опускались на асфальт, тишина била по ушам, а в игре снега я увидела чертовку.

Она не смеялась. Стояла передо мной и тихо плакала льдинками. Льдинки скатывались по белым щекам, падали вниз, оставляли в снегу маленькие впадинки…

— Алина!

Я медленно повернулась.

Визг тормозов. Тень.

Широко распахнутые глаза Оли.

Мама бросилась к сестре. Обеих закрыло что-то черное, металлическое…

Крик Оли. Глухой стук.

— М-а-а-а-а-м-а-а-а-а!

Чужие руки держат крепко, не пускают, прижимают к жесткой, холодной куртке. Пахнет от куртки сладкими духами, кружится голова… Чужой голос тихо шепчет:

— Не смотри туда, только не смотри! Ради Бога, не смотри!

Как я могла не смотреть? Как?

А там, за снежинками — груда металла, перемешанного с поломанными кирпичами. Из-под нее торчит рука Оли. Рядом — полуразвернутая конфета… «Мишка на севере…»

— Страшнее всего был переход из одной жизни в другую… Все в черном, два гроба, плач, и пустота в душе. Удивление. Почему дома так тихо, пусто? Где моя плаксивая сестричка? Ей было всего три года.

— Алина, мне очень жаль, — прошептал Коля.

— Мне тоже жаль, — ответила я. — Но у нас есть своя Оля.

— А у меня есть моя мама, — улыбнулась дочка.

— Это было концом и началом… Концом моего чистого, безоблачного детства, и началом нашей с тобой встречи, Коля. А сегодня, сегодня прошлое ушло окончательно… Круг замкнулся. И не сегодня, в тот день, когда ты появился на моем пороге с цветами.

— Как я мог не появиться? — усмехнулась Коля. — Удивился, что ты меня узнала.

— Как я могла не узнать? — парировала я.

— Андрей меня не любит, — вставила вдруг Оля.

— С чего ты взяла, родная?

— Тот, кто любит, не требует слишком многого…

Оля засунула руку в карман и положила на стол смятого «Мишку на севере».

А я так не узнала, что такого сделал Андрей. Да и не хотелось. Под внимательным взглядом дочки и мужа развернула я хрустящую оболочку и всунула конфету в рот. А за окном женились черти…