Тайна мистера Визеля

— Все это прекрасно, — сказал я, — но ведь, чем глубже вы спуститесь, тем меньше можно будет увидеть. При таком давлении исключается возможность наличия пещер, через несколько километров останется только сплошная масса, все более и более плотная.

— Возможно, — согласился профессор. — Но все же можно сделать немало выводов уже из самого характера проникновения луча. Впрочем, увидим.

Это происходило 4 месяца назад, а вчера я видел результаты его исследований. Когда я приехал по его приглашению в лабораторию, профессор был явно возбужден, но не делал ни малейших намеков на открытие, если он открыл что-нибудь. Он показал мне свою усовершенствованную аппаратуру и вытащил приемники, обычно погруженные в жидкость. Микрофоны были теперь гораздо чувствительнее, и это одно помогло удвоить радиус действия, независимо от роста мощности передатчика. Странно было смотреть на медленно вращающуюся стальную конструкцию и сознавать, что в этот самый момент она исследует области, навсегда недоступные для человека, несмотря на их близость.

Когда мы вернулись в кабину с наблюдательными приборами, профессор был странно молчалив. Он включил передатчик, и хотя тот находился метрах в ГО от нас, я ощутил неприятную вибрацию. Потом экран осциллоскопа засветился, и медленно вращающийся луч нарисовал картину, уже столько раз виденную мною, но она была гораздо резче, благодаря повышенной мощности и чувствительности аппарата. С помощью регулятора глубины я направил аппарат на туннель метро, видимый ясно, как темная полоса на бледно светящемся экране. Пока я смотрел, полоса вдруг наполнилась словно туманом, и я понял, что вижу пробегающий поезд.

Потом я начал опускаться все глубже.

Хотя я видел эту картину уже много раз, впечатление было каждый раз непривычным: странно видеть проплывающие светлые массы и знать, что это глубоко погребенные обломки скал, вероятно, принесенные ледниками 50 000 лет назад. Клейтон составил карту, по которой мы могли теперь опознавать различные пласты по мере их появления; и я увидел вдруг, что верхние слои уже остались надо мной и что я погружаюсь в огромную линзу глины, которая собирает и сохраняет в себе весь запас воды, доступный для артезианских скважин нашего города. Вскоре я миновал и ее и начал погружаться в скалистую основу свыше, чем в километре над поверхностью.

Изображение оставалось все время четким и ясным, хотя видеть было почти нечего, так как структура грунта менялась теперь мало. Давление приближалось к 1000 атмосфер, вскоре всякие пустоты окажутся невозможными, так как даже скала начнет становиться текучей. Я опускался километр за километром, но по экрану проплывал теперь только беловатый туман, прерывавшийся чем-либо лишь изредка, когда эхо отражалось от какого-нибудь более плотного слоя. Чем глубже, тем такие перерывы становились реже; возможно, что они становились такими мелкими, что я перестал различать их.

Масштабы видимого изображения становились, разумеется, все меньше. Его радиус составлял уже много километров, я вдруг почувствовал себя, как летчик, глядящий с огромной высоты на непрерывный покров облаков. На мгновение у меня закружилась голова при мысли о бездне, в которую я смотрю. Не думаю, чтобы мир у меня под ногами когда-нибудь показался мне вполне прочным.

На глубине километров 12–15 я остановился и взглянул на профессора. С некоторых пор на экране не было никаких перемен, и я знал, что здесь породы слились в бесформенную сплошную массу. Я быстро подсчитал в уме, и меня проняло дрожью, когда я понял, что там, где я нахожусь, давление составляет нс менее 5 тонн на каждый квадратный сантиметр. Луч обращался теперь очень медленно, так как слабому эху требовалось несколько секунд, чтобы вернуться с этих глубин.

— Поздравляю вас, профессор, — сказал я. — Это поистине крупное достижение. Не думаю, чтобы с этого уровня и до самого центра Земли еще могли произойти какие-нибудь изменения.

Он ответил мне кривоватой улыбкой.

— Идите дальше, это еще не конец.

