Не плачь

Сегодня мы болтаем о всякой всячине. О том, как «Львы» продули вчера «Гигантам», о том, что сегодня она собирается печь печенье. Мы говорим о погоде, говорим о чайках.

– Никогда не слышала, чтобы они так громко кричали, – замечает Ингрид.

– Мне тоже не приходилось слышать, – отвечаю я.

Хотя я, конечно, слышал. Чайки всегда громко кричат.

Я думаю, стоит ли упоминать о сквоттерах в желтом доме через дорогу от моего; решаю, что лучше не надо, скорее всего, ей неприятны такие темы. Я помогаю Ингрид вытащить продукты из пакетов. Складываю покупки на стол, чтобы ей легче было все разложить по местам. Она дает мне еще двадцатку за труды. Я отказываюсь, но она всовывает купюру мне в руку. На второй раз я ее беру.

Одно и то же повторяется каждую неделю.

Раскладывая покупки, Ингрид что-то напевает себе под нос – незнакомую монотонную песенку. Я ее не знаю, но мне отчего-то становится грустно. Она навевает тоску. У Ингрид тоже грустный вид. Усталый и грустный. Она сутулится и движется как в замедленной съемке.

– Давайте помогу, – предлагаю я, забирая пустые бумажные пакеты с рабочего стола и складывая их пополам.

– Я почти закончила, – отвечает Ингрид. Она ставит на полку коробку с попкорном для микроволновки и закрывает дверь кладовой. – Алекс, ты обедал? – спрашивает она и предлагает сделать мне сэндвич.

Я вру, что обедал. «Спасибо, не надо», – говорю я. Предполагается, что я пришел ей помочь, а не взваливать на нее лишнюю работу. Трудно сказать, кто из нас ведет более жалкую жизнь – Ингрид или я.

После того как продукты разложены и я понимаю, что можно попрощаться с Ингрид и уйти, я неожиданно для себя беру колоду карт и начинаю ее тасовать.

– Сыграем в джин рамми? – предлагаю я.

Ингрид немного успокаивается и даже улыбается. Я знаю, что она любит джин рамми, потому что мы с ней уже как-то играли. Мы садимся за стол, и я сдаю карты.

Даю ей выиграть первую партию. Мне кажется, что я поступаю правильно.

Во второй раз я сражаюсь дольше, но она снова выигрывает.

Ингрид неплохо соображает в картах; пальцы у нее ловкие. Она смотрит на меня поверх своих карт, которые держит веером; старается просчитать, что у меня на руках. Королева бубен, валет и туз пик.

Кроме того, она здорово умеет выспрашивать, но вопросы задает настолько тактично, что трудно на нее сердиться.

– Ты работаешь у миссис Придди полный день? – интересуется она, когда я в третий раз тасую колоду, и я отвечаю:

– Да, мэм.

Она приглаживает волосы ладонью, чтобы не стояли дыбом. Плотнее запахивает халат. Садится поудобнее. И все же ей не по себе; ее выдают выражение лица и беспокойные глаза. Она встает и подходит к кофеварке. Спрашивает, хочу ли я кофе. После того как я отказываюсь, наливает кофе себе, добавляет сухие сливки и сахар. Я снова вспоминаю Перл – как она выходит из озера Мичиган и с нее капает вода. Со вчерашнего дня эта картина все время стоит у меня перед глазами.

– Все твои ровесники разъехались по колледжам, – говорит Ингрид, как будто эта подробность от меня ускользнула, как будто я не замечаю, что в нашем городке не осталось никого из тех, с кем вместе я рос. – А ты что же, не захотел? – спрашивает она, когда я сдаю карты: десять ей, десять себе.

– Колледж мне не по карману, – говорю я, хоть это и неправда. С одной стороны, конечно, так и есть – нам с отцом колледж не по карману. Но дело не только в стоимости обучения. Мне предлагали полную стипендию, оплату обучения и общежития, но я отказался. Поблагодарил и отказался. Я умный, что мне прекрасно известно. Не люблю хвастать своими познаниями. Предпочитаю считать себя хитрым и изворотливым. Хотя знаю много умных слов, я редко пользуюсь ими в разговоре… Впрочем, иногда все же пользуюсь. Иногда умные слова очень пригождаются.

