Четыре четверти пути [Сборник]

Я хочу видеть этого человека!

Трудно забыть трогательную дружбу Брусенцова и его верного Абрека в картине «Служили два товарища». Лошадь буквально ходит за ним по пятам. А когда корабль, на котором белая армия бежит в эмиграцию, отходит от причала и брошенная своим хозяином лошадь мечется по опустевшей набережной, а затем вдруг бросается в море и плывет за пароходом, Брусенцов подносит пистолет к виску…

Каскадеры хорошо представляют себе, как трудно поставить такой эпизод. Ведь лошади избегают морской воды, а в этой обстановке животное хорошо понимало, что если прыгнуть с причала в воду, то обратно не выберешься. На причале никого не было, никто не заставлял лошадь прыгать в море, и если она это сделала, то только в результате дрессировки, а я бы сказал — из любви к человеку. А что это значит — приучить к себе лошадь? Это надо с ней общаться постоянно, кормить с ладони сахаром, проявлять заботу и ласку. А ведь артист не находился все время на съемках — он периодически улетал в Москву играть спектакли, — и конь отвыкал от него. И все же Абрек решился на этот «трюк». Те, кто близко общается с лошадьми, знают, что это умное, благородное, храброе и самоотверженное животное, которому можно доверить свою жизнь. Когда я думаю об этом случае, мне приходит на ум народная мудрость: «Если тебя любят животные — ты хороший человек»…

Однажды Высоцкий пришел ко мне домой в сопровождении симпатичного молодого человека. Было ему шестнадцать лет, столько же было моему сыну Косте. Юноши начали общаться, но обнаружилось, что Игорь говорит только по-французски. Это был сын Марины Влади, приехавший на лето в нашу страну. Бросалось в глаза, что Игорь души не чает в Володе, постоянно обращается к нему с вопросами и они что-то оживленно обсуждают.

Когда стали рассматривать мой фотоархив кинотрюков, у Игоря загорелись глаза. Костя комментировал фотографии, а Володя быстро переводил на французский.

За обедом Володя сказал:

— Игорь пробудет в Союзе все лето. У нас с Мар просьба к тебе: нельзя ли занять парня каким-нибудь мужским делом, а то, понимаешь, в его парижском пансионе чувствуется «тлетворное влияние Запада» — мальчишки начинают курить марихуану, и мы опасаемся, как бы он тоже не свихнулся.

В то время в Средней Азии предстояли съемки картины о басмачах, и я предложил взять Игоря с собой, если Володя устроит поездку. Так и решили, но потом возникли какие-то сложности и поездка не состоялась.

В помять об этой встрече остались фотографии Володи, сделочные Костей в тот день.

В начале 1980 года мы случайно встретились на «Мосфильме». Он сказал, что собирается пригласить меня на Одесскую киностудию, где в качестве режиссера-постановщика будет снимать новую версию картины «Зеленый фургон». На том и расстались…

25 июля 1980 года, приехав в Москву по делам Олимпиады, я узнал, что ночью умер Володя…

Похороны были назначены на 28 июля, но в этот день в Ленинграде должно было состояться важное мероприятие, и я вынужден был уехать, не простившись с Владимиром Высоцким. Приехав, узнал, что мероприятие отменили.

Этого я не прощу себе никогда.

Герман КЛИМОВ

Помню

С Высоцким я познакомился в начале 1970 года во время работы над фильмом «Спорт, спорт, спорт». Картина была уже снята, материала было море. Шел самый ответственный период — период монтажа, работы с композитором Шнитке, поиск неординарных, максимально выразительных ходов, которых требовал сам экспериментальный характер фильма. Кто смотрел его, помнит, что он построен по принципу мозаики, по принципу, как определил его режиссер фильма Элем Климов, «гармонической эклектики». Тут и хроника, и интервью, и документальный портрет, и съемки скрытой камерой, и репортаж, и реставрация под хронику, и разножанровые игровые эпизоды. Все это переплетено весьма причудливо, и все это должно скрепляться сложно выстроенной, но единой мыслью. Задуман был и отдельный эпизод — некий философско-поэтический диалог о спорте, столкновение двух взглядов, но не прямое, плоскостное, — а создающее в замысле объем. Один поэт, говоря о реалиях спорта, о его вышибающих искры парадоксах, ведет свою линию наступательно, жестко и зло, другой, не вступая с ним в полемику, отвечает возвышенно и косвенно, говорит о духовной подоплеке поражений и побед, о потаенной сути спорта, который в сконцентрированном виде и есть сама жизнь.