Его интонация озадачила меня и вызвала тревогу. С минуту я напряженно присматривался к нему. Черты его лица были едва видны в голубовато-зеленоватом свечении экрана.

— Как глубоко идти? — спросил я, снова начиная свой нескончаемый спуск.

— До 22 километров, — коротко ответил он.

Мне хотелось узнать, как он мог определить это, ибо последние явные следы, какие я заметил, находились на глубине 12 километров. Но я продолжал спускаться сквозь скалы, а луч обращался все медленнее, так что в конце концов на один оборот у него уходило почти 5 минут. За плечами у себя я слышал тяжелое дыхание профессора, и однажды спинка моего стула скрипнула, когда он сжал на ней пальцы.

Потом на экране стало вдруг что-то появляться. Я наклонился, присматриваясь, не зная, не вижу ли первые признаки металлического ядра Земли. Луч с убийственной медлительностью повернулся на 90°, потом на 180°. А тогда…

Я вдруг вскочил, крикнул «Боже мой!» и взглянул профессору в лицо. Только раз в жизни я испытывал такое потрясение — 15 лет назад, когда случайно включил радио и услышал, что была сброшена первая атомная бомба. То было так неожиданно… А это — еще хуже, ибо непонятно. На экране появилась сетка из тонких линий, перекрещивающихся и составляющих рисунок совершенно симметричной решетки.

Я помню, что долгое время не мог произнести ни слова, так как луч успел совершить полный оборот, пока я стоял так, пораженный неожиданностью. Потом профессор заговорил тихим, искусственно спокойным голосом:

— Я хотел, чтобы вы сами увидели это собственными глазами, прежде чем я скажу что-нибудь. Действительный радиус изображения сейчас — 50 километров, а каждый из этих прямоугольников имеет в длину 3–5 километров. Прошу заметить, что вертикальные линии несколько сближаются, а горизонтальные — несколько изогнуты. То, что мы видим, — это часть огромной системы концентрических кругов, ее центр должен находиться значительно севернее, где-то в районе Кембриджа. Как далеко тянется эта система в другую сторону — неизвестно.

— Но что это такое, ради всего святого?

— Очевидно, искусственное образование.

— Абсурд! В 20 километрах под поверхностью?

Профессор снова указал на экран.

— Даю вам слово, я старался как только мог, — произнес он, — но не могу убедить себя, что это может быть делом природы.

Я не знал, что ответить ему, а он, помолчав немного, продолжал:

— Я сделал это открытие 3 дня назад, пытаясь определить границы действия аппарата. Я мог бы спуститься и на большую глубину, но склонен полагать, что эта структура будет слишком плотной, чтобы луч мог пройти сквозь нее. Я обдумал с дюжину теорий, но в конце концов возвращаюсь к одной. Мы знаем, что на этой глубине давление должно достигать 8—10 тысяч атмосфер, а температура должна быть достаточно высокой, чтобы расплавить скалы. Однако нормальная материя, несмотря ни на что, состоит преимущественно из вакуума. Предположим, что там, внизу, существует жизнь — не органическая, разумеется, но основанная на частично уплотненной материи, в которой электронных оболочек осталось мало или совсем нет. Вы понимаете, о чем я думаю? Для таких существ даже сплошная скала на глубине 22 километров будет составлять не большее препятствие, чем для нас, например, вода… А мы и весь наш мир будем неосязаемыми, как призраки.

— Значит, то, что мы тут видим…

— Это город. Или что-нибудь в этом роде. Зная его размеры, вы можете оценить цивилизацию, смогшую его построить. Весь известный нам мир, все наши океаны, и материки, и горы — это лишь туманная оболочка вокруг чего-то, превышающего наше разумение.

Некоторое время никто из нас не говорил ни слова. Помню глубокое ошеломление, вызванное той мыслью, что я один из первых в мире людей, которым дано было узнать страшную правду, ибо я почему-то ни секунды не сомневался, что это правда. И еще — я размышлял над тем, как будет реагировать на оглашение этой правды остальное человечество.

Наконец, я прервал молчание.

— Если ваша теория верна, — сказал я, — то почему они… кем бы они ни были… никогда не вступали с нами в контакт?

