Миниатюры (Сборник) [СИ]

Я всегда знал, что чертям доверять нельзя. Знал? Знал, а все равно купился.

— Думаешь, люди милые, белые и пушистые? Наивный! А, может, ты еще в сказки веришь о «ближнем», и том, что в праздники все добрее? Тогда иди под Новый Год…

На вокзал… я и пошел. Поспорил. С чертом? Дурь какая…

Но мне так хотелось доказать…

Однако теоремка доказываться не спешила. Целый день я уже морозил то, на чем сидел, на ступеньках вокзала, но жестяночка наполняться и не думала. Не, народу было немало. Все куда-то летели, смеялись, хвастались, что кому купили на Новый Год, а на несчастного нищего обращали внимание лишь изредка. Первым был плотненький батюшка, который изволил меня перекрестить. Спасибо.

Но мне кушать хочется. Второй была высохшая старушка, что окинула меня презрительным взглядом и начала ныть такой же высохшей подруге: «Вот в мои времена…» Ох, как моему желудку интересно, что там было в твои времена… а в моем мире был бы уже ужин… В жестянку упала конфета и, подняв глаза, я увидел хорошенькое дитя в коротеньком полушубке. Но я даже улыбнуться в благодарность не успел, как дитя потащили вверх по лестнице, выговаривая: «Никогда не разговаривай с чужими дядями!» А она со мной разговаривала? Конфета была вкусная, но мало… А вот презрения и равнодушия в глазах людей — хоть отбавляй!

Люди, вы чего? За помощь мне, в Новый Год, я подарю вам подарок, который вам и не снился!

Пуста жестяночка. А народ спешит, орет, торопится. И злится.

На что, зачем? А черт их знает…

Да, черт их знает, я, наверное, — нет.

Спеть, что ли? Да только вот песни не по моей части… а жаль.

— Мужик, ты очумел, здесь я пасусь! — пьяно рыкнуло над ухом. Надо мной стоял нищий… Бомжик, по ихнему. Пахло от него не ахти, выглядел он не лучше.

— Есть хочется, — проныл я.

— Да всем хочется, — ответил бомж. — Да только место ты выбрал неудачное. Здесь редко подают, домой они спешат. И вообще… моя то корова и я ее дою, понял?

— Понял, понял, счас пойду, — ответил я, поднимаясь.

Действительно, весь день просидел, куда уж больше. В животе предательски забурчало.

— Аж так дело плохо? — сочувственно сказал бомжик. — Ну, идем, мужик, так и быть… налью тебе в честь праздничка. И хавчик, наверное, найдется.

Я лишь улыбнулся… вот он — мой ближний.

Папа

5 лет.

— Папа, давай поиграем!

— Отстань, я занят!

10 лет.

— Папа, задачку помоги решить…

— Сын, не видишь, дела у меня.

15 лет.

— Папа, я в первый раз влюбился.

— Ага, потом поговорим, встреча, знаешь ли…

20 лет.

— Папа, я женюсь. Пойдем, я тебе невесту представлю.

— А зачем, все равно скоро разведешься. А у меня командировка.

25 лет.

— Папа, у тебя второй внук родился!

— Приеду через какой месяцок, увижу. Успеется.

30 лет.

— Папа, мне уехать надо, жена в больнице, за внуками присмотришь?

— А няни, школа, садик на что? Не для того я всю жизнь вкалывал, чтобы на пенсии за внуками присматривать. Ты же сам все понимаешь…

45 лет.

— Сынок… одиноко мне, сердечко пошаливает. Новый год скоро, так тебя увидеть хочется. Заглянешь?

— Может, через месяцок. Мы с детьми и внуками идем в клуб Новый Год встречать, приготовиться надо, подарки купить… Ты же сам все понимаешь…

Мальчик

Снег искрился в свете фонаря, покрывая плечи прохожих крупными хлопьями.

— Дядя, с Наступающим вас! Перчатку уронили!

— Какой я тебе «дядя», сосунок!

— Дядя, а где спасибо?

— А по шее не хочешь?