Кандидатуры поэтов мы определили почти сразу: Высоцкий и Ахмадулина. Оба так же сразу согласились.

Высоцкий к моменту знакомства был для меня, конечно, легендой.

В нашей спортивной среде не было тогда видео, которым развлекают сейчас не только чемпионов, но и мало-мальски стоящие команды, а был магнитофон. Обязательно у кого-нибудь да был.

Я помню долгие дождливые вечера на сборах, комнаты, в которые стягивались на хрипловатый низкий голос, пока не забивали их битком. Но громко не включали — ореол загадочности, запретности, странной, не в ладу с законом судьбы витал и здесь. К тому же песни его были так непохожи на то, что потоком лилось из репродуктора… Особенно нравились его сказки, «SOS», «На нейтральной полосе», песня про боксера… долго перечислять. Никто толком о нем не знал, слухи же ходили самые дикие. Когда мы, наконец, поверили, что он актер Таганки, было чуть ли не разочарование.

И вот знакомство. Встретились дома у Элема, с которым Володя был в самых добрых отношениях. Прошло несколько минут — и волнения моего как не бывало. Доброжелательный и веселый, мгновенно схватывающий суть дела, он быстро понял, чего от него ждут, и вскоре с азартом накинулся на меня — ему надо было знать про спорт все! Сначала разговор шел по моему сценарию — я выкладывал свои домашние заготовки, говорил о том, про что много думал, что было главным для меня. Прозы спорта почти не касался. А она-то его как раз и интересовала больше всего. Он очень подробно расспросил про прыжки в длину, что такое заступ и почему с заступом прыжки у меня, как назло, самые дальние. Страшно заинтересовался, что все прыгают с левой ноги в высоту, а левши только с правой. Какая психология у марафонцев и чем она отличается от психологии спринтера. И так далее. Цепкость его меня потрясла.

Мы с ним встречались еще пару раз, говорили подолгу. Потом он куда-то уехал, потом на несколько дней пропал. Сроки жали уже нещадно. Наконец звонок: все, завтра встречаемся с тобой и работаем всю ночь. И назавтра «ушел в пике», как он сам говорил. Ждать уже было нельзя, эпизод сделали без него. Потом он пришел, страшно переживал, винился. И удивительно — ни я, ни Элем, который необязательности в работе не прощает, на него не обиделись. На него почему-то невозможно было всерьез обижаться — он все делал искренне. Не хитрил, не ловчил, а если отдавался чему-то, работе ли, страстям, — то от души и с размахом. И естественно, что наше знакомство на этом не кончилось.

Я не буду говорить об актере Высоцком, хотя видел, наверное, все его роли и в театре и в кино. Об этом писали много и точно.

Чем был вызван такой острый интерес Высоцкого к спорту? Не только тем, я думаю, что он был любопытен и жаден до жизни во всех ее проявлениях. Спорт ему был близок, он чувствовал его нутром. Сам характер его дарования был спортивен: стих мускулист, сжат, действие его стремительно, мысль упруга.

Многие деятели искусства трактуют свое пренебрежение к спорту с неких высоколобых, чуть ли не с идейных позиций, как к занятию низкому. Это клише, которое стало будто бы хорошим тоном, скрывает чаще всего некую внутреннюю вялость. Если это писатель, то писания его рассудочны и скучны, если режиссер — то построения его претенциозны и надуманны, а актеры у него какие-то замороженные.