– Как твой отец? – негромко спрашивает Ингрид.

– По-прежнему пьет, – тут же отвечаю я.

Отец уже много лет не может удержаться ни на одной работе. Нельзя же выходить на смену под мухой и рассчитывать, что никто ничего не заметит. Несколько лет назад, после того как нам чуть не отказали в праве выкупа закладной, я устроился в кафе Придди на полдня – она сквозь пальцы смотрела на то, что мне тогда было всего двенадцать. Я мыл посуду в подсобке, поэтому никто меня не видел. Налоговая служба тоже ничего не знала, потому что Придди платила мне неофициально. Разумеется, все в городке были в курсе, но помалкивали.

Я спешу сменить тему; как-то не хочется говорить об отце. И о колледже. И о том, что все остальные разъехались, а я застрял тут.

– Зима, наверное, будет холодная, – говорю я, слушая, как свистит ветер. Словно гонщик: визжат тормоза, скрипят шины.

– Как всегда, пожалуй, – замечает Ингрид.

– Ну да, – глубокомысленно киваю я.

Но Ингрид не унимается.

– Мать не давала знать о себе? – спрашивает она, как будто не может отделаться от неприятной для меня темы.

– Нет, – отвечаю я. Хотя иногда мы и получаем от нее весточки. Она присылает открытки из таких мест, где я вряд ли побываю: Маунт-Рашмор, Ниагарский водопад, Аламо. Самое смешное, она никогда ничего не пишет. Даже не подписывается.

– Быть матерью нелегко, – еле слышно говорит Ингрид, не глядя на меня. Я знаю, что у нее были дети, но они то ли умерли, то ли уехали. И муж ее умер во время эпидемии гриппа, которая пришла в наш городок много лет назад. Но Ингрид гораздо лучшая мать, чем моя, хотя ее детей и нет сейчас с ней рядом. Должно быть, она была хорошей матерью. Она выглядит как мать; у нее заботливые глаза и добрая улыбка. И мягкие руки – наверное, она умела хорошо обнимать. Правда, откуда мне знать?

Я думаю о словах Ингрид: «Быть матерью нелегко». Вначале я ничего не отвечаю, а потом все же говорю:

– Да, наверное.

Дело в том, что мне совсем не хочется оправдывать мать за то, что она меня бросила. За такое нет оправдания; она исчезла среди ночи, села в проходящий поезд, даже не попрощавшись. Отец бережно хранит ее фото. На нем ей где-то двадцать один год. К тому времени, как сфотографировались, они, мои мать и отец, какое-то время встречались. Месяц или два, точно не знаю. На фото она не улыбается; правда, это еще ни о чем не говорит. Не припомню, чтобы я когда-нибудь видел улыбку на ее лице. Лицо у нее узкое, заостренное книзу. Высокие скулы, точеный нос. Глаза серьезные, почти суровые, может, даже злые. Черные волосы до плеч по тогдашней моде – в восьмидесятых и начале девяностых. На ней платье, что странно; не припомню, чтобы я когда-нибудь видел маму в платье. Но на том снимке на ней платье со светло-серым верхом и лавандовым низом – плиссированная юбка, платье спускается ярусами и как будто переливается. Вместе с тем фасон кажется очень простым. Оно как будто скрывает свою сущность – совсем как моя мать.

– Все мы совершаем ошибки, – говорит Ингрид, и я в ответ молчу.

Вскоре мы снова обсуждаем зиму. Холод, ветер, снег…

После четвертой партии Ингрид отпускает меня.

– Ты вовсе не обязан сидеть со мной и составлять мне компанию, – говорит она, собирая карты. – Не сомневаюсь, у тебя есть дела поинтереснее.

В последнем я не уверен. И все же ухожу. По-моему, это у Ингрид есть дела поинтереснее, чем сидеть со мной.