Профессор поглядел на меня словно бы с жалостью.

— Мы считаем себя неплохими инженерами, — сказал он, — а каким образом мы могли бы контактировать с ними? Впрочем, я совсем не был бы так уверен, что контактов не было. Вспомните только обо всех этих подземных существах: о троллях, кобольдах, и всем прочем. Нет, это невозможно! Что это я болтаю? И все-таки картина достаточно впечатляющая.

Тем временем изображение на экране оставалось неизменным: сетка слабо светилась, издеваясь над нашим здравым смыслом. Я пытался представить себе улицы, и здания, и существ, которые там ходят, — существ, способных проходить сквозь раскаленные пласты, как рыба сквозь воду. Фантастично… И вдруг я осознал, в каких тесных пределах температур и давлений может существовать человек. Каприз природы — это мы, а не они: ведь почти вся материя, встречающаяся во Вселенной, имеет температуру в тысячи, а то и в миллионы градусов.

— И так, — неуверенно произнес я, — что нам делать?

Профессор взволнованно наклонился ко мне.

— Прежде всего нам нужно узнать гораздо больше, а все дело держать в абсолютной тайне, пока не получим уверенности. Можете ли вы представить себе, какая паника вспыхнет, если об этом узнают? Разумеется, рано или поздно истина откроется, но пусть это произойдет постепенно… Поймите, геологическая полезность моих работ становится теперь чем-то совершенно несущественным. Первая наша задача — построить сеть станций, чтобы исследовать размеры этой структуры. Я думаю, они будут располагаться через каждые 10–15 километров на север, но первую я поставил бы где-нибудь южнее Лондона, чтобы убедиться, как далеко она простирается. Все это предприятие нужно держать в такой же тайне, как и строительство первого радарного заграждения в конце 30-х годов. Я же, тем временем буду и дальше повышать мощность передатчика. Надеюсь, мне удастся еще больше сузить пучок и таким образом значительно улучшить фокусировку энергии. Но здесь возникнет множество трудностей технического характера, так что мне понадобится помощь в гораздо больших масштабах, чем ранее.

Я обещал приложить все усилия, чтобы получить эту помощь. Профессор Хэнкок выражает надежду, что министр в ближайшее время сможет посетить его лабораторию.

Пока посылаю фотографию экрана, правда, не такую четкую, как непосредственно наблюдаемое изображение, но все же составляющую несомненное доказательство, что наши наблюдения не были ошибкой.

Я хорошо знаю, что дотации, выделенные Компании межпланетных исследований, уже явились бременем для бюджета этого года. Нельзя сомневаться, однако, что даже проблемы межпланетных перелетов отходят на второй план перед необходимостью немедленно начать работы, связанные с описанным здесь открытием, могущим иметь самые неожиданные последствия как для мировоззрения, так и для дальнейших судеб человечества.

* * *

Я выпрямился и взглянул на Карна. Много подробностей я не понял, но общий смысл документа был вполне ясен.

— Да, — произнес я. — Это уже кое-что! Где снимок?

Он подал мне. Качество снимка оставляло желать лучшего, так как его пришлось скопировать множество раз, пока он дошел до нас. Но то, что на нем было изображено, не вызывало никаких сомнений, и я сразу его узнал.

— Они были хорошие ученые, — с изумлением сказал я. — Это Каластеон, нечего и спрашивать. Значит, мы в конце концов докопались до истины, хотя на это нам понадобилось 300 лет.

— Ты удивлен? — спросил Карн. — Подумай только, какие горы материалов нам нужно было переводить, и сколько понадобилось трудов, чтобы скопировать все, пока оно не испарилось!

Некоторое время мы сидели молча, размышляя о великой расе, памятники которой были у нас перед глазами. Только однажды (больше ни разу!) я выбрался наверх по большому каналу, проведенному нашими инженерами в Мир Теней. Это было потрясающее и незабываемое впечатление. Многослойный вакуум-скафандр сильно затруднял движения, и, несмотря на всю изоляцию, я ощутил окружающий меня невероятный холод.