Высоцкий мне напоминал бомбу с заведенным часовым механизмом, которая должна взорваться, но когда — не знал никто, а подчас и он сам. Но вот взрыв — но это лишь сигнал, стартовый выстрел. Далее Володя — спринтер в беге на длинную дистанцию: вот, кажется, все уже, невозможно держать такой темп, но приходит и второе, и третье, и десятое дыхание…

Я слушал и других бардов, их концерты на дому. Обычно через час начинаешь томиться — все уже ясно, ты имеешь четкий портрет и певца, и поэта, и музыканта, и человека. Высоцкий не отпускал тебя порой и три, и четыре часа. Ни магнитные пленки, ни телевидение не дают полного представления о том «сеансе магии», в который ты волей-неволей бывал вовлечен. Буквально на второй-третьей песне начиналась морока — все твои внутренние барьеры ломались, ты погружался в какое-то мощное поле и без попыток сопротивления, почти не выныривая, жил совершенно особой жизнью. Он делал с тобой, потрясенным, все, что хотел: заставлял хохотать, сжимал сердце, бередил душу.

Ты откликался на каждое слово, жил почти в том же напряжении, что и он. Некоторым становилось физически не по себе.

Тогда я почувствовал, а теперь, спустя годы, понял, что ничто, никакие умные слова, никакие красивые мелодии не войдут в тебя, не потрясут, не наполнят кислородом душу и ум, если не будет этой мороки искусства, этой беспощадной, захватывающей тебя власти художника. Музыканта ли, режиссера, писателя или живописца. Чтобы увлечь человека, надо как минимум самому быть увлеченным, а лучше «больным» предметом разговора. Иначе состоится светская беседа, для нервов необременительная. Не более.

Высоцкий, впрочем, мог быть и светским, да еще каким: он точно чувствовал людей и настроение компании, много шутил, очень смешно показывал или пародировал кого-нибудь, никогда на моей памяти не ломался, когда его просили петь. Особенно мне запомнился один из мартовских вечеров 1970 года — день рождения Ии Савиной. Гост, ей было немного, сидели очень тепло и, что называется, душевно. Володя был в ударе, пел часа три, но не подряд, а с перерывами, с разговорами, то включая, то выключая свое высокое напряжение. И опять была эта магия и страх, что у него вот-вот порвутся жилы, порвется голос. Он был как-то особенно возбужден и вскоре выяснилось почему: он придумал свою концепцию «Гамлета» и в конце вечера начал очень увлеченно и подробно ее рассказывать, — это был моноспектакль. Краем глаза я отметил, что кто-то пишет на магнитофон, но кто — сейчас не помню. Рассказ был долгий, час поздний, стол начал разбиваться на фракции, а потом и редеть. Володя прощался, почти не прерывая рассказа, и продолжал свой монолог на той же высокой ноте озарения. Видно было, что этот будущий спектакль главное его дело. На вопрос «когда?» он усмехнулся: придумать-то придумал, но теперь предстоит самое сложное — убедить Юрия Петровича, что придумал это сам Юрий Петрович. Только тогда он увлечется постановкой.

Мы договорились работать этой ночью, куда-то ехать, однако сильно пересидели всех гостей и вышли на улицу в четвертом часу. Помню долгое ожидание такси и долгую поездку через всю ночную заснеженную Москву. Говорили о спорте, о сценарии, Володя сказал, что тоже пишет сценарий, — судя по его рассказу, это должен был быть весьма хитроумный психологический детектив, действие которого происходит в поезде, — он был увлечен им так же, как и песнями, которые тогда у него были в работе. Они еще не сложились в стихи, ясна была лишь их концепция, которую он и излагал сжатой прозой. Один такой замысел ему самому очень нравился, — на ту же тему, что и песня Ножкина «А на кладбище все спокойненько…», впрочем, и песня почти готова. Снова заговорили о Таганке, о знакомых актерах. Внезапно он погрустнел, замолчал и отвернулся к окну машины. Устал, решил я, мыслимое ли это дело быть в таком напряжении столько часов.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь по-настоящему друзей у меня нет…

Мы виделись еще не раз, но запомнился почему-то этот его голос, боль, с которой это было сказано, запомнился грустный его профиль на фоне темной, тихой, скользящей мимо Москвы.