Прощаюсь, выхожу, захлопываю за собой дверь. Стоя на крыльце, слышу, как Ингрид запирается на замок и на засов. Я сбегаю по ступенькам. На улице какой-то седан осторожно заползает на парковочное место. Водитель глушит мотор. Из машины вылезает молодая дама с сигаретой в тонких губах. Я обхожу седан и вдруг замечаю, что впереди по улице бредет одинокая фигура. Это девушка в черно-белом клетчатом пальто и черной вязаной шапочке. На плече вперехлест холщовая сумка; руки она сунула в карманы. Кончики волос треплет ветер.

Перл!

Вскоре она исчезает в утреннем тумане за единственным в нашем городке холмом в дальнем конце Главной улицы. Она скрывается за холмом, и ее поглощают большие дома и громадные деревья, которые растут в той части городка; они поглощают и переваривают ее. Неожиданно я замечаю, что стою посреди улицы. Я стою, словно прирос к месту, и смотрю ей вслед. Но ее уже нет.

Вдруг скрипит дверь; повернув голову, я вижу доктора Джайлса. Он вышел на крыльцо и смотрит в ту же сторону, что и я. Я не один. Мы с Джайлсом оба наблюдаем, как она уходит, как исчезает за холмом, тает в утреннем тумане.

Куин

В книжный магазин я звоню по дороге домой, то и дело извиняясь, потому что в автобусе очень плохая связь. Я очень стараюсь говорить искренне. В самом деле стараюсь. Пытаюсь говорить самым добрым голосом, изображаю олицетворение доброты, искренности и заботы. Гремучая смесь!

Даму, которая подходит к телефону, зовут Анна; она вечно настороже, какая-то слишком нервная и законопослушная – я подметила эти ее качества в тот единственный раз, когда мы с ней встречались. Как-то я зашла за Эстер в книжный магазин, чтобы составить ей компанию в положенный ей получасовой обеденный перерыв. Стоило мне объяснить, зачем пришла, Анна поспешила указать, что я пришла рано. Хотя на часах двенадцать двадцать четыре и в магазине нет ни одного покупателя, обеденный перерыв у Эстер начнется в двенадцать тридцать и ни минутой раньше. И она, как коршун, принялась следить за Эстер, которая расставляла книги на деревянной полке. Какие-то нужно было ставить обложкой наружу, какие-то корешком. Она отпустила нас ровно в двенадцать тридцать. Тогда я еще подумала, что Анна мне совершенно не нравится. Очень некстати, что из всех сотрудников магазина на мой звонок ответила именно Анна. Я представляюсь, стараясь не выдать себя, не проболтаться, что я вот уже тридцать шесть часов или даже больше не знаю, где Эстер.

На том конце линии долгое молчание. Сначала мне даже кажется, что тощая, похожая на скелет старуха пошла искать Эстер. В моей душе загорается слабая искорка надежды: может быть, Эстер в самом деле там, на работе? Может быть, сейчас она расставляет книги на деревянных полках обложкой наружу… Целых десять или даже двадцать секунд я надеюсь, что услышу голос Эстер. Но молчание так затягивается, что я уверена: из-за плохой связи нас разъединили. Отрываю телефон от уха и смотрю на экран, считая секунды. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Моя собеседница не отключилась.

– Алло! – зову я. – Анна! – Кажется, я несколько раз окликаю ее по имени, хотя в автобусе очень плохо слышно. Пассажиры шумят, работает дизельный двигатель, снаружи непрестанно гудят клаксоны. Сейчас час пик, повсюду пробки. Ну кто бы мог подумать!

Наконец Анна подает голос:

– Эстер должна была прийти в три… А вы знаете, где она? – довольно отрывисто спрашивает она, как будто подозревает, что я морочу ей голову. Похоже, она не заметила моих наигранных теплоты и искренности.

Мне не нужно спрашивать, я и так знаю, что сейчас уже шестой час. Вокруг меня бурлит людская толпа. Все спешат в пригороды. Меня сдавили со всех сторон; пытаюсь удержаться на месте, вцепившись в поручень. В салоне плохо пахнет. От пассажиров пахнет потом, нечищеными зубами. Трудно рассчитывать на что-то другое в конце рабочего дня! Ко мне прижимается чье-то потное плечо, но отстраниться нельзя: некуда.

