- Я ему не сторож.

Весли состроил рожу.

- Говорю тебе как друг.

- Отстань.

- Не будь дураком, Кливленд. Ты наживаешь врагов.

- Да? - спросил Клив. - Назови хоть одного.

- Лауэлл, - сказал Весли мгновенно. - Второй Нейлер. Всех сортов. Они не любят таких, как Тейт.

- А какой он? - огрызнулся Клив.

Весли в виде протеста слабо хмыкнул.

- Я только попытался тебе рассказать, - произнес он. - Мальчишка хитрый, как долбаная крыса. Будут неприятности.

- Отстань ты со своими пророчествами.

Закон среднего требует, чтобы и худшие из пророков время от времени бывали правы: казалось, настало время Весли. Днем позже, вернувшись из Мастерской, где он развивал свой интеллект, приделывая колеса к пластиковым тележкам, Клив обнаружил поджидающего его на лестничной площадке Мейфлауэра.

- Я просил тебя присмотреть за Вильямом Тейтом, Смит, - сказал офицер. - А ты на это наклал?

- Что случилось?

- Нет, думаю, все-таки не наклал.

- Я спросил, что отучилось, сэр?

- Ничего особенного. На этот раз. Его просто отлупили. Кажется, Лауэлл сохнет по нему. Правильно? - Мейфлауэр уставился на Клива, но не получив ответа, продолжил: - Я ошибся в тебе, Смит. Я думал, обращение к крепкому парню чего-то да стоит. Я ошибся.

Билли лежал на своей койке с закрытыми глазами. Когда вошел Клив, он глаза так и не открыл. Лицо его было разбито.

- Ты в порядке?

- Да, - тихо ответил мальчик.

- Кости не переломаны?

- Я выживу.

- Ты должен понять...

- Послушай, - Билли открыл глаза. Зрачки его почему-то потемнели, или причиной тут было освещение. - Я жив, понятно? Я не идиот, тебе это известно. Я знал, во что влезаю, когда попал сюда. - Он говорил так, будто и в самом деле мог выбирать. - Я могу убить Лауэлла, - продолжил он, - а потому не мучайся зря. - Он на какое-то время замолчал, а потом произнес: Ты был прав.

- Насчет чего?

- Насчет того, чтобы не иметь друзей. Я сам по себе, ты сам по себе. Верно? Просто я медленно схватываю, но в это я врубился. - Он улыбнулся самому себе.

- Ты задавал вопросы, - сказал Клив.

- Разве? - тут же ответил Билли, - Кто тебе сообщил?

- Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня. Люди не любят тех, кто сует нос не в свои дела. Они становятся подозрительными. А затем отворачиваются, когда Лауэлл и ему подобные начинают угрожать.

При упоминании о Лауэлле лицо Билли болезненно нахмурилось. Он тронул разбитую щеку.

- Он покойник, - прошептал мальчик чуть слышно.

- Это как дело повернется, - заметил Клив.

Взгляд, подобный тому, что бросил на него Тейт, мог бы разрезать сталь.

- Именно так, - сказал Билли без тени сомнения в голосе. - Лауэллу не жить.

Клив не стал возражать, мальчик нуждался в такой браваде, сколь смехотворна она ни была.

- Что ты хочешь узнать, что суешь повсюду свой нос?

- Ничего особенного, - ответил Билли.

Он больше не смотрел на Клива, а уставился на койку, что была сверху. И спокойно сказал:

- Я только хотел узнать, где здесь были могилы, вот и все.

- Могилы?

- Где они хоронили повешенных. Кто-то говорил, что там, где похоронен Криппен, - куст с розами. Ты когда-нибудь слышал об этом?

Клив покачал головой. Только теперь он вспомнил, что мальчик спрашивал о сарае с виселицей, а вот теперь - про могилы. Билли взглянул на него. Синяк с каждой минутой делался темнее и темнее.