Давид ТЫШЛЕР

Разведка боем

По приглашению кинорежиссера Александра Митты являюсь в съемочную группу «Арап Петра Великого», и меня ему представляют. Драки, под которыми подразумеваются фехтовальные и рукопашные бои, он сам ставить не умеет и посетовал на это другу, актеру театра «Современник» Игорю Кваше, а тот настоятельно рекомендовал обратиться именно ко мне.

Любимый мой Кваша, вспоминая совместную работу над «Балладой о дуэли» в спектакле «Сирано де Бержерак», видимо, аттестовал меня по полной программе. Выходит, получаю полную свободу, но хуже этого ничего не может быть. Ведь чтобы приступить к боям, нужно за что-нибудь ухватиться. Поэтому скромненько прошу главного режиссера хотя бы в общих чертах обрисовать территорию сражения, начальную и конечную диспозицию враждующих сторон, примерное количество действующих лиц, спортсменов или профессиональных актеров, ну и, конечно, чем бои для них должны кончиться.

При переходе к делу натянутость атмосферы знакомства исчезает, Митта подводит меня к столу и с легкостью профессионального художника набрасывает на листах план фойе дворянского особняка, расположение вооруженных лиц и т. д.

Нам, спортсменам — исполнителям ролей челяди графского особняка, поручается построить продвижение главного героя по лабиринтам дома под давлением наседающих вооруженных чем попало слуг, обозначить схватки с родственниками хозяина и завершить весь скандал поединком непрошеного гостя с самим графом, которого ему разрешается проткнуть. А куролесить по чужому дому со шпагой в руке предназначается Владимиру Высоцкому, который, по словам руководителей съемочной группы, уже не раз фехтовал в спектаклях.

Подбор спортсменов на амплуа слуг и сражающихся родственников, в том числе и женщин, отыскание опасных предметов для рукопашных поединков, обучение действующих лиц, включая двух актеров, поручается мне. Все это можно решать со вторым режиссером.

Я спешу уточнить, кто же скрестит шпагу в основном поединке с арапом. Оказывается, актер на роль графа еще не подобран, так как бывшие на кинопробе главному не показались. Спешу напомнить важность учета фехтовального опыта на этой процедуре и между прочим заявляю, что среди старых актеров «Современника» есть Юрий Комаров, игравший Вальвера в спектакле «Сирано де Бержерак». И буквально через несколько дней с радостью узнаю о его вызове на просмотр и утверждении в качестве второго дуэлянта.

С Юрием Комаровым нет проблем, восстанавливаем личную связь и договариваемся о репетициях. А с Владимиром Высоцким встреча пока не получается, он перегружен, да и ближайшие съемки у него на выезде. Поэтому начинаем пробовать общий план боя без него, сделав соответствующую по габаритам рабочую замену в лице одного из фехтовальщиков. Убиваем тем самым сразу двух зайцев. Экономим силы и время самого Высоцкого в предсъемочные дни, а кроме того, страхуемся. Вдруг герой фильма по какой-либо причине не захочет или из-за травмы не сможет полностью включиться в схватки. Тут подготовленный дублер и пригодится.

Выходим на съемочную площадку, пробуем варианты, осваиваем позиции. И вот уже общая схема боев уточнена, несколько раз прошлись по ней, отработали отдельные схватки и соединения между ними. Вроде бы получается все гладко. Противники арапа прекрасные спортсмены, часть из них даже мирового класса, и, естественно, всю эту черновую работу делают пока не в полную силу, сосредоточившись в основном на том, чтобы не перепутать последовательность действий. Однако общее руководство репетицией за помощником Митты, режиссером-стажером, а его не удовлетворяет исполнительская сторона дела.

— Ну что это за поединки? — восклицает вдруг он. — Где темп, темперамент? В бою человек двигается стремительно, бурно реагирует на каждое движение противника. С вас же этого не чувствуется. А мне говорили, что в съемочной группе есть даже чемпионы СССР!

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — объясняем ему, — когда начнется съемка, все сделаем как надо.

— До нет же, вы не сумеете проявить себя полностью, если заранее не прочувствуете остроту боя!

