Вижу зелёный!

Он пытался встать, но как только немного приподнимался, Толик толчком в грудь снова опрокидывал его.

—      Анатолий, пойдем! — донесся от дверей голос матери.

Толик снова опрокинул отца на диван, в несколько прыжков выскочил в прихожую, сорвал с вешалки пальто, выбежал на лестничную площадку и захлопнул дверь.

—      Куда теперь?

На площадку выходили двери еще трех квартир. Но не успели они постучать или позвонить в какую-нибудь из них, как одна приотворилась и в ней появилась голова соседки.

—      Нина Петровна, голубушка. Опять ваш буянит? Пойдемте скорее к нам.

Раздумывать и выбирать не приходилось: отец уже сопел по ту сторону двери, возясь с замком. Толик и мать последовали за пригласившей их соседкой. А та тараторила:

—      Вот, вешайте, Нина Петровна, сюда пальто и проходите в комнату, посидите у нас.

Толик только сейчас заметил, что у матери, как и у него, тоже в руках пальто, видно, и она, прежде чем выбежать, успела снять его с вешалки.

—      Может быть, в милицию позвонить? — предложила соседка. — Так Ваня сейчас позвонит.

—      Не надо, — устало возразила мать.

—      Ну как хотите. Только зря, голубушка, вы жалеете его. Он измывается над вами, как хочет, а вы все терпите.

За стеной раздался грохот. Мать вздрогнула.

—      Вот слышите? — кивнула соседка.

—      Давай, ма, и правда, вызовем милицию, — вступился и Толик.

—      Ну хорошо, вызывайте, — как-то безразлично согласилась мать и устало опустилась на стул.

—      Ваня, звони в милицию! — крикнула в соседнюю комнату своему мужу соседка.

Милиция приехала часа через полтора. Толик с соседкой встретили их на лестнице.

—      Все еще буянит? — деловито осведомился молодой милиционер с двумя звездочками на погонах.

—      Да вот с полчаса ничего не слышно. Видно, угомонился, — ответила соседка.

—      Уснул, наверное. Сейчас посмотрим. Ключи от квартиры у кого-нибудь есть?

Толик протянул ему ключ, который всегда лежал у него в кармане пальто. Лейтенант даже не стал рассматривать ключ, а сразу привычно, словно отпирал свою собственную квартиру, сунул его в замочную скважину. Ключ, сочно крякнув, повернулся, и лейтенант распахнул дверь.

—      Пройдемте, — пригласил он и первым шагнул в прихожую. За ним, оттеснив Толика, заторопилась соседка, а последним еще один милиционер, сержант. В дверях, ведущих из прихожей в столовую, лейтенант остановился и удивленно присвистнул: — Ну и дела! Настоящий погром!

Из-за его плеча Толику ничего не было видно, но лейтенант шагнул в сторону, высоко, по-журавлиному, поднимая ноги, выбирая, куда наступить, направился к столу, и Толик ахнул: весь пол был усеян разноцветными лоскутами и лентами: шерстяными, шелковыми, штапельными и даже клочками меха. В первую минуту Толик даже не сообразил, что это такое.

—      Как будто Мамай со своим войском прошел, — сказал сержант, последним зашедший в комнату.

—      Вот скотина, ну и скотина, — вздыхала соседка, поднимая то один лоскуток с пола, то другой, рассматривала их, расправляла и аккуратной стопочкой укладывала на стол. — И шубу порезал, и кофты, и платья. Это же надо, сколько зла таилось в человеке! Смотри-ка, даже белье — и то в клочки изорвал.

—      Наверное, вот ими работал, — лейтенант наклонился и поднял с пола тяжелые портновские ножницы. Он положил их на стол и вздохнул. — Придется протокол писать. Вы, гражданка, пригласите еще кого-нибудь в свидетели и потерпевшую позовите, а ты, сержант, давай-ка сюда этого «закройщика».

—      Мужа можно? — спросила соседка.

—      Что мужа? — не понял лейтенант.

—      В свидетели...

—      А-а, в свидетели. Конечно, можно.

Из другой комнаты сержант привел отца. Тот сонно моргал и тупо смотрел на дело рук своих. Взгляд его немного оживился, когда в комнате появилась мать. Он сжал кулаки и попытался приподняться со стула.