Конечно, странно, что Эстер не вышла на работу. Эстер всегда ходит на работу, даже в такие дни, когда с трудом встает, жалуясь, что у нее нет сил. И все же идет. Она работает усердно; она старается всем угодить. Очень хочет произвести хорошее впечатление на начальство и сотрудников, даже на Анну, хотя я не раз говорила ей, что это напрасная трата времени. Анне невозможно угодить. И все же совсем не похоже на Эстер не выходить на работу. Как бы я ни злилась на нее из-за того, что она подыскивает новую соседку – от ее предательства мне по-прежнему больно, – я совсем не хочу, чтобы Эстер попала в беду или потеряла работу, поэтому решаю ее прикрыть.

– Она заболела, – говорю я, не в силах придумать с ходу ничего лучше. – Бронхит или пневмония… – И я подробно описываю сухой кашель, похожий на крупозный. Рассказываю о желтовато-зеленой мокроте и о том, как Эстер не в состоянии встать с постели уже целые сутки. – У нее температура. Озноб. И все же утром она собиралась на работу, – добавляю я, напоминая о том, какая Эстер добросовестная и трудолюбивая; она хотела выйти на работу, несмотря на высокую температуру и озноб. – Должно быть, она почувствовала себя по-настоящему паршиво, раз все-таки не пошла.

Похоже, Анну ничем не проймешь. Она сурово заявляет: Эстер должна была позвонить и предупредить о том, что заболела.

– Странно, в субботу Эстер выглядела нормально, – продолжает она, как будто допускает – только допускает, – что Эстер вовсе и не больна.

– Все развивалось очень быстро, – лгу я. – Она свалилась с простудой.

– Подумать только! – отвечает Анна, а сама, наверное, думает: «Врешь ты все».

Возможно, у той кофейни даже есть название, но я его не знаю. Для нас это просто «кофейня на углу Кларк и Беруин». Так я называю то место, где мы с Эстер часто сидим. Для нас кофейне не нужно никакого названия. «Давай встретимся в кофейне», – говорим мы друг другу по телефону, и вскоре, словно по волшебству, обе оказываемся там. Кстати, это доказывает, что мы все-таки подруги… то есть были подругами. Мне казалось, я всегда знаю, о чем думает Эстер. Но теперь я уже ни в чем не уверена.

Я замечаю ее в окне еще до того, как вхожу. Сразу обращаю внимание на колорированные рыжеватые волосы и очень белую кожу. Уже вечер, снаружи темнее, чем внутри, поэтому я без помех разглядываю зал, декорированный в стиле промышленного дизайна. Все кажется каким-то незавершенным: стальные столы, спасенные и переработанные вещи, которые свисают с потолка и стен. Она, сутулясь, сидит на высоком табурете у одного из деревянных подоконников, которые тоже служат столами, держит в руке бумажный стакан, смотрит в окно и ждет меня. Я сразу понимаю: не то. Мы с Эстер обычно сидим не у окна, а в дальнем углу, за камином, у голой кирпичной стены.

Кроме того, мы ждем друг друга, прежде чем сделать заказ. Всегда берем одно и то же, какой-нибудь кофейный напиток. Мы обсуждаем, что возьмем, пока ждем своей очереди. Но эта девушка сидит у окна совершенно одна; она заказала себе кофе, не дождавшись меня. И села не за тот столик.

Она плохо сочетается с Эстер. Совсем не сочетается. Вот что я решаю.

Войдя, я иду по залу, глядя себе под ноги, на бетонный пол в пятнах краски. На девушку я не смотрю, пока не подхожу ближе. Тяжело смотреть в глаза человеку, который собирается занять твое место в жизни – сознательно или бессознательно. Я понимаю, что она ни в чем не виновата, но от этого неприязнь к ней не уменьшается. Можно сказать, я ее заранее ненавижу.