— Как жаль, — задумчиво произнес я, — что, выбираясь туда, мы до конца уничтожили их. Это была мудрая раса, и мы многому могли бы от нее научиться.

— Едва ли нас можно упрекнуть, — возразил Карн. — В сущности, мы никогда не относились серьезно к предположению, что что-нибудь может существовать в этих кошмарных условиях, в почти полном вакууме и при температуре, близкой к абсолютному нулю. Ничего нельзя было поделать.

Но я не мог с ним согласиться.

— Мне кажется, это доказывает, что эта раса по разуму стояла выше нас. Как бы то ни было, моего деда высмеивали, когда он сообщил, что открытое им излучение, идущее из Мира Теней, имеет искусственное происхождение.

Карн провел щупальцем по документу.

— Мы несомненно пришли к источнику этого излучения, — сказал он. — Обрати внимание на дату: она на год предшествует открытию твоего деда. Очевидно, профессор выбил эту дотацию. — Он презрительно усмехнулся. — Наверное, для него было большим потрясением, когда он увидел, как мы вылезаем наверх прямо перед ним!

Я почти не слышал, что он говорит, так как меня вдруг охватило очень неприятное чувство. Я подумал о тысячах километров скал, лежащих под большим городом Каластеоном, все более плотных, все более горячих, все более близких к таинственному ядру Земли. И я снова обратился к Карну.

— Это совсем не смешно, — сказал я. — Теперь может наступить наша очередь.

Малькольм Джемисон

ЛИЛИИ ЖИЗНИ

Пробирка, звякнув, упала на пол. Из нее поднялась струйка едкого пара.

Паркс не обратил на это внимания и, схватившись за край стола, простонал:

— У меня с расписанием что-то случилось! Этот припадок должен был начаться только через час…

Новый пароксизм судорог не дал ему продолжать.

Максуэлл, не вставая с места, зорко пригляделся к нему, потом взглянул на часы. Было только 2 часа. Следующую инъекцию они должны были получить в 3. Тем временем припадок у Паркса все усиливался. Руки у него дрожали и вывертывались в конвульсиях, судорогах, и начинался крупный озноб, столь характерный для венерианской болотной лихорадки. Лицо у Паркса потеряло сходство с человеческим — теперь это была маска безумия и смерти с бессмысленным взглядом косящих, расширенных, как в бреду, глаз.

Максуэлл вздохнул, встал и отодвинул стул. Вскоре и с ним самим станет то же, что творится сейчас с Парксом. Он не спеша подошел к аптечному шкафчику, достал два блестящих шприца. Протянул руку к запасу лекарств и наполнил оба. Паракобрин не очень помогал, но ничего лучшего до сих пор не было известно. Он положил оба шприца у «стены плача» — железной перекладине, прочно вделанной в толстые столбики, — и подошел к Парксу, стонущему и корчащемуся у своего стола.

— Идем, старина, — ласково произнес он. — Придется пройти через это.

Паркс позволил отвести себя к месту, а долгая практика сделала остальное. Максуэлл ввел иглу и нажал поршенек, а Паркс стискивал перекладину так, словно хотел ее расплющить. Максуэлл глубоко передохнул. Теперь его очередь. Он засучил рукав и глубоко вогнал себе в вену янтарную жидкость.

В течение пяти бесконечных минут оба стискивали перекладину, извиваясь и всхлипывая от боли, пока адское снадобье пропитывало им тело, словно вся кровь у них превратилась в расплавленное железо или в смертельно-жгучую кислоту. А потом все кончилось. Судорожно сжатые пальцы ослабли, напряжение в мышцах исчезло, а прерывистый хрип снова превратился в дыхание.

— Я… больше… не выдержу… — пробормотал Паркс сквозь стиснутые зубы.

— Выдержишь, приятель, — мрачно отозвался Максуэлл — Мы всегда так говорим… а все-таки делаем укол. А иначе — ты знаешь?

— Знаю, — тихо произнес Паркс. — Без паракобрина судороги становятся непрерывными и всегда кончаются бешенством. А иначе можно применить петлю, прыжок с небоскреба или мгновенный яд.