—      А ну, не балуй! — как на норовистую лошадь прикрикнул на него сержант, и отец послушно опустился на стул.

Протокол составляли долго и нудно. Лейтенант дотошно выспрашивал, когда и за сколько куплена вещь, процент ее изношенности. Мать отвечала неохотно, отец вообще молчал, и лейтенанту приходилось чаще обращаться к соседям.

И Толик удивлялся, насколько они были в курсе всех их покупок. Соседка называла и год, и месяц, а иногда даже и число. Закончив писать, лейтенант обратился к отцу:

—      Ну а все-таки, гражданин Коваленков, скажите, почему вы это сделали?

Отец косо из-под нависших бровей взглянул на мать и снова перевел взгляд на лоскуты, валявшиеся на полу.

—      Пускай ее новый муж одевает. А это я ей все покупал.

— Из ревности, значит, — заключил лейтенант.

—      Из-за какой ревности! — вскинулась соседка. — Из-за своей пьяной дури! — И, повернувшись к отцу, затараторила: — Постыдился бы и говорить: он ее одевал! Ай она сама не работала? Да она поболе тебя домой-то несла! Ты-то все на пропой да на пропой, а она все в дом да в дом.

Отец даже не взглянул на нее, вроде и не слышал. Лейтенант сложил протокол, сунул его в планшет и поднялся.

—      Ну что ж, сержант, бери этого «закройщика» и пошли. А вы, гражданка Коваленкова, — обратился он к матери, — пишите заявление в суд, его заставят уплатить все убытки.

—      А сейчас вы его куда? — спросила мать.

—      Будем оформлять на пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Отдохнете пока без него. — И так же, по-журавлиному высоко поднимая ноги, выбирая, куда ступить, он пошел к двери. За ним сержант повел все еще покачивающегося отца.

—      Ну вот и хорошо, ну вот и ладно, — успокаивающе погладила по плечу соседка мать Толика. — Хоть полмесяца спокойно без шума и скандала поживете. А там, бог даст, и совсем его посадят.

Мать промолчала.

—      Пойдем-ка домой, — одернул соседку муж. — Дай людям отдохнуть.

—      И правда, усните-ка, голубушка, полегче будет. Сон — он все лечит!

—      Пойдем, пойдем, — потянул ее муж.

Как только за ними захлопнулась дверь, мать, неожиданно для Толика, уронила голову на руки и заплакала навзрыд.

—      Что ты, что ты? Ну успокойся, ма-а, — утешал ее растерявшийся, не ожидавший этого, Толик. — Ну, купим все снова. Суд заставит его заплатить. Ну перестань!

Так же неожиданно, как и начала, мать перестала плакать.

—      Ничего-то ты, Анатолий, не понимаешь. Ведь двадцать лет с ним прожито. И любила его, и он меня... И счастливы были. А последние пять лет... Сначала прощала ему. А теперь больше не могу. Нет, не могу.

— И подавай на развод! Не нужен он нам такой! И без него проживем. Я работать пойду, десятый класс в вечерней школе кончу! Не пропадем!

—      Если бы только в этом дело было. Но ты прав, дальше так жить нельзя. Он не только мою, но и твою жизнь калечит, а этого ни простить, ни допустить я не могу!

—      И не прощай! Проживем и без него больно хорошо!

—      Конечно, сынок, проживем. И школу тебе бросать совершенно ни к чему, я пока в состоянии заработать на двоих. Ну, кое в чем ужмемся немного.

Толик не стал спорить, но про себя окончательно решил, что, если мать разойдется с отцом, он обязательно сразу же поступит на работу.

Мать вздохнула и поднялась.

—      Светает уже. Убраться да и на работу. Ты как, в школу-то пойдешь?

У Толика уже начинала болеть голова, не вся, а почему-то только левая половина, словно кто настойчиво и старательно вбивал в мозги гвоздь. Конечно, сидеть на уроках с такой головной болью будет нелегко, но и оставаться дома одному после всего того, что было, пожалуй, еще тяжелее.

И вот он сидит с больной головой уже пятый урок. А к домашним неприятностям добавились новые. Нет, двойка по алгебре его беспокоила не больше, чем, скажем, соседскую кошку полет американских астронавтов на луну, а вот разговор с Милой Головановой оставил в душе неприятную царапину. Но главное — отец, отец!