Смотрю себе под ноги, на скругленные мыски кожаных сапог.

Ее светлые глаза перемещаются от окна на меня; и тогда она улыбается – улыбка хотя и приятная, но довольно сдержанная.

– Вы Эстер? – спрашивает она, протягивая крошечную ручку, и я киваю: да, я Эстер, хотя, конечно, я не Эстер. Я Куин, что, впрочем, сейчас совершенно не важно. Для нее я Эстер. Ее, как она говорит, зовут Меган; правда, она тут же спохватывается и как-то нерешительно добавляет: – Мег. – Рукопожатие у нее вялое, и это еще мягко сказано. Жеманное. Я даже не уверена, что наши руки соприкоснулись.

Я ничего не заказываю – мне не хочется.

Сама не знаю, почему я согласилась с ней встретиться. Мне почему-то захотелось взглянуть на нее. Она кажется мне молодой и наивной; такая девушка, скорее всего, даже такси не может вызвать. Такой же когда-то была и я. Сажусь на барный табурет рядом с ней и говорю:

– Вас интересует квартира.

Она отвечает: да, интересует. Она выпускница, точнее, выпускается в декабре и ищет новое жилье. Сейчас она живет со своей матерью-одиночкой в районе Портейдж-Парк, но ищет что-нибудь поближе к центру, помоднее, где больше молодежи. После выпуска ее ждет работа в западной части Петли. Ей нужна квартира близко к остановкам общественного транспорта. Она театрально встряхивает головой и заявляет:

– Поездки из Портейдж-Парк и обратно отнимают целую вечность!

Больше всего меня раздражает то, что она говорит очень похоже на меня, точнее, на ту меня, какой я была несколько месяцев назад, когда увидела прежнее объявление Эстер в «Ридере» о поиске соседки. Тогда я решила, что мне необычайно повезло, но сейчас я уже не так в этом уверена.

Сейчас я кажусь себе не чем-то уникальным, а товаром массового производства. С каждым новым словом Мег все больше разбивает мне сердце. Она говорит, что специализируется на графическом дизайне. Летом мечтает ездить на работу на велосипеде – оказывается, она ярая защитница окружающей среды. Ей не терпится поскорее переехать из родительского дома; жаль, что придется оставить там кошку. Кроме того, она говорит, что любит готовить и маниакально аккуратна. Сердце у меня разрывается не потому, что мне нравятся черты ее характера, но потому, что кажется: Мег очень, очень понравится Эстер.

Остается единственный вопрос: понравится ли ей Мег больше, чем я?

– Вы ищете новую соседку? – спрашивает Мег, и я киваю и смотрю в окно, на толпу, которая идет мимо. Те, кто спешат в пригороды, только что вышли из двадцать второго автобуса.

– Моя соседка, – с грустью говорю я, – собирается переехать.

И я рассказываю, что она иногда не в состоянии полностью заплатить свою долю квартплаты. Что она иногда не платит за коммунальные услуги, ест мою еду, не спросив предварительно. Я не лгу; иногда я на такое способна. Неужели из-за таких пустяков меня можно назвать плохой соседкой?

Интересно, что я буду делать, если Эстер меня выставит?

А еще интересно, где Эстер и почему она не придет домой, чтобы мы все могли обсудить? Почему она упорно избегает меня?

Мег спрашивает насчет квартиры; она задает вполне разумные вопросы о залоге за первый и последний месяц проживания, о размере платы и о том, есть ли в доме прачечная. Мне-то в свое время такие вопросы даже в голову не пришли. Когда она спрашивает, можно ли осмотреть квартиру, я отвечаю: нет. Пока нет.

– Сначала я побеседую еще с несколькими кандидатками, – лгу я, хотя гадаю, сколько еще человек отзовутся на объявление Эстер в ближайшие часы и дни. Один, десять – или даже двадцать? Неужели целых двадцать молодых девиц пожелают вытеснить меня из дома, занять мою постель, мою комнату, отобрать у меня лучшую подругу?