— Ладно, а теперь вернемся к работе. Что было в той пробирке?

— Экспериментальный материал № 1104. Впрочем, все равно. Я израсходовал уже весь запас бальзамовой коры. Материала для повторения больше нет. Разве что Хоскинс раздобудет новую партию контрабанды.

— Ну, так не будем говорить об этом. Идем в зал. Может быть, препарат 1103 дал какие-нибудь результаты.

Паркс молча последовал за ним, постепенно снова овладевая собой. В следующий раз он опередит часы. Паракобрин никогда не бывает приятным, но его легче вспрыскивать, когда человек еще остается сам собой, когда припадок еще не начался.

Осмотр зала, как всегда, принес разочарование. Обезьяна в клетке еще корчилась в последних судорогах. Через 2–3 минуты она будет так же мертва, как и недвижная груда морских свинок в соседних отделениях. Последняя из разработанных формул снова не дала результатов. И 2/3 человечества по-прежнему будут мучиться, так как от болотной лихорадки до сих пор не найдено лучшего средства, чем паракобрин.

Максуэлл заглянул в другие клетки. Есть еще несколько обезьян и морских свинок, так что можно испробовать еще кое-какие, лекарства Нужно большое упорство, чтобы вести такие важные исследования. Неудачи, будь их хоть целая тысяча одна за другой, не имеют значения. Их нужно заранее предвидеть.

— Я думаю, — заговорил он, — мы должны сейчас…

— Я пойду открыть, — прервал его Паркс, услышав осторожный стук, — может быть, это Хоскинс.

Да, это был Хоскинс, межпланетный контрабандист. Он тащил тяжелую сумку и кисло улыбался.

— Дурные вести, джентльмены, — сказал он, опуская сумку на пол. — С Венеры вы больше ничего не получите. Патрули вокруг планеты утроены, усилен контроль на космодромах. Тони попался, так у него отобрали корабль вместе с контрабандой для вас. Его, разумеется, посадили под замок, а груз сожгли. Это значит, что у вас больше не будет ни бальзамовой коры, ни древесных клопов, ни туанги-туанги, ни дынь, ни вообще ничего. Шан Дхи бросил свое дело, так что я остался без покупателя. Ликвидирую бизнес. Ничего не поделаешь.

— У вас ничего для нас нет? — ошеломленно спросил Паркс. Он упорно держался теории, что противолихорадочную сыворотку можно получить только из какого-нибудь органического сырья, происходящего с Венеры, где находился первоисточник болезни. Естественных врагов вируса можно было найти только там. Но в последнее время с Венеры на Землю были завезены и другие болезни, и властям пришлось усилить запреты на вывоз оттуда. А без контрабандной доставки органического сырья руки у Паркса и Максуэлла были связаны.

— Есть только вот это. — Хоскинс раскрыл сумку. — Правда, это не то, что вы заказывали, но оно мне подвернулось, и я могу вам уступить. Это из храма томбовов, который Шан Дхи когда-то ограбил. В сущности, нужно бы отдать это в музей, но товар нечистый, а музеи слишком любопытны. Хотите взять?

Он сунул руку в сумку и извлек фигуру. Это был необычный образец темного нефрита, считаемого у диких томбовов священным камнем, и обработка была очень тщательной для этих дикарей. Фигурка изображала одно из древних божеств томбовов, смешное и круглое, сидящее на троне, сложив на животе толстые ручки. На шее у него было что-то вроде ожерелья из очень крупных жемчужин. На голове — венок из болотных лилий. Лилии росли и вокруг трона, и нефрит, из которого они были изваяны, окрашен каким-то лаком в зеленый цвет. Так же были окрашены и светло-желтые лилии.

— Шан Дхи говорил, что это томбовский божок здоровья из большого храма на болотах Ангра, где племена Ангра совершают свои оргии.

— Уфф! — содрогнулся Паркс. Те, кто видел этот томбовский обряд, говорили, что это зрелище не из приятных. — Нет, нам он, наверное, не пригодится.