Участники поединков заполнили лестницу, фигурные перила которой были сделаны из папье-маше. В середине пролета стоял Александр Литов, рапирист, мастер спорта международного класса, изображающий слугу с допотопным копьем в руках. Режиссер отодвинул в сторону спортсмена, дублирующего Владимира Высоцкого, выхватил у него шпагу и, воскликнув: «Посмотрите, вот как надо!» — бросился наверх.

Ахнуть никто не успел, как Саша Литов парировал копьем удар шпаги бесстрашного режиссера и тот, круша перила лестницы, кувырком полетел вниз! Следом за ним по инерции упал и Саша.

Все видевшие эпизод буквально замерли. Но после внушительной паузы раздался громкий смех и немного отлегло от сердца. Хорошо, что ребята заранее позаботились постелить с наружной стороны лестницы толстые маты. К счастью, оба «шутника» упали прямо на них.

Режиссер поднялся несколько смущенный и, одергивая свитер, пробормотал:

— Ну, это было немного слишком… но, в общем, все понимают, чего я хотел?

Вызвали ремонтную бригаду, исправили повреждения, но больше в полную силу или, как говорят артисты балета, «в полную ногу» репетировать никто не просил. Весь темперамент был сохранен для съемочных дублей.

Остается теперь добиться рабочей встречи с Владимиром Высоцким, чтобы получить объективную информацию об уровне его фехтовальной подготовки, восстановить, если нужно, утраченные навыки, о затем разучить персонально подготовленные для него приемы ведения боя на рубяще-колющих шпагах.

вот однажды узнаю, что Высоцкий в гримерной, «пристреливается» к своей роли. Предстояло знакомство с сильной личностью. А это само по себе сродни предсоревновательным ощущениям.

Входим в тесное помещение, набитое народом. В нескольких креслах актеры, и вокруг каждого колдует человек в белом халате.

Вся процедура знакомства разыгралась в несколько секунд, но у меня ощущение человека, повисшего в воздухе. Поэтому, не видя повода промычать хотя бы слово, в качестве выхода из положения сажусь на соседний свободный стул и поворачиваюсь к Высоцкому.

Пауза затягивается, ибо я пришел не ради интереса к процедуре выбора грима для арапа Петра Великого. Тогда начинаю говорить о предстоящих для него боях и получаю односложный ответ:

— Слыхал.

Продолжая, вставляю, что дело это ему, видимо, знакомо, а Митта видел его дравшимся в спектаклях и, конечно, знает о его интересе к фехтованию на шпагах еще в театральной студии. А собеседник продолжает в том же ключе:

— Приходилось в руках держать.

Затем перехватывает инициативу в разговоре и начинает «доставать» вопросами.

— Давно этими постановками занимаетесь?

— Нет, — отвечаю. — По случаю, в театре «Современник» обучал актеров дракам в спектаклях. Ну а потом пробовал несколько раз и в кино.

— А самому, как, приходилось драться в соревнованиях?

— Конечно, не без этого. Участвовал в шести мировых первенствах, дважды в олимпийских играх.

В ответ оба раза ни слова, мимики ноль, только небольшой утвердительный кивок подбородком вниз: слышу, мол. Разговор же по делу, правда короткими репликами, в промежутках постоянно ведется между ним и гримером. Да и понятно, ведь они работают.

Собираюсь перейти к главному, говорю, что сейчас преподаю в институте физкультуры, а по профессии я тренер и долго работал с фехтовальщиками ЦСКА. И тут же вопрос:

— А ученики есть? Сильные бойцы?

— Да, тренировал фехтовальщиков на саблях Марка Ракиту, Виктора Сидяка, Виктора Кровопускова, а на рапирах Марка Мидлера, в общем, еще многих, только послабее этих.

А в ответ получаю:

— Слышал про них.

Тут он поворачивается ко мне, спрашивает, есть ли домашний телефон, записывает его и обещает найти сам через несколько дней, как только немного освободится. Без какой-либо дежурной улыбки протягивает руку, спрашивает, как зовут, предлагает общаться, если не возражаю, без церемоний.