– Обязательно вам перезвоню, – обещаю я, но, уходя, бормочу себе под нос, так, чтобы она не слышала: – Но не думаю, Мег, что ты подойдешь.

Хотя Мег могла бы оказаться Джейн Аддамс, матерью Терезой или Опрой Уинфри, я все равно не думаю, что она достаточно хороша для Эстер. Но Эстер поместила объявление о поисках новой соседки, потому что сочла, что я недостаточно хороша для нее. Вот вам ирония судьбы.

Алекс

Я брожу по улицам в поисках Перл.

Дорога проходит по самым разным городским кварталам. Я иду мимо величественных особняков, чьи владельцы богаты до безобразия. Иду мимо маленьких провинциальных домиков вроде моего, чуть лучше трущоб. Я двигаюсь от берега озера Мичиган вглубь материка; передо мной открываются буколические виды.

Прохожу мимо школ: начальной, средней и старшей. Все они размещаются в невыразительных зданиях из светлого кирпича. Школы выстроились в ряд. Чтобы заполнить все классы, приходится принимать к нам детей из близлежащих городков; их привозят на автобусах. Перед каждым зданием развевается американский флаг на флагштоке; три флага бьются на ветру, как крылья летучей мыши. Нет, как будто там не одна летучая мышь, а целая колония. На игровой площадке школьники; они толпятся, чтобы согреться. Те, у кого уроки физкультуры, одеты в форму и нарезают круги по древнему стадиону старшей школы. Мимо проносится пожарная машина с включенными сиреной и маячком – добровольная пожарная дружина нашего городка. Я стою на тротуаре и смотрю вслед пожарной машине, выискиваю дым вдали. Из-под больших колес во все стороны летит гравий. Надеюсь, отец не устроил в доме пожар… К счастью, пожарные едут в другую сторону.

Иду дальше, мимо старой протестантской церкви, старого кладбища, нового кладбища, кафе. Проходя под линией высоковольтных проводов, слышу, как гудит электричество. Дальше с двух сторон фермы, кукурузные поля, уже убранные, с сухими стеблями, которые скоро скосят. Вижу животноводческие фермы с тучными коровами, тощими коровами и коровами, состояние которых где-то посередине между первыми и вторыми. Это Мичиган, Средний Запад. Наш городок находится на самом краю Кукурузного пояса; стоит немного отдалиться от его центра в любую сторону, и увидишь ферму. Я брожу кругами; мне больше нечем заняться. Пожалуй, работа меня отвлекла бы и развлекла, но сегодня я выходной.

Спустя какое-то время я оказываюсь у старой карусели возле пляжа; в такое время года она не работает. Я иду туда, потому что надеюсь, что там может оказаться Перл. Ее там нет, во всяком случае, я ее не вижу. И все-таки перелезаю через ограждение и сажусь в кабинку в виде морского змея, точнее, несуществующего создания синего цвета, полудракона-полузмея. Устраиваюсь на старинном жестком и холодном, сиденье. Хотя сейчас тихо, в голове у меня звучат старые мелодии из мюзиклов Роджерса и Хаммерстайна. А наяву ветер гоняет по асфальтированной парковке мятую алюминиевую банку. Трудно поверить, что одна банка, выхваченная ноябрьским ветром из переполненного мусорного бака, способна производить столько шума. Банку с грохотом носит туда-сюда по пустой парковке, словно корабль в шторм.

У меня в подсознании живет образ девушки. Она похожа на Ли Форни, одноклассницу, которая украла мое сердце в двенадцать лет, и вместе с тем еще целую вереницу девушек, в которых я был влюблен в разные периоды своей жизни. Девушка моей мечты одновременно похожа на Селену Гомес и ведущую прогноза погоды по новостному каналу «Каламазу». У девушки моей мечты овальное лицо, очень белая кожа и близко посаженные светло-карие глаза, которые сидят почти у самой переносицы ее вздернутого носика. Волосы у нее светло-русые, точнее, цвета карамели, и гладкие; в моих мечтах их вздымает ветер, и они развеваются вокруг головы. У нее широкая, веселая, беззаботная улыбка.