- Ты знаешь, где они, Клив? - спросил он. И снова то же притворное безразличие.

- Я узнаю, если ты будешь так любезен и скажешь, зачем тебе это нужно.

Билли выглянул из-под прикрытия койки. Полуденное солнце очерчивало короткую дугу на отштукатуренных кирпичах стены. Оно было сегодня неярким. Мальчик спустил ноги с койки и сел на краю матраса, глядя на свет так же, как в первый день.

- Мой дедушка - отец моей матери - был здесь повешен, - произнес он дрогнувшим голосом. - В 1937-м. Эдгар Тейт. Эдгар Сент-Клер Тейт.

- Ты, кажется, сказал, отец твоей матери?

- Я взял его имя. Я не хочу носить имя отца. Я никогда ему не принадлежал.

- Никто никому не принадлежит, - ответил Клив. - Ты принадлежишь сам себе.

- Но это неверно, - сказал Билли, слегка пожав плечами, и все еще глядя на свет на стене. Уверенность его была непоколебимой, вежливость, с которой он говорил, не делала его утверждение менее веским. - Я принадлежу своему деду. И всегда принадлежал.

- Ты еще не родился, когда...

- Это не важно. Пришел-ушел, это ерунда.

Пришел-ушел, удивился Клив. Понимал ли под этими словами Тейт жизнь и смерть? У него не было возможности спросить. Билли опять говорил тем же приглушенным, но настойчивым голосом.

- Конечно, он был виновен. Не так, как о том думают, но виновен. Он знал, кто он и на что способен, это вина, так ведь? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.

- Ты думаешь, он убил больше?

Билли еще раз слабо пожал плечами: разве в количестве дело.

- Но никто не пришел посмотреть, куда его положили покоиться. Это неправильно, так ведь? Им было все равно, мне кажется. Вся семья, возможно, радовалась, что он умер. Думали, что он чокнутый, с самого начала. Но он не был таким. Я знаю, не был. У меня его руки и его глаза. Так мама сказала. Она мне все о нем рассказала, видишь ли, прямо перед смертью. Рассказала мне вещи, которые никому и никогда не говорила. И рассказала мне только потому, что мои глаза..." - он запнулся и приложил руку к губам, будто колеблющийся свет на стене уже загипнотизировал его, чтобы он не сказал слишком многое.

- Что сказала тебе мать? - нажал Клив.

Билли, казалось, взвешивал различные ответы, перед тем как предложить один из них.

- Только то, что он и я были одинаковы в некоторых вещах, - сказал он.

- Чокнутые, что ли? - спросил полушутя Клив.

- Что-то вроде того, - ответил Билли, все еще глядя на стену; он вздохнул, затем решил продолжить признание: - Вот почему я пришел сюда. Так мой дедушка узнает, что он не был забыт.

- Пришел сюда? - спросил Клив. - О чем ты говоришь. Тебя поймали и посадили. У тебя не было выбора.

Свет на стене угас, туча заслонила солнце. Билли взглянул на Клива. Свет был тут, в его глазах.

- Я совершил преступление, чтобы попасть сюда, - ответил мальчик. Это был осмысленный поступок.

Клив покачал головой. Заявление казалось абсурдным.

- Я и раньше пытался. Дважды. Это отнимает время. Но я здесь, разве не так?

- Не считай меня дураком, Билли, - предостерег Клив.

- Я и не считаю, - ответил тот. Теперь он стоял. Казалось, он почувствовал облегчение; что рассказал эту историю, он даже улыбался, будто бы испытующе, когда сказал: - Ты был добр ко мне. Не думай, что я этого не понимаю. Я благодарен. Теперь... - он посмотрел в лицо Кливу, перед тем как сказать: - Я хочу знать, где могилы. Найди их, и ты больше не услышишь ни одного писка от меня, обещаю.