— Так ли? — возразил, подумав, Максуэлл. — Бог здоровья, вы говорите? Гм… Мне вспомнилось, что у большинства томбовов не бывает болотной лихорадки, по крайней мере не бывало, пока там не появились наши колонисты. Может быть, это стоит исследовать. Сколько вы за него просите?

— Ничего, — ответил Хоскинс. — Вы были очень хорошими клиентами. Возьмите на память. Но вот этого, — он снова сунул руку в сумку, — я не мог бы отдать даром.

Он достал пригоршню красивых, радужно переливающихся шариков. Они были величиной с пингпонговский мячик и походили на мыльные пузыри — переливчатые, тонкие, хрупкие. Но когда Максуэлл взял один из них в руки, шарик оказался необычайно твердым, хотя и легким, как перышко, и сделанным словно из невероятно плотного хрусталя.

— Что это такое?

— Наверно, какие-нибудь драгоценности, — ответил Хоскинс. — Они из того самого храма. Шан Дхи говорит, что они были на шее у большого идола, словно ожерелье, а связаны между собою были пучками травы. У этого божка — такие же самые.

Максуэлл сосредоточенно разглядывал шарики. Хоскинс требовал тысячу за весь свой запас. Сумма была большая, но что значили деньги для людей, осужденных на страшную, медленную смерть. Шарики должны иметь какую-то связь с обрядами здоровья у томбовов, а дикий томбов, хоть и препротивная тварь, славится своим здоровьем. Болели и умирали только те из них, которые приобщались к цивилизации. Сомнительно, чтобы сами шарики обладали каким-либо лечебным действием, но они происходили из храма. Значит, они были каким-то символом и, возможно, путеводной нитью к раскрытию нужной тайны.

Максуэлл выдвинул ящик и высыпал туда блестящие шарики.

— Выпиши чек, Паркс. Поиграем в детективов.

Паркс, еще не опомнившийся после приступа болезни, молча кивнул.

Когда Хоскинс ушел, они достали шарики из ящика и внимательно осмотрели их. Потом распределили между собой работу и тотчас же приступили к ней.

Они провели всевозможные опыты, но результаты были, в общем, отрицательными. Шарики, в частности, были устойчивыми к кислотам, а твердыми настолько, что раздавить их было совершенно невозможно. Правда, Максуэллу удалось распилить один из них: шарик оказался пустым, и только, когда пилка прошла сквозь тонкую оболочку, раздался резкий свист заключенных в нем газов, уходящих наружу. Паркс поспешил взять образец вонючего продукта, но анализ его поставил в тупик. Органические газы на Венере отличались необычайно сложным молекулярным составом.

— Послушай, — крикнул ему Максуэлл, отрываясь от микроскопа. — Тут у меня образец опилок. Они совсем не кристаллические, строение у них явно клеточное. Шарики — это не минерал, но и не растительная или животная ткань, во всяком случае, такая, какую мы знаем. Попросту…

— Попросту они венерианские, — закончил со вздохом Паркс.

Все живое на Венере всегда было головоломкой для исследователя. Там не было четкой границы между флорой и фауной, а в некоторых случаях га и другая переплетались с минеральным царством. Развитие и метаморфоза солитера на Земле казались простыми, как размножение амебы, по сравнению с жизненными циклами на Венере. Парксу был известен один вид водяного муравья, — чтобы ограничиться только одним примером, — у которого оплодотворение происходило путем присасывания к коже угря, а потом муравей выходил на сушу и откладывал яйца. Из яичек вырастали расползающиеся кустики мха. Этим мхом питались странные, бесперые птицы, в кишечнике у них мох превращался в паразитов, по выделении наружу паразиты превращались в ползучих муравьев, потом у муравьев вырастали крылья, и они летели к океану в поисках угрей. И все это было типичным для Венеры примером сложного симбиоза: муравьи каким-то образом оказывались необходимыми для существования угрей, а потом и птиц — в качестве корма и в качестве пищеварительных ферментов. Ученые, исследуя эти проблемы, запутывались в лабиринте еще более сложных разветвлений.

Максуэлл и Паркс переглянулись, поняли друг друга.