Слово артист сдержал. Позвонил домой и пригласил на просмотр отснятых ранее кадров. И вот спешу на студию, а затем ищу его в просмотровом зале, где идет прогон законченных на выезде эпизодов фильма. Только вхожу в затемненное помещение, пытаюсь, стоя в дверях, осмотреться, замечаю в последнем ряду Высоцкого. Он встает и, как показалось, немного торжественно представляет меня сидящей рядом женщине:

— Знакомьтесь, моя жена Марина.

Обменялись обычными в таких случаях репликами и все внимание переключили на экран. Сев на место, стараюсь не вертеться, хоть жуть как хочется всмотреться в Марину Влади.

Когда зажгли свет, мы двинулись к выходу, Марину обступили, и я оказался в стороне. Но главное в другом. Проблема, ради которой мы встретились, как бы отошла на второй план. И тут она уже посматривает на часы и, похоже, предлагает мужу ехать домой. Тогда быстро, обращаясь только к Владимиру Высоцкому, говорю:

— Нам сегодня нужно обязательно походить по декорации парадной лестницы, где ступеньки «живут» под ногами, а искусственные перила картонные, чтобы чувствовать себя свободно во время съемки. Иначе возможны травмы.

Не говоря ни слова в ответ, Высоцкий отдает Марине ключи от машины, и мы долго прохаживаемся вдоль и поперек лестницы, имитируя будущие поединки. При этом я играю за каждого из противников, а актер пробует и, видимо, осмысливает свое место и действия на съемочной площадке, представляя их в кадре. Я посвящаю своего «ведомого» в рабочую схему боя, заготовку, сделанную фехтовальщиками. Когда Высоцкий освоился на лестнице, градом посыпались вопросы. Хочет знать, чем диктовался выбор последовательности всей серии эпизодов, используемых в схватках видов холодного оружия и бытовых предметов, учитывался ли внешний типаж спортсменов и так далее.

На «допросе» мне нелегко, так как многое не подвластно специалисту фехтования. Принципов развития сценического действия, тем более с учетом особенностей кинодраматургии, в институте физкультуры не проходили. Да еще, похоже, за мной с пристрастием наблюдают.

Выбирая самое лучшее, выдаю все как есть. И не вертясь заявляю, что скомпоновано сражение на уровне обычного здравого смысла, а приемы владения орудиями «убийства» основаны на опыте преподавания рукопашного боя в Советской Армии.

Обратной связи нет, просто информация принята к сведению. Затем Высоцкий замечает лежащие в стороне шпаги, по собственной инициативе скрещивает одну из них с моей, и еще час продолжаем «знакомиться». У меня, признаться, когда брал клинок, шевельнулась мысль вроде, посмотрим, каков ты с оружием в «злодейских» опытных руках, но тут же сосредоточился на поединке, ведь это сложно и ответственно — тренироваться без масок и других защитных средств.

После первых же упражнений замечаю, что ученик чрезвычайно собран. Несостоятельным быть не хочет, даже внешне это заметно. Глаза округлены, брови сдвинуты, лицо застыло. В репликах ершист. Ему нелегко, ситуация неординарная, почти, как говорится, форс-мажорная.

Быстро ищу главные недостатки. Видимо, с методом индивидуального урока не сталкивался, иначе говоря, персонально с педагогом фехтовать не приходилось. Когда учился в студии, действовал в парах, где как бы зеркально видел себя в противнике. А тут нужно делать атаки на «маэстро», снявшего пиджак, колоть и рубить, казалось бы, беспечного человека, применять защиты, названия которых он, естественно, забыл.

Виду не показываю, но меняю тактику. Упрощаю начальную фразу схваток, начинаю их с повторения хрестоматийного приема, известного каждому, кто изучал фехтование, даже сценическое, а затем, используя систему подготовки мастеров спортивного единоборства, делаю небыстрые, но односложные нападения, а избранная методика позволяет ему точно парировать атаку и совершать попытку ответного укола. Таким образом, экспромтно, отдельные схватки начинают походить на многоактные боевые эпизоды, не хуже, чем во франко-итальянских кинобоевиках.