Она обитает не в самых глубоких фазах сна, не в быстрых снах – там место для моих кошмаров, повторяющихся снов о том, как папаша допивается до смерти или дотла сжигает дом, и мы оба пытаемся оттуда выбраться, но не можем. Нет, та девушка живет в том месте, где находятся легкие сны, где часто размыта грань между сном и явью. Она приходит перед тем, как я засыпаю, и когда я просыпаюсь, прихожу в себя, перехожу от сна к реальности. Ее неземная фигура подплывает ко мне. Она гладит меня по щеке, дотрагивается до моего плеча или тянет меня за руку и шепчет: «Пойдем…» – хотя всегда, всегда, когда я решаю полностью проснуться, она уходит, тает у меня на глазах. Наяву я никак не могу четко представить себе ее волосы, глаза или ее жизнерадостную улыбку, хотя, закрывая глаза, точно знаю, что она вот-вот появится, позовет меня, поманит за собой. «Пойдем…»

В двенадцать лет я впервые поцеловался с Ли Форни. В самый первый и в самый последний раз – именно здесь, в этой кабинке в виде морского змея. Был летний вечер, и карусель, как сейчас, не работала. Парк уже закрылся на ночь. Я взял из дома телескоп; мы сидели на краю пляжа, на песке и смотрели на звезды; я показывал ей Двойное скопление в Персее, туманность Ориона, Плеяды, а она притворялась, будто ей интересно. А может, ей и правда было интересно – не знаю. Мы с Ли дружили с детства; в пять лет вместе играли в классики. Она жила недалеко от нас в доме пятидесятых годов постройки на небольшом участке земли; ее дом был такой же, как мой. Я захватил с собой телескоп – к тому времени, как дотащил его до пляжа, у меня руки отнимались, такой он был тяжелый – потому что обещал кое-что ей показать, кое-что крутое. Я думал, что ей понравится. Не знаю, почему мы не смотрели в телескоп дома. Я подумал, что у воды будет лучше. И ей действительно понравилось. Какое-то время она меня слушала, а потом сказала: «Спорим, я быстрее тебя добегу до карусели». И мы побежали, с трудом передвигаясь по песку. Потом пересекли парковку, перелезли через оранжевую ограду и очутились на сонной карусели. Мы совершенно забыли о телескопе и о ночном небе. Мы, смеясь, упали в кабинку. Я дал ей выиграть, как много раз до того, когда мы бегали от ее дома до моего или от моего дома до ее.

И именно тогда она поцеловала меня сухими, деревянными губами – так целуются двенадцатилетние дети. Для меня с того дня мало что изменилось. Трудно усовершенствоваться в чем-то, если у тебя нет практики. Зато у Ли в то время практики было хоть отбавляй – в этом я не сомневаюсь.

Потом мы долго сидели молча, понимая, что больше уже не будем прежними друзьями; после нашего поцелуя что-то изменилось. Если это можно назвать поцелуем – мы сидели, прижимаясь друг к другу губами, секунды две, не больше.

К тому времени, как мы вернулись на пляж за телескопом, там уже собралась целая компания придурков из баскетбольной команды; они смотрели в телескоп на парочку, которая обнималась чуть дальше на пляже. Быстро оглянувшись на карусель, я тогда еще подумал: интересно, что еще они видели. Когда я попросил вернуть телескоп, они меня обругали. Обзывали меня неудачником и умником. И еще пидором. Они перебрасывали телескоп друг другу, чтобы я его ловил. Потом они сказали Ли: зря она со мной связалась, ведь она может найти кого-нибудь получше. И она почему-то им поверила. Когда я, грустный и одинокий, возвращался домой с телескопом в руках, Ли осталась с теми парнями.

Уже тогда я сознавал свою роль в социальной иерархии. Прошло шесть лет, но в моем положении почти ничего не изменилось.

Ли уехала, те парни уехали. А я по-прежнему здесь, сижу на карусели совершенно один и выслеживаю какую-то недосягаемую девушку; она так же далека от меня, как девушка моей мечты.