Миниатюры (Сборник) [СИ]

С «сукой» Оля спорить не стала. Она вообще сегодня не была в настроении с кем-то спорить. Притянула к себе дрожащей ладонью одну из фотографий и прикусила губу. Ну да, Оля и он. Тот самый брюнет из клуба…

Тот день Оля помнила, как в тумане.

— Прости, но кончено… — сказал Саша и поднялся из-за столика.

Кончено… Почему? Оля не могла еще до конца понять этого слова, вникнуть в его значение. Не хотела. Кончено? А заплатить он и забыл… как всегда, забыл… кончено…

— Девушка, у вас свободно?

— А тебе не все ли равно? — пьяно спросила она, посмотрев на несколько полноватого мужчинку, что сел на Сашкино место.

Сашка, конечно, покрасивше будет, колоритнее… Оля мысленно покатала на языке забористое словечко. К-о-л-о-р-и-т-н-е-е…

Сволочь этот Сашка… но сволочь колоритная.

— Выпьешь?

А мужчинка-то оказался назойливым.

— А ты ставишь?

— Красивой даме отчего бы и не поставить?

Не только назойливым, но и щедрым… чего не скажешь о Сашке. После первого бокала мужчинка показался даже ничего… после второго красивым. Когда перед глазами расплывается, а в мозгах от горя пусто — кто угодно покажется красивым. И даже желанным. А после третьего… она уже и не помнила. Только толчки, что вдавливали ее в шершавую стену. И горячее дыхание на шее.

— Сладкая, какая же ты сладкая… девочка.

— Сволочь ты, Сашка… — пьяно плакала она в волосы брюнета.

— Что?

Новый толчок принес неожиданно острое наслаждение…

А ведь она даже лица его не помнит… только вот сейчас вглядывается в снимки и понимает — чужой. Совсем. Боже, до чего она опустилась? С чужим, в подворотне… Как же низко… Сашка, все это Сашка. А ведь не звонил с тех пор, целый месяц не звонил, не поинтересовался — как она. Ему все равно. У него уже новая.

Фотографии вышли неплохие. Четкие. И неправду Сашка говорил — даже пьяная она ничего. Даже с красными от слез глазами. Даже когда берут ее в запорошенной снегом подворотне.

— Ты, сука, знаешь, кто это?

Странно. Засмотревшись на фотографии, Оля и думать забыла о гостье. А гостья нервничает. Докурила одну сигарету и лезет за другой. Да вот только дым с ментолом больше Оле не мешает. И тошнота почему-то прошла. И в самом деле — кто? Кто отец ее ребенка?

— Мой муж.

Оля закашлялась, подавившись собственной слюной. А Ленка тыкала наманикюренным пальцем в лицо брюнета на фотографии и повторяла:

— Муж! Мой муж!

— Чего ты хочешь?

Лена полезла в сумочку, достала оттуда конверт и бросила Оле:

— Дашь показания на разводном процессе. Скажешь, что вы были любовниками и очень долго, спали не один раз… А лучше выдумай побольше подробностей. И дурочку из себя построй, ты это умеешь.

На жалость надави…

— Покажешь фотографии… — пожала плечами Оля. — Зачем тебе платить?

— Я хочу, чтобы и ты заплатила, — откровенно ответила Лена.

Ну почему Оля ее тогда не послушала? Почему взяла те деньги?

Почему сказала:

— Я расскажу на суде… о нашем ребенке.

И почему так глупо решила, что все же она везучая… очень.

Развод прошел гладко. Ленка, после пламенной исповеди Оли, оттяпала неплохой куш от бывшего муженька, с царского плеча одарила Олю кругленькой суммой, и укатила на Канары с молодым любовником.

— Надо экономить… — шептала Оля, дрожащими руками пряча деньги в кубышку.

Работу ведь так и не нашла. Да и какая работа, если токсикоз ест, да и ноги раздуло, как у слона. Целый день думаешь только об одном — спать, спать… даже до магазина дойти проблема.

Только спать… и не просыпаться… И не в коем случае не думать о неожиданном предупреждении Ленки.

— Жалко мне тебя, дурочку. — Они стояли под общим зонтом на автостоянке возле суда. Крупные капли барабанили в зонтик. — Не знаешь, с кем связалась. Псих он. И трус. Ты деньги возьми и из города езжай. Он более слабым никогда не прощает. А ты — слаба, как котенок. Тебя защитить некому. Я-то точно тебя защищать не полезу.

— Что он мне сделает?

Лена лишь пожала плечами и села в машину, бросив напоследок:

— Может, так и к лучшему. Дурочкой ты в школе была, дурочкой и останешься. А дурочкам лучше умирать в молодости. И не плодить себе подобных.

«Что он сделает?» — шептала Оля, смотря вслед красному феррари. Что?

Неделя после суда прошла как в тумане. Оля уже и не понимала, что делает, зачем. Спохватившись, что в квартире уже начинает попахивать, она спустилась вниз, чтобы вынести мусор.

Подъезд вонял выпивкой и мочой. На полу досыхала липкая лужа. Оля, стараясь не испачкать тенистых туфель, обошла лужу и с трудом толкнула дверь на улицу. Пахнуло дождливой свежестью, и в тот же миг ее толкнули в кусты сирени, вжали в кирпичную стену.

«Он никогда никому не прощает…»

— Почему ты меня так ненавидишь, сладкая девочка? — шептал он ей на ухо, всаживая нож в живот… Боже, за что? Как подло — умереть такой молодой.

