Замурованное поколение

Я говорю ей насмешливо:

— Ну конечно, это трудно. А в душе ты, наверно, и сама этого хочешь…

Уязвленная, она выпрямляется.

— Я же тебе поклялась, Алехо! Поклялась, что никогда бы не согласилась, если б знала, кто он такой.

— Ладно. Разве он сразу не сказал?

— Нет. Для чего ему это было надо?

Я пожимаю плечами.

— Ну, не знаю. Некоторые из этих типов думают, что стоит им бросить тебе в лицо свое имя и свой пост…

— Он уже потом это сказал.

Тут мне в голову приходит другая мысль.

— А когда ты уходила, он тебя проводил?

— Нет. Я ушла, пока он спал. Честное слово.

Я смотрю на нее, нахмурив брови. Славная девчонка, но иногда злит меня до умопомрачения.

— Когда-нибудь я тебя поколочу, Рена, поколочу как следует.

— Да? Поколоти. Если тебе этого хочется, я разрешаю.

— На это я не стану просить разрешения. — Я смотрю на часы. — Но сейчас мне надо идти. Должны собраться все наши, и опаздывать я не хочу.

— Так вы снова пойдете туда?

— Да, и будем ходить столько раз, сколько понадобится.

Я быстро целую ее, затем разнимаю ее руки и встаю во весь рост посреди залитой светом комнаты. Она одним прыжком соскакивает с постели вслед за мной.

— Постой! Я пойду с тобою…

Наверно, я разинул рот, потому что она расхохоталась и воскликнула:

— Ну и комик!

— Еще бы! А что я скажу ребятам, когда они увидят меня с тобой?

— Вот как?.. Не хочешь ли ты сказать, что стыдишься меня?.. — Она наступает, лицо ее перекошено. — Я же тебя исцарапаю!

— Не говори ерунды. Кто это может стыдиться такой сногсшибательной девицы!

Польщенная, она улыбается.

— Ты в самом деле считаешь, что я сногсшибательная? Да?

— Даже слишком. Но все-таки как я им объясню?..

— Не надо ничего объяснять.

Я снова гляжу через ее плечо на часы.

— Да и поздно уже. Мы собираемся в двенадцать, осталось всего двадцать минут.

— Мне хватит десяти, чтобы одеться.

— Ну да!

— Когда захочу, я все делаю быстро, вот увидишь. Ты еще меня не знаешь.

— До Университетской площади трамвай идет пятнадцать минут.

Она решает эту проблему в мгновение ока.

— Возьмем такси. Плачу я.

Она решительно отходит от меня, а я пальцем показываю на часы.

— Даю тебе ровно десять минут. Если без четверти двенадцать ты не будешь готова, уйду один.

— Буду готова раньше.

Она бросается в ванную; я иду за ней, подхожу к двери, но не вхожу. Открывая кран над умывальником, она говорит:

— Мазаться не буду.

Ловко намыливает лицо, чтобы смыть остатки кремов и лосьонов, мгновенно вытирается, возвращается в спальню и открывает шкаф.

— Что ты на меня так смотришь?

Смешными движениями в четыре приема натягивает трико; берет пояс и тут же отбрасывает.

— Не буду надевать чулки.

— Конечно, не надо. Никто раздевать тебя не будет.

— Глядите, какой шутник!..

Не трогаясь с места, я смотрю, как она причесывается. Не стоило труда, потому что, когда она заканчивает, голова у нее совсем растрепанная. Строит лукавую мину.

— А ты не подумала, что тебя могут упрятать за решетку?

Она бежит к шкафу, вытаскивает желтое платье с короткими рукавами и неглубоким вырезом.

— Никогда еще не хватали женщин…

— Это ничего не значит, они могут начать это делать сегодня или в любой другой день.

— Еще бы! Когда вы сами лезете на рожон…

Надевает платье снизу, как брюки, и натягивает до плеч.

— Застегни мне пуговицы на спине.

Я неловко застегиваю на ней платье.

Она лезет под шкаф и тянет руку к одной из многочисленных пар туфель.

— Если ты будешь вертеться, мне не застегнуть…

Выпрямившись, она продолжает вертеться, теперь пробует надеть туфли кремового цвета на среднем каблучке. Спрашивает:

— Который час?

Я застегиваю третью, последнюю пуговицу, гляжу на часы.

— Осталось семнадцать минут.

— Вот видишь? Я готова. — И она оборачивается ко мне, делая пируэт. — Ну как? Ненамазанная, я наверняка похожа на шимпанзе, да?

— Конечно, как тебя увидят, так и отправят в зоопарк.

— Противный! Я чуточку подведу губы, но…

— Только быстро. Я не хочу прийти к шапочному разбору.

Бросившись к зеркалу, она хватает губную помаду.

— Я никуда еще не опаздывала.

Проводит помадой по губам, бросает карандаш на столик, состроив забавную гримасу, затем растирает краску пальцами. Наконец облизывает их. Я смеюсь.

— Вкусные?

— Попробуй!

И подставляет мне губы. Я обнимаю ее, она кладет руки мне на плечи. Губы у нее теплые, нежные и ласковые, от них не хочется отрываться.

— Может, хватит, а?

— Ты сама позвала.

Она опускает руки, но потом снова касается моих щек, долго их гладит, и выражение ее глаз меняется. Смотрит на меня в упор.

— Я люблю тебя, милый.

— Да.

— Тебя одного. Хоть и встречаюсь с другими.

— Да. А почему?

— Почему встречаюсь с другими?

— Нет, почему любишь меня?

— А ты?

— Наверно, потому, что ты первая настоящая женщина в моей жизни.

Она отводит руки, качает головой.

— Ты у меня мастер задавать вопросы. — И, помолчав, добавляет: — По правде говоря, эта причина ничем не хуже других.

— Но ты же мне не ответила…

— А я не знаю. — Берет меня за запястье и смотрит на часы. — Может, пойдем?

И направляется к двери; перед дверью я напоминаю:

— Ты не берешь с собой ключ?

— Разве ты меня не проводишь?

— Ты что думаешь, мы идем на танцы?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Дело может кончиться плохо.

Она берет ключ, но не знает, куда его девать, не идти же туда с сумочкой.

— Положи к себе в карман.

— А если меня сцапают, а? Ты какая-то бесшабашная.

— Ладно, я оставлю его в привратницкой.

На ходу отдает ключ привратнице, и та улыбается ей льстиво, чуть ли не церемонно. Улыбка эта щедро оплачивается в конце месяца.

— Теперь надо поймать такси.