Толик попытался представить его веселым, ласковым — ведь был же он таким когда-то, был! — и не смог. Все закрывало злобно перекошенное лицо с мутно-пьяным взглядом.

Как давно это началось, Толик и не помнит. Пожалуй, лет пять-шесть назад. Ну да, он учился тогда в четвертом классе. Отец все чаще и чаще стал приходить домой навеселе, приносил ему шоколадку или горсть конфет. Мать встречала его хмуро, а он ласково обнимал ее за плечи и уговаривал:

—      Ну, не хмурься, Нинуша! Подумаешь, выпил немного с друзьями, беда какая!

Или оправдывался:

—      Ты же знаешь, какая у меня работа (он работал тогда прорабом в строительном управлении). Объект скоро сдавать, а тут то одного нет, то другого. Все приходится доставать, а без бутылки и гвоздя не выбьешь.

Сегодня он угощает, завтра — его. То с мастером выпьет, то с кладовщиком. Не раз ему говорила мать:

—      Смотри, Николай, достукаешься ты! Выгонят с работы.

А он только отмахивался:

—      В наше время новостроек такими специалистами, как я, не бросаются. А уволят — не хуже место найду.

Оба оказались правы. Толик уже в шестом классе учился, когда у отца на работе начались неприятности. Вскрылось, что некоторые дефицитные материалы: кафельную плитку, линолеум и саноборудование — строители пускали «налево». До суда дело не дошло, сумели как-то замять, а отца уволили, вернее, предложили уйти «по собственному желанию». Неделю не проходил отец без работы — приняли в другое управление: строительство везде большое, а строителей действительно не хватает. Отец еще посмеивался:

—      Ха, наказали! Да я теперь больше получаю, чем на прежнем месте!

Может быть, он и действительно получал больше, но домой приносил все меньше и меньше, а пьяным приходил все чаще и чаще. И в ответ на упреки жены уже не оправдывался, а резко огрызался:

—      Отстань! Надоела! Не маленький, сам знаю, что делаю. На работе морали читают и дома еще!

А потом начались скандалы. С дикими ругательствами, угрозами и, наконец, с побоями. Несколько раз Толику с матерью приходилось спасаться у соседей. И вот вчера...

Толик снова представил пол комнаты, весь усыпанный разноцветными лоскутками. Зачем отец это сделал? Кому и что хотел доказать? Правильно, вероятно, говорят, что пьяные иногда становятся невменяемыми, не соображают, что делают. Но теперь все. Еще ночью Толик понял, что терпению матери пришел конец, она твердо решилась на развод. И Толик был искренне рад этому решению. Рад за нее и за себя. По крайней мере, кончатся эти кошмарные ночные скандалы. А проживут они вдвоем не хуже, чем с отцом жили. Он пойдет работать, это решено. Говорил ему один знакомый парень, что в локомотивном депо принимают помощниками машинистов после девяти классов. Зарабатывают по сто пятьдесят рублей и больше, ездят на Потьму, Инзу или Пензу. Четыре часа туда, четыре обратно, а потом сутки свободные. А школу можно и в вечерней кончить, запросто!

Голова все еще болела, но уже поменьше. Толик настолько погрузился в воспоминания и размышления, что совсем забыл, что он сидит на уроке. Учитель уже несколько раз посматривал на него, но так как он не вертелся и дисциплины не нарушал, то и замечаний ему учитель не делал. Несколько раз на него посматривала внимательно Мила Голованова, но и ее взглядов он не замечал.

Наконец прозвучал звонок, и Толик очнулся. Это был последний по расписанию урок, все засобирались домой, но Толику не хотелось подниматься с парты. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Сзади стояла Мила. Она помолчала, видимо, собиралась с духом, а потом решительно начала:

—      Знаешь что, Толя, наверное, я не права. У тебя, видимо, действительно произошло что-то серьезное и... неприятное, да? Если можешь, извини меня.

Нет, ни удовлетворения, ни особой радости от этого Милкиного признания Толик не испытал. Просто было такое чувство, что кто-то ласковой рукой взял его за горло и вдруг сжал так, что перехватило дыхание и на глазах выступили слезы. Он знал, как, вероятно, нелегко далось это признание самолюбивой и немного строптивой Миле.