Мальчишка ловко увернулся от пинка и смеясь сиганул за украшенную светящимися звездами новогоднюю елку. Мужчина проводил его злым взглядом, поднял перчатку и вдруг почувствовал, как что-то его толкнуло в бок:

— С дороги, мальчик!

— Какой я тебе мальчик, глаза разуй!

— С детьми дерешься, значит — мальчик.

Мораль — сила это не всегда победа. Иногда это и отношение к более слабому противнику.

Сказочница

В маленьком домике горит свет. Морозным вечером, когда по усыпанному звездами синему покрывалу катится красавица луна, я подкрадусь по скрипучему снегу к окошку и загляну внутрь. Там хорошо: ярким пламенем горит огонь в камине, и вся комната живет янтарными всполохами, живым, целительным теплом и ее рукоделием.

Я вижу лишь часть: золотистые нити, переплетенные в кружева, ожившие на ткани чувственные розы, капельки росы, и какие-то картинки, пока неясные.

— Нет, — гневно шепчет художница, в нетерпении постукивая ножкой. — Нет, нет, и еще раз нет! Она подходит к арфе, закрывает глаза и пальцы ее начинают перебирать струны. Мелодия завораживает. Золотые нити ее тянутся к полотну, вплетаясь в рисунок. И картинки вдруг оживают, а я уже не в силах оторвать взгляда от сказочного ажура.

— Это ты… — слышу.

Вздрагиваю. Художница перестает играть, тепло улыбается, подходит к окну:

— Входи, чаю попьем, поболтаем. Ну вот… Да, я люблю наши дружеские посиделки, но дорисовывать кто будет?

Знакомство

— Ты даже понятия не имеешь, как они опасны.

— И иметь не хочу. Обещала, делай. Хочу увидеть хотя бы одного…

— Перед смертью, да? Сожрет же.

— Ну и что. Один раз живем.

— Дура ты, не таких сжирал.

— Например?

— Э…

— Вот именно. Говоришь, сжирал, а кого — не знаешь.

И все же я ее достала. А вы что думали? Я кого угодно достану! И втолкнули меня-таки в полутемную комнату, захлопнув за спиной дверь.

Холодно тут. И человек в каком-то зеленом камзольчике. Глаза улыбаются, губы им вторят, а двигается-то как, как двигается!

Одно слово — зверь!

— Приятно познакомиться, — пискнула я. — Лиза.

— Чудовище.

И все же я не ошиблась. Настоящее. И счас сожрет.

— Кофе будешь? — какой у него чудесный тембр голоса.

Завораживает. — С имбирем?

— Ага… — не, пока не сожрет. Сначала приправит…

— Ну! — пытала меня через пару часов Аська. — И как?

— Никак, — вздохнула я. — Аська, он такой… такой… слов не хватает… он лучший, понимаешь? Не чудовище он, мечта, идеал, но…

— Что «но»?

— Но любит он… не меня.

Котенок

Иду вечером, смотрю: сидит котенок в сугробе и дрожит.

Мелко-мелко. Жалко. Я его в шарф завернула, домой принесла. Дома оказалось, зверек вовсе не котенок, но симпатичный — белый. Прям очаровашка. Ушки торчком, лапки маленькие, мягенькие… ну уси-пуси, одним словом. Но тут звереныш прыгнул на кресло, потянулся, спинку выгнул, зевнул. То что он оказался зубастым — то мало сказано. Зубок много, пары, правда, не хватает, но все оставшиеся явно острые. Зверек повозился, повозился, свернулся клубочком и заснул.

Когда проснется — есть же захочет. А с такими зубами лучше дать. А то с голодухи меня тяпнет. Пока я возилась, выискивая остатки еды, за спиной раздался подозрительный хруст. Зверек стоял в дверях на задних лапах и передними ловко разворачивал стащенную из вазочки конфету. Вот, что он ест, обрадовалась я, когда пушистый схрумкал «Белочку» и недовольно глянул на меня:

— Колбасы хочу!

Вот с тех пор колбасы и конфет у меня всегда не хватает, а счастья в избытке.