Как-кап… кровь через пальцы на побитый временем бетон.

Кап-кап черными пятнами в такт крупным каплям дождя… кап…

Проиграй мне…

Ты пришла, и все превратилось в выжженную пустыню.

Безжизненная, потрескавшаяся земля, а над ней — недосягаемое тревожное небо. Гонит ветер ошметки облаков по темно-коричневой пропасти холода.

Здесь, внизу, ветра нету. Совсем. Воздух звенит от зноя, ноги стерты в кровь и ветхая одежда не спасает от солнца, палящего через рваную вуаль облаков. Воды… глоток воды…

Кровь сгустилась в кетчуп, горло сохло в пергамент. Но я должен идти.

— Не хочу умирать…

А на небе прохлада. А на небе не хочется пить. А на небе не больно.

— Не могу…

Под ладонями — горячая земля, покрытая глубокими трещинами.

Воздух густой, полный пыли, обжигает истерзанные легкие. В глазах песок, густые слезы, что отказываются скатываться по щекам… Вот и все… дошел до смерти…

Ты выиграла. Ты счастлива? Почему ты не счастлива!? Почему!!!

Спекшиеся губы отказываются размыкаться, в звенящей тишине я с трудом узнаю собственный шепот:

— Проиграй мне…

Я лежал и блаженствовал. Откуда-то лилась на меня вода, тонкой, прохладной пленкой омывала разгоряченное тело и впитывалась землей, смертельно уставшей от засухи… Я медленно повернул голову, открыл глаза и увидел тебя. Ты, темная, едва видная тень, все так же стояла рядом, все так же не хотела уходить, все так же отказывалась отпускать…

Без меня тебе не жить.

— Я должен идти…

Не могу проиграть. Не могу остаться в раскинувшемся за спиной оазисе. Не могу лечь на изумрудно-зеленую траву, не могу вслушиваться в журчание воды. Не могу смотреть в тревожное небо и мечтать, что когда-нибудь его достигну. Не могу, но почему это делаю?

— Я должен идти…

Куда, зачем, разве это важно? Если не встану, если не буду двигаться, то умру…

Я должен жить!

Молю тебя:

— Проиграй мне войну…

Я стоял на мягкой, насыщенной влагой траве и смотрел в злое небо. Мне еще туда рано. Я еще не сдался.

А ты рядом. В знойном дыхании жары, в густом, тяжелом воздухе, в потускневших, запылившихся красках. Трудно дышать…

Но ты не дашь мне умереть. Без меня тебе не жить.

Ты пришла, и душа моя превратилась в выжженную пустыню.

Медленно ползет по высохшей земле упрямая черепаха, несет на спине мой оазис.

Я буду стоять на изумрудной траве и с нетерпением вглядываться в горизонт. Я буду ждать. Я буду обжигаться каждым глотком горячего воздуха. Я верю, что однажды мы достигнем края пустыни, и ты исполнишь мою просьбу:

— Проиграй мне войну, боль моя.

Ты его надежда

Тихо сыпали белые хлопья на недавно расчищенный асфальт.

Мягко сминая снежное одеяло, проехал мимо автобус. Мигнул фонарь: раз, другой, и вдруг погас, погрузив арку между домами во тьму.

Михаил Васильевич сполз по пропахшей мочой стене на щербатый асфальт, запутался пальцами в космы и завыл:

— Звездочка моя-а-а-а, а-а-алая… как ты от меня далека-а-а…

Некоторое время он что-то еще бубнил под нос, потом уронил голову на грудь и заснул. Навечно.

Люблю тьму. Она успокаивает. Она дает время, много времени, на размышления. И она пугает глупых людишек. Вот и эта заблудшая душа дрожит, как осиновый лист, плывет куда-то по моей тьме, бежит от вечного одиночества. Что ж, дружок, радуйся. Добежал.

Ты больше не будешь одинок. Сегодня ты станешь моей игрушкой. Но будешь ли счастлив? Вряд ли.

— Отдай мне, — послышалось за спиной.

Я поморщился: ну вот, опять приперся со своим спасением. Все удовольствие портит.

— Ну и нафига он тебе? Посмотри, пьянь-буянь! У меня, знаешь ли, чертики скучают, помучить некого, а тут свежатинка подоспела…

— Отдай его мне. Он потерял жену в аварии, потому и опустился. А был врачом, жизни спасал…

— Взятки брал, — продолжил я. — И мило зажигал с медсестрой после дежурства, никак, потому что жену очень любил. Фантазия у него прям отменная, во-от у наших дьяволиц и пригодится.

— Никто из них не безгрешен. Тебе не понять.

Мне действительно не понять. Небольшая словесная схватка выжала, как лимон. Он слишком хороший. Он настырный. Он не уходит, пока не добьется своего.

Он победил, вернее, я дал ему победить. Потому что мне душ не жалко, это он за всех заступается. А мне некогда возиться, да и зачем? Люди не стоят моих усилий. Они сами ко мне приходят. Не этот, так другой. К примеру, вон тот.

Но вновь за спиной упрямое:

— Отдай его мне.

Почему ты никогда не успокоишься?

Мой дом

Дом медленно умирал. Ушли из него люди, ушла и большая часть жизни. Дом покосился, в подвале обрушилась одна из стен, сквозь дыры в крыше было видно вечно хмурое, неприветное небо.

На чердаке поселились стрижи. Они лепили гнезда к непрочным, прогнившим стенам, их птенцы целый день кричали, требуя пищи, а я? Я радовалась неожиданной компании.