Срочно также начинаю создавать ученику ощущение безопасности — мол, не попадем друг в друга, если будем соблюдать дистанцию и действовать на основе зрительных реакций, отбрасывая при этом крамольные мысли «дай-ка сделаю еще это», которые противник предугадать не в силах. Фехтовальный педагог — профессионал, и если все идет «по закону», в партнера, естественно, не попадет и от его клинка отобьется. Делаю все возможное, чтобы к подобному выводу он пришел сам и чтобы с этим пришло ощущение собственной обучаемости.

Здесь же рассуждаю о возможных вариантах действий противников, как бы для того, чтобы время даром не пропадало, раскрываю сущность поведения человека в поединке на холодном оружии, которое во многом одинаково как на войне, так и в спортивном единоборстве.

Минут через пятнадцать-двадцать, когда он освоился и понял, что провала не будет, начинаю подбрасывать безобидные шуточки, в том числе и по отношению к себе. Атмосфера разряжается, и устанавливается фон дружеского общения. Оба охотно принимаем его и в дальнейшем, даже в, казалось бы, серьезных высказываниях нередко присутствовал юмористический подтекст.

Нужно признаться, эта пара часов и мне далась нелегко. Поддавшись накалу хоть и учебного, но единоборства оружием, видимо, под влиянием нешуточного отношения противника к схваткам, увиденной его готовности постоять за свою мужскую честь весь урок не мог отделаться от звучащего во мне голоса поэта:

Вот 6:00 — и вот сейчас обстрел, — Ну, бог войны, давай без передышки Всего лишь час до самых главных дел — Кому до ордена, а большинству — до вышки.

Моментами отвлекаюсь, обмениваюсь с учеником репликами, а тут вновь и не раз как наваждение:

Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны

После тренировки вывод однозначен и он обоюдный, но не говорим об этом. Оснований для беспокойства нет, актер справится с подготовленной для него программой.

Сидим потные, усталые и рассуждаем, а я использую созданные предпосылки и начинаю психологическую подготовку ученика к предстоящим трудным поединкам. Незаметно, с пристрастием наблюдаю за собеседником и вижу, что он не только доволен, но и удивлен, что столь удачно действовал шпагой, хотя и не показывает этого. Ведь знает — много лет не фехтовал. Я же с серьезным видом рассуждаю о прочности спортивных двигательных навыков, так как человек, умеющий плавать, кататься на коньках или велосипеде, даже после двадцатилетнего перерыва сумеет это сделать.

Правда, с фехтованием, тем более выученным на актерском уровне, несколько сложнее, но это уже не для него. Объективно я честен, и заподозрить в умышленном завышении оценки меня сегодня нелегко. Он действительно показал себя не только двигательно подготовленным, имеющим развитую мускулатуру, но и обладающим хорошей зрительномоторной реакцией, а главное — смелостью и отсутствием суетливости, что нередко бывает с человеком, взявшим в руки оружие, особенно после большого перерыва.

Уходя из павильона, заговорили о театре. Я признаюсь, что видел его только в кино и, к сожалению, ни разу в спектакле. Тут же принимаю приглашение на «Пугачева». Договариваемся — билеты будут у него, и мы с женой получим их при встрече перед представлением.

И вот спустя несколько дней входим в Театр на Таганке через служебную дверь и дежурная вызывает к нам Владимира Высоцкого. При встрече я первый говорю:

— Здравствуй, Володя. Знакомьтесь. Это моя жена Марина.

Он слегка поклонился, повернулся к жене, на мгновение задержал взгляд на ее лице, затем озорно заулыбался, поднял руку на уровень лица со сжатым кулаком и с шуточной угрозой в мою сторону произнес:

— Ну, Тышлер, и оторвал же ты себе Марину.

Высоцкий рассказал немного о предстоящем спектакле, о роли Хлопуши, которую он исполнял. А уходя к себе, пригласил зайти после спектакля за кулисы.

И вот интересный вечер подходит к концу. Мы с женой в служебном фойе театра. Идет обмен впечатлениями. Высоцкий разговаривает несколько живее обычного, подвижен, жестикулирует. Мы говорим, что не могли заранее представить, как получится спектакль, созданный на основе известных стихов.