—      Ладно, чего уж там, — пробормотал он и махнул рукой. — И ты меня извини.

—      А сказать, что случилось, ты все-таки не можешь? Или не хочешь?

—      Не могу. Может быть, потом... Из газет узнаешь.

Толик и сам не знал, зачем сболтнул про газету. Так, сорвалось с языка само собой. Нет, ничего особенного он не имел в виду. Просто в местной городской газете время от времени на последней странице печатались объявления, что меняется двух- или трехкомнатная квартира на две однокомнатные, и все жители их небольшого города знали или, вернее, догадывались, что это кто-то просто разводится. Вот на такое объявление он и намекал. Но разве могла Мила додуматься до этого? Она удивленно посмотрела на него, хотела еще что-то спросить, но не решилась и отошла. Почти тут же у его парты вырос Сережка.

— О чем, милстив государь, изволили шептаться с прекрасной дамой?

— Не волнуйся, старик, совсем не о том, о чем ты думаешь. Просто продолжение воспитательного момента.

—      О, я волнуюсь только из-за боязни, что мой друг может пасть жертвой излишнего внимания общественности.

Голова еще побаливала, и Толику не хотелось состязаться дальше в острословии. Он промолчал. Сергей понял и сменил тон:

—      Потопали, старик.

—      Куда?

—      Лечиться.

Собственно говоря, Толику было все равно, идти ли куда или оставаться на месте. Он поднялся и пошел с Сережкой. Они вышли в коридор, потом спустились по лестнице на первый этаж, прошли через актовый зал и остановились около двери в кинобудку. Впрочем, она только называлась кинобудкой, а на самом деле давно уже перешла во владение участников школьной художественной самодеятельности и особенно эстрадного оркестра. Каждый «эстрадник» имел от нее свой ключ и, когда нужно было, пользовался этой кинобудкой, как своей комнатой. Кинобудка стала как бы своеобразным клубом старшеклассников: здесь они собирались в перемены и после уроков обсудить последние новости, посплетничать, а иногда и свести личные счеты. Здесь покуривали, особенно в слякоть и в морозные дни (в туалет мужчины-учителя иногда заглядывали, а в кинобудку почти никогда, да еще можно было в случае необходимости запереться изнутри), отсюда после школьных вечеров выносили по пять-шесть пустых бутылок из-под вина, а иногда и побольше.

Сережка, хотя и не играл в оркестре, но принадлежал к тем «избранным», у которых был свой ключ. Он отпер дверь, и они вошли. Толик огляделся. Бывал он здесь нечасто. И не потому, что его сюда не пускали. Совсем нет. Стоило ему захотеть, и сразу бы для него нашелся ключ. Ребята в школе, в том числе и десятиклассники, уважали его, частенько искали его дружбы, а порою и просто заискивали: еще бы, вратарь юношеской команды «Локомотив» — чемпиона республики! А не заходил он сюда просто потому, что ему нечего было здесь делать. Он не курил, в самодеятельности не участвовал, предпочитал заниматься спортом, сплетничать не любил, и прокуренный, спертый воздух этой маленькой клетушки был ему противен. Иногда он заглядывал сюда с компанией. А чтобы вот так вдвоем — в первый раз. Поэтому так внимательно и осматривал все в комнате.

Наверху в стене были прорезаны в актовый зал два маленьких окошечка. У стены стоял закутанный в черный чехол киноаппарат. Но пользовались им редко. В зале был плохой резонанс, и зрители с первой же минуты начинали вопить:

—      Сапожники!

Поэтому учителя предпочитали показывать кино в своих кабинетах, тем паче, что в каждом теперь тоже были темные шторы и кинопроекторы.

Три другие стены были совсем глухие, поэтому свет шел только от мощной, в двести пятьдесят свечей, электролампочки, но настолько запыленной, что светила она не ярче, чем двадцатипятиваттка в прихожей Толиной квартиры. Киноаппарат стоял на невысоком, сантиметров семьдесят, помосте. Рядом с ним, на этом же помосте, стоял электроорган «Электрон», предмет гордости эстрадного оркестра и зависти всех других школ. Чтобы приобрести его, все комсомольцы школы работали лето в совхозе, заработали пятьсот рублей. Вот на эти деньги и купили его и три электрогитары, которые висели здесь же, на стене.