Клив почти ничего не знал ни о тюрьме, ни о ее истории, но он знал тех, кто это мог знать. Был человек по прозванию Епископ, столь хорошо известный заключенным, что имя его требовало определенного артикля, - этот человек частенько бывал в Мастерской в то же время, что и Клив. Епископ находился то в тюрьме, то за ее стенами в течение своих сорока с чем-то лет, в основном за всякие мелочи, и со всем фатализмом одноногого человека, который изучает монопедию пожизненно, стал знатоком тюрем и карательной системы в целом. Мало что почерпнуто было из книг. Большую часть своих знаний он по крупицам собрал у старых каторжников и тюремщиков, которые часами могли беседовать, и постепенно он превратился в ходячую энциклопедию по преступлениям и наказаниям. Он сделал это предметом торговли и продавал свои бережно скопленные знания в зависимости от спроса то в виде географической справки будущему беглецу, то как тюремную мифологию заключенному-безбожнику, ищущему местное божество. И сейчас Клив отыскал его и выложил плату в табаке и долговых расписках.

- Что я могу для тебя сделать? - поинтересовался Епископ. Он был будто сонный, но не болезненно. Тонкие, словно иголки, сигареты, которые он постоянно скручивал и курил, казались еще меньше в его пальцах мясника, окрашенных никотином.

- Мне бы хотелось знать о здешних повешенных.

Епископ улыбнулся.

- Такие славные истории", - сказал он и стал рассказывать.

В незамысловатых деталях Билли был в основном точен. В Пентонвилле вешали до самой середины столетия, но сарай давно был разрушен. На его месте Отделение для наказанных условно и содержащихся под надзором в блоке Б. Что до россказней о криппеновских розах, и это недалеко от истины. В парке, перед хибаркой, где, как сообщил Кливу Епископ, располагался склад садовых инструментов, был небольшой клочок травы, в самом центре которого цвел кустарник, посаженный в память доктора Криппена, повешенного в 1910 (говоря об этом, Епископ признался, что здесь не может определить точно, где правда, где выдумка).

- Там и есть могилы? - спросил Клив.

- Нет, нет, - ответил Епископ, одной затяжкой уменьшив свою крошечную сигарету наполовину. - Могилы находятся вдоль стены, слева за хибарой. Там длинный газон, ты его должен знать.

- Надгробий нет?

- Абсолютно никаких. Никаких меток. Только начальник тюрьмы знает, кто где похоронен, а планы он, наверное, давно потерял. - Епископ нашарил в нагрудном кармане своей робы жестянку с табаком и принялся сворачивать новую сигарету с таким умением, что и не смотрел на руки. - Приходить и оплакивать не разрешается никому, понимаешь. С глаз долой, из сердца вон, вот именно. Конечно, тут причина серьезная. Люди забывают премьер-министров, а убийц помнят. Пройдешь по тому газону, и всего в шести футах под тобой находятся некоторые, из самых отъявленных, что украшали когда-либо эту зеленую и приятную землю. А ведь даже креста нет, чтобы отметить место. Преступно, а?

- Ты знаешь, кто там похоронен?

- Несколько очень испорченных джентльменов, - ответил Епископ, словно нежно журил их за совершенное зло.

- Ты слышал о человеке по имени Эдгар Тейт?

Епископ поднял брови, его жирный лоб прорезали морщины.

- Святой Тейт? Да, конечно. Его не просто забыть.

- Что ты о нем знаешь?

- Он убил жену, потом детей. Орудовал ножом так же легко, как я дышу.

- Убил всех?

Епископ вставил свеженабитую сигарету в толстые губы.

- Может, и не всех, - сказал он, щуря глаза, словно хотел припомнить какие-то детали. - Может, кто из них и выжил. Думаю, дочь, должно быть... Он пренебрежительно пожал плечами. - Я не силен запоминать жертвы. Да и кто силен? - Он уставился на Клива ласковыми глазами. - Чего ты так интересуешься Тентом? Его повесили до войны.

- В 1937-м. Уже порядком разложился, правда?

Епископ предостерегающе поднял указательный палец.

- Э, нет, - сказал он. - Видишь ли, земля, на которой построена эта тюрьма, имеет особые свойства. Тела, в ней похороненные, не гниют так, как повсюду".

Клив кинул на Епископа недоверчивый взгляд.

- Это правда, - запротестовал толстяк. - У меня есть точные данные. И поверь, когда бы они ни выкапывали тело из земли, его всегда находили почти в безупречном виде". - Он воспользовался паузой, чтобы прикурить сигарету, сделал затяжку и теперь выпускал изо рта дым вместе со словами: - Когда придет на нас конец света, добрые люди из Мэрилбоун и Кэдмен Тауна поднимутся - гниль да кости. А грешники, те поскачут к Страшному Суду такие свеженькие, как будто только что родились. Представляешь? - Это превратное суждение восхищало его, широкое толстое лицо чуть ли не светилось от удовольствия. - Эх, - задумчиво произнес он, - кого-то назовут испорченным в то прекрасное утро?

Клив так никогда и не узнал в точности, как Билли попал в садоводческий наряд, но он это сделал. Возможно, он обратился прямо к Мейфлауэру, который убедил вышестоящее начальство, что мальчику можно доверить работу снаружи, на свежем воздухе. Как бы то ни было, он что-то придумал, и в середине недели, когда Клив узнал, где находятся могилы, Билли оказался снаружи. Холодным апрельским утром он стрит газон.

То, что произошло в тот день, просочилось по тайным каналам приблизительно ко времени отдыха. Клив услышал рассказ из трех независимых источников. Отчеты были окрашены по-разному, но явно походили друг на друга.

В общих чертах говорилось следующее: садоводческий наряд, четыре человека под присмотром тюремщика, двигался вокруг блоков, приводя в порядок газоны, выпалывая ненужную траву и готовя все к весенней посадке. Охрана была не на высоте, прошло две или три минуты, прежде чем тюремщик заметил, что один из подопечных тихонько ускользнул. Подняли тревогу. Однако далеко искать не пришлось. Тейт и не пытался убежать, а если и пытался, то припадок особого рода разрушил его планы. Его обнаружили - и тут версии значительно расходятся - на газоне у стены, Тейт лежал на траве. Некоторые утверждали, что лицо его было черным, а тело завязано узлом, язык почти откушен, другие утверждали, что его нашли лежащим вниз лицом, он разговаривал с землей, всхлипывал и что-то клянчил. Сделали вывод - мальчик лишился рассудка.

Сплетни поставили Клива в центр внимания, что ему очень не нравилось. Весь следующий день ему не выдалось ни одной спокойной минуты, люди хотели знать, каково жить в камере вместе с чокнутым. Но по словам Клива, Тейт был идеальным сокамерником, спокойным, нетребовательным, безусловно вменяемым. Ту же историю он рассказал и Мейфлауэру, когда на другой день его допрашивали с пристрастием, позднее повторил ее тюремному врачу. Он и не заикнулся об интересе Тейта к могилам и стал присматривать за Епископом, требуя, чтобы и тот молчал. Епископ согласился подчиниться при условии, что в свое время ему расскажут все и во всех подробностях. Клив пообещал. И Епископ, как и приличествовало его гипотетическому духовному сану, свое слово сдержал.

Билли отсутствовал в загоне два дня. А тем временем Мейфлауэр был отстранен от обязанностей дежурного по этажу. На его место из блока Д перевели некоего Девлина. Слава шла на шаг впереди него. Казалось, он не одарен глубоким состраданием. Впечатление подтвердилось, когда, в день возвращения Билли Тейта, Клива позвали в кабинет Девлина.

- Мне говорили, что вы с Тейтом близки", - заявил Девлин. Лицо его было тверже гранита.